Жанр: Драма
Вальсирующие, или похождения чудаков
...е хотел
ждать этого пресловутого, сомнительного дела, о котором я ему говорил по вечерам перед
сном. Его терпение было на исходе. Он хотел, чтобы я отвез его к шлюхам в Нант.
- Забудь. Надо беречь бабки, - ответил я.
- Тогда давай закадрим какую-нибудь няньку. Черт возьми! С нашим-то классом!
- Валяй. Иди. Держи тысячу франков...
- Что мне делать с такими деньгами? Я даже не смогу сводить малышку в кино...
Вот почему я уступил. Чтоб он успокоился. Я даже дал ему нажраться вволю. Мне тоже
надоело питаться бутербродами. Мы заказали хорошенького лангуста. Каждому двух. С белым
вином. А затем, слегка покачиваясь, пошли наверх. Никто нас ни о чем не спросил. Только
заполнили какую-то анкету.
Там были две комнаты. Одна для нас, другая, рядом, бог знает для какой сучки во время
течки, которая мешала нам спать до рассвета. Она не закрыла пасть всю ночь. Словно через нее
проходили по очереди все портовые рабочие. Так она стонала, кричала, пыхтела. Я не говорю о
дожде, который хлестал по стеклам, о завываниях ветра, со свистом проносившегося над
портом, о стучащей черепице и часах на церкви, отбивавших каждые четверть часа. Лишняя
доза принятого муската превратила наши головы в резонирующий горшок. Все грохотало
вокруг нас. Мы стучали зубами от холода, прижавшись друг к другу на небольшой кровати,
которая тоже скрипела при каждом нашем движении. Приходилось держать себя в руках.
Блеявшая в соседней комнате баба выражалась на местном диалекте. Мы не понимали ни слова,
но ее голос был красноречивее слов. Ее так и раскачивало во все стороны. "Животное, -
говорил я себе. - Грязное животное". Какая-нибудь прислуга с обкусанными ногтями.
Которую можно вывернуть, как перчатку. Готов поклясться, что она даже носков не сняла.
Пьеро, как собака, тихо вздрагивал на моем плече, я гладил его по головке.
Я всегда мечтал о серьезной, хорошо воспитанной девушке, которая стала бы принимать
нас в кругу семьи, познакомила со стариками. Я мечтал о девушке, которая отказалась бы
отдаться с ходу и у которой удалось бы сорвать поцелуй только на качелях. Точнее, я мечтал о
двух сестрах, именно это было нам нужно. Младшей - для Пьеро и старшей - для меня.
Первая была бы шаловлива, с завитушками волос на шее. Мне же досталась бы другая, за
которой я стал бы ухаживать. Но она осторожна и настроена ностальгически из-за первой
неудачной любви к погибшему в горах студенту. Мы будем разговаривать о нем в лесу, собирая
грибы. Я полюблю этого мальчика, как брата, этого Шарля или Дидье, которому так нравилось,
сидя в засаде, фотографировать серн. Она покажет мне его снимки закатов в ландах, дивных
вершин и ледопадов, а также собственную фотографию этого Шарля или Дидье, улыбающегося
и загорелого, в трико из жаккардовой ткани. С какой стати, думал я, мы обречены любить
только прислуг, девушек сомнительной репутации, таких же неудачниц, как и мы, всяких
парикмахерш, официанток из ресторана, обязанных подкладываться под хозяина, чтобы
доставлять ему удовольствие, которые спят в пристройке и которых выгоняют за плохо
набитую трубку, которые встают раньше всех, сами стирают белье и выходят из тюрьмы
неузнаваемыми? Почему?
В шесть мы были уже на ногах. Дождь продолжал идти. Мы обулись и спустились вниз,
так и не увидев бабу, которая, должно быть, спала перед уходом на работу. Мы выпили соку и
бегом отправились к машине, чтобы установить капот. Тулуза. Мы думали о Тулузе. Жизнь -
говенная штука. Хотелось все послать к черту!
Ну надо же, она выбрала именно это утро, чтобы покинуть тюрьму! А мы так и не успели
найти ничего подходящего для приема. Небо послало нам испытание. Эта сучья администрация
тюрьмы могла бы продержать ее еще несколько дней. Что она подумает? Мы будем наверняка
выглядеть мудаками, не сумевшими подготовиться к празднику! Она с полным правом
рассердится. Не поверите, но, честное слово, я почувствовал страх.
