Жанр: Драма
Хижина дяди тома
...р был сыном богатого луизианского плантатора. Его отец и дядя,
покинув свою родину, Канаду, поселились один на прекрасной ферме в Вермонте , другой
- на большой плантации в Луизиане . Мать Огюстена, предки которой эмигрировали в
Луизиану еще в те времена, когда этот штат только заселялся, была француженка. Огюстен
назвал в ее честь свою дочку, льстя себя надеждой, что она унаследует от бабушки
душевную чистоту и благородство характера. Жена Огюстена ревновала его к дочери,
чувствуя, что он отдает ребенку все свое сердце. Рождение Евы сказалось на ее здоровье - ее
мучили мигрени, из-за которых она по три дня не выходила из комнаты. Все в доме было
брошено на слуг, и Сен-Клер не испытывал радости от такого устройства своего семейного
очага. Ева была хрупкая девочка, и ему не давала покоя мысль, что его дочь, лишенная
материнского присмотра, может потерять не только здоровье, но и жизнь. Собравшись в
Вермонт к дяде, он взял Еву с собой, а там уговорил свою двоюродную сестру, мисс Офелию
Сен-Клер, уехать с ними в Новый Орлеан. И теперь они все трое возвращаются домой на
пароходе.
Пока шпили и купола Нового Орлеана медленно вырастают вдали, у нас есть еще время
познакомить вас с мисс Офелией несколько ближе.
Тем, кто путешествовал по Новой Англии , вероятно, запомнились ее тенистые
городки и какой-нибудь большой фермерский дом с чистым, заросшим травой двориком,
густая листва раскидистых кленов и тот невозмутимый покой, которым, кажется, от века
веет над такими местами. Как там все прибрано, ухожено! Ни один колышек не торчит из
ограды, ни соломинки не найдешь на зеленой глади двора, обсаженного кустами сирени. А
какая чистота в доме, в этих просторных комнатах, где будто никогда ничего не случается,
никогда ничего не делается! Все вещи в них расставлены по своим местам раз и навсегда, и
жизнь здесь течет размеренно, с точностью старинных часов. Прислуги в доме не держат, а
между тем старушка в белоснежном чепце и в очках проводит день за рукодельем в кругу
дочерей, словно никакого другого занятия у них нет и быть не может. Вы застанете их в
гостиной в любой час дня. Но не беспокойтесь, вся работа по дому сделана спозаранку. На
полу в кухне ни пятнышка, ни соринки; столы, стулья и всевозможные кухонные
принадлежности стоят в таком порядке, словно до них никто никогда не дотрагивается, а
ведь здесь едят по три, по четыре раза в день, здесь стирают и гладят на всю семью, здесь
каким-то таинственным образом, незаметно для глаз, изготовляются горы масла и сыра.
На такой ферме, в таком доме и в такой семье мисс Офелия провела сорок пять лет
своей жизни, до того как двоюродный брат пригласил ее погостить у него на Юге. Мисс
Офелия была старшей дочерью в семье, но отец и мать все еще считали, что "дети есть
дети", и приглашение в Новый Орлеан обсуждалось в семейном кругу как нечто из ряда вон
выходящее. Убеленный сединами отец достал из книжного шкафа атлас и проверил широту
и долготу этого города. Старушка мать беспокоилась: "Говорят, Орлеан ужасное место!
Ехать туда так же опасно, как на Сандвичевы острова, к язычникам".
Слухи о том, что Офелия Сен-Клер задумала ехать в Новый Орлеан, к двоюродному
брату, дошли до священника, доктора и владелицы модной лавки мисс Пибоди, и весь
городок принялся с жаром обсуждать это событие. Вскоре стало известно, что Огюстен
Сен-Клер отсчитал мисс Офелии пятьдесят долларов на покупку самых лучших нарядов и
что из Бостона уже получены два шелковых платья и шляпка. Такого зонтика, какой ей
прислали из Нью-Йорка, в здешних местах и не видывали - это было признано всеми, а про
одно шелковое платье рассказывали, будто бы его как поставишь на пол, так оно и стоит
само и не падает. Поговаривали также о носовых платках. Вы только подумайте - один с
мережкой, а другой весь оторочен кружевом и будто бы даже уголки вышиты гладью!
Впрочем, последнее сообщение так и осталось не проверенным по сей день.
И вот мисс Офелия - высокая, прямая, угловатая - стоит перед вами в дорожном платье
из сурового полотна. Черты лица у нее тонкие, заостренные, губы плотно сжаты, как и
подобает женщине, которая имеет совершенно определенное мнение по всем жизненным
вопросам, а темные глаза зорко поглядывают по сторонам, словно выискивая, нет ли где
беспорядка.