Полно! - сказал я себе. - Спокойно! Спокойно!.. Увидим... Прибегнем к импровизации.
У нас нет причин паниковать. В крайнем случае ее можно будет отвезти переночевать на
побережье в один из домиков. За отсутствием лучшего могла бы подышать морским воздухом.
Начиная от Киберона и до мыса Фреель мы тщательно обработали 57 домиков. Все проверив,
завели на каждый карточку, в которую заносили все подробности - сколько комнат, есть ли
раздельный санузел, каков вид из окна, имеются ли соседи...
А дождь все шел!
Но старикам с их шарами было все равно. От дождя они спасались под черными зонтами.
В этот день они снова вырядились, как на праздник.
В 9.15, побросав шары, все торжественно повернулись в сторону тюрьмы. Этот момент
стал важной точкой отсчета.
Она вышла приблизительно в половине десятого... Точнее не сказать, ибо мы ее не сразу
увидели, хотя были на стреме, не отрывая глаз от бинокля. Но видимость из-за дождя была
скверная. На окнах бистро застыла влага. Да еще приходилось прятать бинокль, чтобы не
вызывать подозрений... Возможно, она пыталась выскользнуть так, чтобы ни Пьеро, ни я, ни
оба вместе не заметили ее... К тому же мы все время сморкались (помнится, простыли после
поездки в машине без капота). Внезапно говорю Пьеро: "Эй, там перед воротами кто-то есть!..
Бабешка!"
По правде говоря, мы ее не заметили потому, что она сливалась с цветом стен и была не
видна на фоне серых камней тюрьмы. Сама была такая же серая, незаметная, словно
привидение, в легком летнем платье без рукавов. Это платье никогда не имело формы, а тут под
потоками дождя выглядело еще более бесформенным. Не платье - картинка! Серое. Серыми
были ее редкие волосы, серым - поблекшее лицо цвета забвения. Но "серое" - еще не то
слово. Точнее сказать - поблекшее. Поблекшее, бесцветное, прозрачное. Выделялась она лишь
благодаря маленькому металлическому солдатскому чемодану, чуть менее серому, чем все
остальное, но который не блестел из-за отсутствия солнца.
- Какая-то она несуразная, - говорит Пьеро, смотря в бинокль.
Да, конечно, это не была женщина нашей мечты, на которой хотелось бы на секунду
задержать свой взгляд. Но взгляд - штука мимолетная. На ней бы он действительно не
остановился. И вместе с тем это не была уродина. Скорее, какая-то неприметная женщина! Но я
продолжал смотреть на нее. И старики под черными зонтами тоже. Как загипнотизированные.
Один Пьеро выглядел надутым.
- А я нахожу ее красивой, - отвечаю. - Очень. Ничего не поделаешь.
Она стояла неподвижно. С голыми руками. Туман окружил ее, и мне почудилось, будто
она плывет над землей - такой казалась щуплой на фоне огромного здания. Думаю, так
возникает любовь с первого взгляда.
Я положил деньги на стол, чтобы уйти в любую минуту. Когда же она спустилась с
тротуара, сказал Пьеро: "Пошли. Сейчас она перейдет площадь".
Встаем. Идем. Она появляется на площади, обсаженной пристально рассматривающими
ее стариками. И, внезапно обнаружив их, с беспокойным видом замирает. Незаметно подойдя к
ней, мы располагаемся между двумя ивами. И ждем. Подходит один старикан и предлагает ей
укрыться под своим зонтом. Та никак не реагирует. То же самое делает другой старичок.
Теперь над ее головой два зонта. Похоже, это ее совсем парализовало. Но нет - начинает
двигаться. Оба зонта следуют за ней. К ним хочет приблизиться третий и жестом выражает
желание нести ее чемодан. Она отказывается и перекладывает его в другую руку. И движется
мелкими нерешительными шажками. У нее вид оперированной, которую слишком рано
поставили на ноги. Не видя нас, она направляется в нашу сторону, оглядываясь на стариков,
напоминающих потешных часовых, стоящих вокруг по стойке смирно. Но тут она
обнаруживает нас. И замирает на месте. В шоке рассматривает нас. Ее глаза словно проникают
в нашу душу. Уж не покраснел ли я? Проходят секунды. Я нахожу в себе силы улыбнуться ей.
И тут она пускается наутек.
- Она психованная, - говорит Пьеро.
- Мы не меньше, - отвечаю.
Постоянно оглядываясь, та продолжает бежать. Даем ей фору и только после этого
отправляемся следом. Застегиваем воротники наших английских плащей. Засунув руки в
карманы, большими шагами стараемся догнать ее. Ей страшно. Переходит на другой тротуар.
Все это предельно глупо. Мне становится неловко. К тому же чувствую, как весь вымок. Вода
затекает за воротник, струится по шее. Женщина стремительно уходит вперед.
- Это не иначе как чемпионка Николь Дюкло, - говорит Пьеро. - Я и не знал, что ее
посадили.
Едва мы приближаемся к ней, как она ускоряет шаг, спотыкается, слышно, как тяжело
дышит. Дома поредели, скоро начнется пригород... Надоело! Быстро догоняю ее и хватаю за
руку. Одни кости.
- Стойте! - говорю ей. - Вы устали. Зачем бежать? Это глупо.
Вся дрожа, она смотрит на нас - я это чувствую по руке.
- Вам же холодно, - продолжаю. - Незачем тут оставаться. Вы совершенно промокли.
Еще простудитесь... Набросьте-ка плащ моего друга... Где ты, Пьеро?
Тот чихает.
- Что вы хотите? - спрашивает она.
- Ничего! Вам помочь.
- Почему?
- Просто так! Мы видели, как вы вышли, и подумали...
- Кто вы такие?
- Никто! Два друга! Всё!
- Оставьте меня...
Она садится на дорожную тумбу, поставив чемодан между ногами. В грязь. И ни за что не
хочет взять плащ Пьеро, отталкивает, даже не глядя на него. У того огорченный вид.
- Оставьте меня в покое!.. - Она почти умоляла...
Наступила пауза. Промчался тяжеловоз. Она подняла голову и закричала: "Ну разве
трудно оставить меня в покое? Именно сегодня!" Ай! Как сейчас вижу ее искривленный рот,
обезображенное лицо, в нем куда больше отчаяния, чем гнева. Что-то такое, что, как бы
соединив все виды отчаяния и озлобления, вырывается из-под земли, подобно гейзеру...
Впервые в жизни я убедился, что принадлежу к цивилизованной части общества...
- Сходи за машиной, - говорю Пьеро, который смотрит на меня с ужасом. - И бегом!
Он убегает, натягивая на ходу плащ.
Я остался с ней один... Присел у ее ног, взял за руки. Она их отнимает. Ладно... Стараюсь
говорить с ней как можно мягче.
- Мадам, послушайте. Не надо нас бояться. Просто вам нельзя оставаться с голыми
руками, без плаща, без зонта под дождем... Мы вас отвезем... Куда скажете.
- Не знаю...
- У вас есть деньги?
- Пятьдесят франков...
- Есть кому позвонить?
- Нет.
Она с отсутствующим видом смотрела на меня, словно пытаясь увидеть что-то на моей
спине. Я казался сам себе прозрачным. У нее были огромные серо-зеленые с лазурным
оттенком глаза, сейчас опущенные. Я словно погружался в темную, неподвижную воду.
Полный горечи рот казался тоже опущенным. Все у нее было опущено. Ее лицо представляло
собой результат необратимого усыхания плоти, которая удерживалась на костях только сеткой
морщин. Седеющие пряди волос прилипли ко лбу. На лице было лишь несколько непонятных
пятен и какая-то синька на ресницах. А я как зачарованный продолжал с ней разговаривать,
импровизируя, мямля, упорно добиваясь того, чтобы растопить безразличный ко всему айсберг.
- Я мог бы вам рассказать что угодно, - говорю. - Наболтать всякой всячины. Скажем,
о том, кто я есть, не знаю, скажем, что я журналист... Вот именно! Что я веду расследование о
положении в тюрьмах, что-то в таком роде... Это нетрудно... Так нет, я не стану болтать зря! Я
никто! Ровным счетом никто!