Движения у мисс Офелии резкие, решительные, энергичные; слов она попусту не
тратит, но уж если говорит, то веско, с толком. Она являет собой олицетворение порядка,
методичности, точности. Она пунктуальна, как часы, в достижении своих целей неуклонна,
как паровоз, и относится с величайшим презрением ко всему, что противоречит ее
привычкам и образу мыслей.
Самым большим грехом в глазах мисс Офелии, корнем всех зол в мире является
"бестолковщина", и это слово часто слетает с ее уст. Она клеймит им все поступки, не
имеющие прямого отношения к тому или иному делу. Людей, которые ничего не делают, или
не знают в точности, что им делать, или берутся за дело кое-как, мисс Офелия глубоко
презирает, выражая свое отношение к ним не столько словами - этим она редко кого
удостаивает, - сколько ледяной суровостью взгляда.
Ум у нее ясный, непреклонный, деятельный. Она отличается большой начитанностью в
истории и в классической английской литературе и весьма здраво рассуждает о том, что
входит в ее ограниченный кругозор. Но основной жизненный принцип мисс Офелии,
который руководит всеми ее мыслями и поступками, - это чувство долга. Она покоряется
ему рабски. Убедив себя, что "стезя долга" лежит в таком-то направлении, мисс Офелия идет
по ней, и ни огонь, ни вода не могут заставить ее свернуть в сторону. Повинуясь долгу, она
способна броситься в колодец, стать грудью перед жерлом пушки. Ее идеалы настолько
возвышенны, настолько всеобъемлющи и так мало делается в них уступок человеческим
слабостям, что она, несмотря на все свои поистине героические усилия, не может к ним
приблизиться и чувствует себя существом недостойным.
Но как же тогда мисс Офелия ладила с беззаботным, рассеянным, непрактичным
Сен-Клером - человеком, который со свойственным ему дерзостным вольнодумством
попирал все ее самые заветные убеждения и привычки?
Сказать по правде, мисс Офелия любила его. Когда он был мальчиком, на ней лежала
обязанность обучать его молитвам, чинить его одежду, причесывать его и вообще следить за
ним. А так как в сердце у нее все же был теплый уголок, Огюстен, по своему обыкновению,
завладел им, и поэтому теперь ему не стоило большого труда уговорить свою двоюродную
сестрицу, что "стезя ее долга" лежит в направлении Нового Орлеана и что она должна взять
на себя заботы о Еве и спасти от разрухи дом, хозяйка которого вечно болеет. Мысль о доме,
брошенном на произвол судьбы, поразила мисс Офелию в самое сердце. Кроме того, к
маленькой Еве нельзя было не привязаться, а к ее отцу она всегда питала слабость и, в
глубине души считая Огюстена "басурманом", все же находила его шутки очень забавными
и, на удивление всем, мирилась с его недостатками. Прочие сведения о мисс Офелии
читатель получит из дальнейшего знакомства с ней.
Сейчас она сидит в своей каюте, окруженная множеством больших и маленьких
саквояжей, корзинок, сундуков, и с озабоченным видом закрывает их, запирает на ключ и
перевязывает ремнями.
- Ева, ты помнишь, сколько у нас мест? Наверно, нет! Дети никогда ничего не помнят.
Вот считай: ковровый саквояж - раз, маленькая синяя картонка с твоей шляпой - два,
резиновая сумка - три, моя рабочая корзиночка - четыре, моя картонка - пять, моя коробка с
воротничками - шесть и вот этот чемоданчик - семь. Куда ты дела зонтик? Дай я заверну его
в бумагу и упакую вместе со своим. Ну, вот так!
- Тетушка, зачем? Ведь мы же скоро будем дома!
- Все должно быть в порядке, дитя мое. Вещи надо беречь, иначе у тебя ничего не
сохранится. А наперсток ты спрятала?
- Право, не помню, тетушка.
- Хорошо, я сама проверю, что у тебя делается в рабочей корзинке. Наперсток - вот он,
воск, две катушки, ножницы, ножичек, игольник... так, все в порядке. Поставь ее сюда.
Просто не представляю себе, как это вы путешествовали вдвоем с папой! Ты, наверное, все
теряла.
- Да, кое-что терялось, но потом папа все мне покупал.
- Боже мой! Да разве так делают!
- А почему, тетушка? Это очень удобно, - сказала Ева.
- Бестолковщина! - отрезала мисс Офелия.
- Тетушка, смотрите! Как же теперь быть? Этот сундук так набит, он, пожалуй, не
закроется.
- Должен закрыться! - властно заявила тетушка и, умяв сверху вещи, захлопнула
крышку и вспрыгнула на нее.