- Тогда что вам нужно?
- Я уже сказал.
- Да, но почему именно я? Почему вы хотите мне помочь?
- Разве я не имею права помогать тому, кому хочу и когда хочу?
- Я вам не доверяю!
- Да черт побери, мой приятель сейчас вернется с машиной, в ней тепло, мягкие сиденья
и все такое. Мы позаботимся о вас!
- Мне надоело, что обо мне заботятся.
- Но... Однако... Вам надо переодеться. У вас в этом чемоданчике есть что надеть?
- Нет...
- Вот, сами видите! Ни денег, ни одежды... Плохое начало...
- Мне дали адрес...
- Бюро по переподготовке?
- Что-то в этом роде...
Я пожал плечами.
- Это несерьезно, - мягко говорю. - Все, что вам дадут, - это тарелка супа и три
адреса католических предпринимателей. Вас мило примут их дамы... С нежными голосами...
Почтенного возраста... За чашкой чая... И станут задавать кучу вопросов, не желая ни на
минуту как-то обидеть. И вам все равно придется рассказать свою историю от А до Я, отвечая
на "почему", "каким образом", "как это случилось" - обо всех подробностях дела... А
бабешка, принимающая вас в своем салоне... с пианино... цветами, будет слушать вас
внимательно, скрестив руки на коленях... Тихо покачивая чепцом, полная сочувствия,
доброжелательства, не скрывая даже чуточку возмущения, узнав, как поступают с бедными
девушками... Вы услышите временами "бедняжечка", и это будет звучать как рефрен... Все
идет как по маслу, они вас берут на испытательный пятнадцатидневный срок, чтобы вы успели
привыкнуть к месту сторожихи, женщины для поручений или еще чему-то. Вы наброситесь на
работу, но вас ожидает жестокое разочарование. Мокрая от пота, вы будете стараться - лишь
бы угодить, лишь бы угодить... Но что произойдет через неделю? В доме внезапно пропадает
какой-то предмет... Подсвечник... Часы... Немного белья... Авторучка малыша... Тогда вас
призывает мадам, она хочет поговорить с вами о разных вещах и со всякими извинениями,
принимая во внимание, сколько вы пережили, станет взывать к вам, чтобы вы ее поняли. К
вашему здравому смыслу. А потом самым деликатным образом пояснит, что они, конечно,
очень огорчены, но в округе болтают... и если бы все зависело только от нее, то не было бы
проблем, но ее муж занимает такое положение... Понимаете? Да, мадам, конечно, мадам, я
понимаю... Вы здорово все понимаете... Никогда еще все не было так понятно. И вам все
настолько ясно, что вы даже не пытаетесь оправдаться. Вам отлично известно, что это
бесполезно и что куда бы вы ни пошли, там всегда найдутся Мадлен или Жак, шофер или
кухарка, которые, пользуясь вашим прошлым, станут набивать себе карманы.
Тогда эта дуреха сунет вам немного денег, по-быстрому, словно сто франков жгут ей
руку... может быть, двести, к чему мелочиться? Ей же хочется жить со спокойной совестью!..
Держите, малышка... Удачи вам... Заходите без страха... Если возникнут проблемы, не
оставайтесь одна, вам не следует оставаться в одиночестве, наш дом всегда открыт для вас, мы
сохраним самые лучшие воспоминания о вас... Устройте себе отпуск... Вы поели? Вы пришли
в себя?.. Она вручает вам даже рекомендательное письмо. Очень лестное... Вы благодарите
даму: спасибо, мадам, спасибо за все. На всякий случай спрашиваете, есть ли у нее друзья,
которым... Она поднимает глаза к небу... Говорит: "бедняжка", еще "бедняжка", если бы вы
знали людей!.. Когда они узнают, откуда вы вышли... Запомните, не все такие, как мы... У
мужа связи, но вам этого не понять... Она знаком поясняет, какие это высокопоставленные
люди, какие шишки. Так вот, ее мужу приходится, в его положении это совершенно
необходимо... И вы уходите на цыпочках, благодаря тысячу раз, и уже никогда не позвоните в
эту дверь, вам известно, что она всегда будет закрыта для вас и что сменившая вас прислуга или
сторожиха неизменно ответят: "Мадам больна. Мадам на каникулах". Вам ничего не остается,
как уничтожить рекомендацию. Но если бы вы остались у них, ничего бы не выиграли, кроме
ссадин на руках от мойки посуды, чистки сортиров и стирки белья!
Я совершенно выдохся от этой длинной речи... Дождь продолжал поливать нас как из
ведра. Ручьи так и стекали с наших волос. Моя беглянка, вся в потеках, напоминавшая
водосточный желоб, смотрела на меня. Промокшее платье прилипло к телу. Было видно, как
выступают худенькие и острые плечи. Хрупкие вены бились на запястье. Чулок на ней не было.
Острые коленки почти трогали меня. Мне хотелось согреть их руками.
В конце концов она заговорила:
- Я согласна с тем, что вы сказали.
Улыбаюсь ей:
- Сами видите...
- Но мне интересно знать, что предлагаете взамен...
- Все! Мы с другом поступаем в ваше распоряжение. У нас есть машина и деньги. Вот
они (вытаскиваю купюры и сую ей под нос, но она даже не смотрит на них). Перед вами два
типа, которые ждут ваших приказаний.
Она тоже улыбается:
- А не слишком ли это?
О, я едва не выложил все, что думаю (да катись ты, дерьмо, чего цирк устраиваешь? Разве
мы не ведем себя классно? Разве ты найдешь таких, как мы, которые предлагают кучу денег,
по-простому, без показухи, ты давно смотрела на себя в зеркало?), когда услышал, что позади
меня остановилась машина со знакомым мотором. Я оборачиваюсь - "диана"? С Пьеро? Нет, в
машине двое, опускается стекло. Чья же это рожа расплывается в улыбке?..
- У вас неприятности? - спрашивает бабенка.
Я неловко встаю... Она смотрит на меня как-то странно, и ее парень за рулем тоже...
- Нет, - отвечаю. - Спасибо. Вы очень любезны... У нас маленькая авария... Ничего
страшного, большое спасибо.
Те смотрят друг на друга... Затем вокруг, на обочину, дорогу впереди, сзади, они ищут
машину и не находят. Нет машины, и это их сбивает с толку, весь строй их мыслей поколеблен.
Я чувствую, как четыре глаза подобно прожекторам впиваются в меня.
- У вас авария? - повторяют они.
- Да, - отвечаю. - Безделка...
- Но... Где ваша машина?
- В гараже...
В их глазах опять беспокойство:
- А вы... Вы тут... Под дождем?
Я сую руку в плащ, стараясь не торопиться и не поступать поспешно.
- Спасибо, дамы-господа... Все действительно в порядке...
Но те продолжают упорствовать.
- А ваша дама? Ей неохота укрыться?
Да, этой старой скотине охота, и она пользуется случаем, чтобы встать и подобрать
чемодан. Удерживаю ее за рукав. Ничего не поделаешь, приходится вытащить пушку.
- А ну сваливайте побыстрее, - спокойно говорю им.
Они безропотно отъезжают, не требуя дополнительных объяснений. Парень так
торопится, что запутывается в педалях, в скоростях, жмет на газ и дает задний ход. Машина
чихает, я не могу удержаться от смеха... Женщина рядом тоже смеется. Я чувствую, как
напряглась ее рука... Она смотрит на меня, я на нее... И тут уж мы оба не можем сдержать
сумасшедший смех. Господи, как легко становится от этого! Отдаю ей револьвер.
- Держите. Оставьте его себе. Но поехали вместе...
Она засовывает его в сумку на перевязи.
- Он заряжен?
- Да.
Счастливый, улыбаюсь ей... А тут подъезжает и наша "диана", на сей раз с Пьеро...
Открываю дверцу, чтобы она села... "Нет, я лучше сзади". Как угодно. Она усаживается, и я
мягко закрываю дверцу. Сажусь рядом с Пьеро.
- Давай в объезд, - говорю. - Поехали назад. Тут к нам привязались какие-то типы. -
И рассказываю. Он хохочет.
- Когда они нужны, эти придурки ни за что не остановятся, - говорит он.
Снова катим. Проезжаем всюду одинаково мерзостные пригороды. В машине все молчат.