Но и это не помогло - небольшая щель оставалась.
- Ева, становись и ты, - скомандовала мисс Офелия. - Если нужно закрыть, значит, он
закроется и будет заперт на ключ.
И сундук, по-видимому, устрашенный такой решительностью, сдался. Накладка
защелкнулась, мисс Офелия повернула ключ в замке и с торжествующим видом положила
его в карман.
- Ну вот, теперь все готово. Багаж пора выносить. Где же папа? Ева, пойди поищи его.
- Папа ест апельсин в мужской каюте, я его отсюда вижу.
- Он, может быть, не знает, что мы уже подъезжаем? - заволновалась тетушка. -
Сбегай скажи ему.
- Папа не любит торопиться, - ответила Ева. - Да ведь пристань еще далеко. Тетушка,
вы лучше подойдите к борту. Смотрите! Вон наш дом!
Пароход, тяжко вздыхая, словно умаявшееся чудовище, пробирался к причалу среди
множества других судов. Ева с восторгом показывала тетушке купола, шпили и прочие
приметы, по которым она узнавала улицы родного города.
- Да, да, милочка, очень красиво, - сказала мисс Офелия. - Но боже мой, пароход
остановился! Где же твой отец?
В каютах и на палубах поднялась обычная в таких случаях суматоха. Носильщики
сновали взад и вперед, мужчины тащили сундуки, саквояжи, картонки, женщины сзывали
детей - и все толпой валили к сходням.
Мисс Офелия уселась на только что покоренный сундук и, расставив в боевом порядке
все свои вещи, видимо, решила защищать их до конца.
- Прикажете вынести сундук, миссис?.. Разрешите взять ваши вещи, миссис?.. Донесем,
сударыня?.. - слышалось со всех сторон.
Но мисс Офелия не внимала этим предложениям. Она сидела прямая, точно спица, не
выпуская из рук связанных зонтиков, и отпугивала своим мрачно-решительным видом даже
носильщиков. Ева то и дело слышала:
- О чем думает твой отец? За борт он, что ли, свалился? Иначе я никак не могу
объяснить его отсутствие.
Когда мисс Офелия уже начала приходить в отчаяние, Сен-Клер вошел в каюту своей
обычной неторопливой походкой, протянул Еве дольку апельсина и спросил:
- Ну, надеюсь, вы готовы?
- Я уже думала, не случилось ли с вами чего-нибудь! - воскликнула мисс Офелия. - А
готова я была час тому назад.
- Вот и молодец! - сказал Сен-Клер. - Ну-с, коляску я нанял, толпа схлынула, и теперь
можно без всякой толкотни, чинно и мирно, сойти на берег. Берите вещи, - добавил он,
обращаясь к стоявшему сзади вознице.
- Я послежу за ним, - сказала мисс Офелия.
- Ну что вы, кузина, зачем?
- Хорошо, тогда я сама понесу вот это, это и это. - И мисс Офелия отставила в сторону
три картонки и маленький саквояж.
- Дорогая моя, бросьте свои вермонтские привычки! Не забывайте, где мы находимся.
Если вы так нагрузитесь, вас примут за горничную. Не беспокойтесь за свои вещи, их снесут
осторожно, как стекло.
Мисс Офелия бросила отчаянный взгляд на кузена и успокоилась только в коляске,
убедившись, что все ее сокровища в целости и сохранности.
- А где Том? - спросила Ева.
- Он на козлах, крошка. Я преподнесу его маме в виде искупительной жертвы за того
пьяного бездельника, который опрокинул ее экипаж.
- Том будет прекрасным кучером! - воскликнула Ева. - Он не напьется, я знаю.
Коляска подъехала к старинному особняку, выстроенному в том причудливом стиле -
полуиспанском, полуфранцузском, - образцы которого встречаются в некоторых кварталах
Нового Орлеана. Со всех четырех сторон его опоясывали галереи на тонких колоннах,
украшенных мавританским орнаментом. За аркой ворот открывался внутренний двор с
фонтаном посредине. Серебристые струи высоко взлетали в воздух и брызгами падали в
мраморный бассейн, окаймленный бордюром из душистых фиалок. В кристально чистой
воде, сверкая, словно бриллианты, сновали золотые и серебряные рыбки. Вокруг фонтана
шла дорожка, затейливо выложенная галькой, за ней расстилался зеленый бархат газона, и
все это замыкалось широкой подъездной дорогой. Два развесистых апельсиновых дерева в
полном цвету бросали на двор густую тень. Огромные гранаты с глянцевитой листвой и
пылающими огнем цветами, темнолистый арабский жасмин, весь усыпанный белыми
звездочками, герань, кусты роз, сгибающиеся под своей пышной тяжестью, пряная, как
лимон, вербена - все цвело и благоухало, а таинственное алоэ, с мясистыми листьями,
словно древний чародей, величаво покоилось среди мимолетной красы своих соседей.