Краем глаза вижу, как наша гостья достает револьвер и проверяет, действительно ли он
заряжен. Сухой щелчок вставленной обоймы. Пьеро привскакивает и оборачивается. Ну и
балда!
- Следи за дорогой, - говорю ему. - Врежешься в тротуар!
- Она вооружена?
- Да нет, кретин! Не бойся... Спокойно! Это наш пистолет!
- Что? - И внезапно тормозит.
- Ну и что такого? Я отдал ей, чтобы она успокоилась. Теперь она нас не боится...
Я поворачиваюсь к ней:
- Не правда ли, теперь вы спокойны, да?
- Ладно уж, - только и отвечает... Она еще не полностью расслабилась. Но есть
надежда на выздоровление.
Подавленный Пьеро делает пессимистический вывод (уже несколько дней он все видит в
мрачном свете):
- Ты совсем свихнулся. Я связался с непредсказуемым психом и опасной уголовницей.
Не жди ничего хорошего.
- Заткнись, - говорю. - Будь хотя бы любезным. В машине дама!
- Следует знать (это она говорит, дама, которую его слова совсем не тронули, запихивая
пистолет в сумку)... Следовало бы знать, что все приключения плохо кончаются... Есть только
один выход... - Но какой, она не называет.
Пьеро трогает с места, вздыхая. Меня тошнит от него, но сейчас не до этого. Я смотрю на
нашу пассажирку. Ее глаза избегают моих. Она сжимает сумку на коленях.
- Вы позволите мне узнать ваше имя?
- Номер семьсот шестьдесят семь, - отвечает. - Бирка номер семьсот шестьдесят семь.
Пьеро награждает меня растерянным взглядом (может, вылезем тут? Бросим ее? Высадим
на тротуаре?). Я улыбаюсь моему дружку. Какой же он еще мальчишка!
- Тогда давайте по порядку, номер семьсот шестьдесят семь. Чего бы вам сейчас
хотелось?
- Мне? Ничего...
- Понятно, но мне зато охота знать, не будем же мы кататься целыми часами без цели...
Куда едем?
- Это не мое дело... Я у вас ничего не просила. Вы настояли, чтобы я села, так вот я и
села в машину... Наверное, у вас есть какое-то предложение. Но не рассчитывайте на меня,
чтобы принимать решение вместо вас. - Все это она произносит на одном дыхании
беззвучным голосом, совершенно безразлично поглядывая на дождь за окном.
Спокойствие.
- Вы правы, - говорю. - Извините меня... Вы не считаете, что первым делом не
мешало бы купить вам теплые вещи?
Ответа нет.
- Разве вам не холодно?
- Немного.
- Ладно.
Возвращаемся в город. Доезжаем до центра. Прошу Пьеро остановиться перед большим
трехэтажным с блестящими витринами магазином. Вылезаем. Она останавливает нас: "Я пойду
одна". Мы смущенно переглядываемся. "Как угодно". Сую ей две новенькие купюры по 500
франков, Пьеро с отвращением отворачивается и направляется к большой витрине нижнего
белья.
- Спасибо, - говорит она.
- Вам револьвер не понадобится, - говорю. - С ним идти неосторожно. В этих местах
полно инспекторов.
Протягиваю руку к ее сумке, она отступает.
- Он останется со мной.
И уходит в магазин. Я даже не успел среагировать.
Подхожу к Пьеро, застывшему перед раздетым манекеном.
- С меня хватит, - сообщает он. - Я возвращаюсь к Мари-Анж в Тулузу. У меня
начинает болеть печень. Мне эта бабешка не нравится. Я ей не доверяю.
Я вытаскиваю деньги:
- Сколько тебе надо?
У него отваливается челюсть. С удивлением смотрит на меня.
- Идем, обсудим в теплой машине.
И увожу его, обняв за плечи.
Теперь за рулем сижу я.
Мы ждем ее, немного обеспокоенные. Лишь бы не сбежала с бабками и пушкой к
какому-нибудь веселому своднику!.. Лишь бы не стала тибрить вещички... Нам ведь даже
неизвестно, за что она села, эта милашка.
Я все время перевожу глаза с часов на двери магазина. Похоже, что мои старые
водонепроницаемые часы не идут вовсе. Их говенные стрелки не хотят передвигаться. А двери
магазина не перестают пропускать сотни девчонок, сбежавших с занятий. Пьеро мрачно
поглядывает на них.
- Погляди на ту блондиночку, - с тоской вздыхает он. - Недурно сложена, а?..
Погляди, какая задница! Смотри, какие штанишки! И, черт возьми, какая выпуклость. Малышка
наверняка любит эту работу, маленькая шлюха хороша в постели... В двадцать лет всем
хочется попробовать. Держу пари, что она пойдет с нами. Но когда я думаю о той, которая
заставляет нас тут торчать!.. Нет, мадемуазель, мне жаль, я-то готов, но мой друг увлекается
археологией, его интересуют разбитые древние амфоры. Венера Милосская без рук. Он
старается вникнуть в предысторию, изучая прекрасно сохранившихся мамонтов!
- Перестань! Вот она...
Она ли это?.. Да, она... Едва узнаем ее. Она больше не серая, она - черная. Купила
черный костюм, черные туфли и черные чулки. Ей это очень идет. Серыми остались только
волосы да кожа на лице. В руках большой бумажный пакет.
- Только этого не хватало! - говорит Пьеро. - Предупреждаю тебя, я к ней не
притронусь. Этот жанр не в моем вкусе. Оставляю ее тебе. Можешь валяться с ней сколько
хочешь! Даже жениться, если пожелаешь! Сделаешь доброе дело! Понятно? И будешь
настоящим героем!
Ни слова не говоря, она устраивается на заднем сиденье. Только возвращает сдачу. Я же
отказываюсь ее взять... "Спасибо". Кладет деньги в сумочку. Насколько могу понять, там
осталось двести или триста франков.
Отъезжаю... Все молчат. Почему черное? Не смею ее спросить. Пьеро смотрит в сторону.
Первой заговаривает она. "Мне бы так хотелось выпить настоящего кофе! С бубликами.
Это доставило бы мне удовольствие".
Мне это тоже доставит удовольствие. Даже становится легче на сердце при мысли, что
она голодна, чего-то хочет. Начинаю искать самое симпатичное в городе бистро.
Находим ресторан. Дорогое заведение, где к официантам проявляют уважение. Звучит
музыка, в витринах полно всякой цветной снеди. Останавливается, чтобы посмотреть. Я следую
за нею по пятам. "Что-нибудь хотите поесть?" Она говорит "нет".
Усаживаемся за стойкой. Высокие табуреты, эрзац-кожа, медный прилавок. Люстра из
опалинового красного стекла.
Я не спускаю с нее глаз, пока она выпивает две большие чашки кофе и съедает половину
подноса с бубликами. То, как она ест, - удивительное зрелище. Она не говорит, ни на что не
смотрит, только жрет, поглощает еду - и всё! Пьеро наплевать, он просматривает эротический
журнал. Этот мерзавец сравнивает нашу изголодавшуюся женщину с изображенными на
лакированных страницах бабенками. Я же попиваю свой кофеек.
Спустя некоторое время она прекращает жевать. И дает знак официанту подать счет.
Пытаюсь вмешаться. Ничего не поделаешь, вытаскивает деньги, хочет сама заплатить, она
угощает... В открытой сумочке видна пушка, боюсь, что Пьеро может соскочить с катушек. К
счастью, она ее закрывает. "Можно ехать", - говорит. И мы сползаем с табуретов.
И вот мы уже катим по дорогам Франции. Среди полей. Можно и не уточнять: дождь
продолжается. Мимо проносятся бретонские перелески. За четверть часа 767-я не сказала ни
слова. Она переваривает завтрак на заднем сиденье. И не спрашивает, куда едем. Смотрит на
пейзаж и ждет. По мере того как мелькают километры, молчание становится все более
гнетущим, я начинаю волноваться. Может, Пьеро действительно прав и моя идея достойна
лишь такого мудака, как я. Наверное, старею. Куда может нас завести этот фейерверк говенных
находок, нелепых придумок, дебильных озарений?
- Меня тошнит, - заявляет она.
Останавливаемся. Она вылезает подышать свежим воздухом. Я сопровождаю ее. Она
качается и опирается о кузов машины.
...Закладка в соц.сетях