Когда коляска въехала во двор, Ева, сама не своя от восторга, стала рваться на свободу,
точно птичка из клетки.
- Вот он, мой милый, родной дом! Тетушка, посмотрите, как здесь хорошо! - говорила
она мисс Офелии. - Правда, хорошо?
- Да, очень красиво, - сказала та, выходя из коляски, - хотя на мой вкус в этой красоте
есть что-то варварское.
Вещи внесли в дом, с возницей расплатились. Навстречу хозяину высыпала толпа слуг
всех возрастов. Впереди стоял разодетый по последней моде молодой мулат. Этот важный
франт изящно помахивал надушенным батистовым платком, стараясь осадить негров на
дальний конец веранды.
- Назад! Назад! Мне стыдно за вас! - покрикивал он. - Хозяин только ступил под сень
родного дома, а вы мешаете ему насладиться встречей с близкими!
Все попятились, пристыженные этой пышной речью, и столпились в углу веранды, на
почтительном расстоянии от Сен-Клера - все, кроме двух рослых негров, которые взялись за
чемоданы и сундуки.
Отпустив экипаж, Сен-Клер никого перед собой не увидел, кроме изящно
раскланивающегося мулата в белых брюках и в атласном жилете с пропущенной по нему
цепочкой от часов.
- Это ты, Адольф? - сказал он, протягивая ему руку. - Ну, как поживаешь, дружище?
И Адольф разразился приветственной речью, каждое слово которой обдумывалось им в
течение последних двух недель.
- Хорошо, хорошо, Адольф, ты молодец, - сказал Сен-Клер своим обычным
небрежно-шутливым тоном. - Позаботься о багаже, а я сейчас выйду к людям. - И с этими
словами он подвел мисс Офелию к парадной гостиной, выходившей на веранду.
Тем временем Ева птичкой порхнула мимо них в соседний маленький будуар.
Темноглазая, с болезненным цветом лица женщина приподнялась на кушетке навстречу
ей.
- Мама! - радостно крикнула Ева и бросилась обнимать ее.
- Осторожней, дитя мое! Довольно, не то у меня опять разболится голова, - сказала
мать, томно целуя девочку.
Вошедший следом за Евой Сен-Клер обнял жену и представил ей свою кузину. Мари с
любопытством посмотрела на мисс Офелию и приветствовала ее учтиво, но столь же томно.
А у дверей будуара уже толпились слуги, и впереди всех стояла почтенная пожилая мулатка,
дрожавшая от радости и нетерпения.
- Вот и няня! - крикнула Ева, с разбегу бросаясь ей на шею, и принялась целовать ее.
Эта женщина не стала останавливать девочку, ссылаясь на головную боль; напротив,
она прижимала ее к груди, смеялась и плакала от счастья. Ева перелетала из одних объятий в
другие, жала протянутые ей руки, со всеми целовалась.
- Гм! - сказала мисс Офелия. - Оказывается, здесь, на Юге, дети способны на такое, о
чем я и помыслить бы не могла.
- Что вас так удивило? - осведомился Сен-Клер.
- Одно дело - гуманное, справедливое отношение, но целоваться...
- ...с неграми? - подхватил он. - На это вас не хватит, не так ли?
- Разумеется, нет! Я просто не понимаю Еву!
Сен-Клер рассмеялся на ее слова, вышел на веранду и увидел Тома, смущенно
переминавшегося с ноги на ногу под взглядом Адольфа, который, небрежно опершись о
перила, с видом заправского денди рассматривал его в лорнет.
- Ах ты, щенок! - воскликнул Сен-Клер и выбил лорнет из рук мулата. - Разве так
обращаются с новым товарищем? И, насколько я могу судить, Дольф, это моя вещь, -
добавил он, ткнув пальцем в узорчатый атласный жилет.
- Хозяин, да ведь он весь залит вином! - Такому важному джентльмену, как вы, не
подобает носить грязные жилеты. Я решил, что теперь он может перейти ко мне. Бедному
негру не зазорно в нем показаться.
Адольф вскинул голову и грациозно провел рукой по надушенным волосам.
- Ах, вон оно что! - небрежно протянул Сен-Клер. - Ну, хорошо. Сейчас я покажу
Тома хозяйке, а потом ты сведешь его на кухню. И не смей задирать перед ним нос. Он стоит
двух таких щенков, как ты. Помни это.
- Хозяин любит пошутить, - сказал Адольф со смешком. - Как приятно видеть хозяина
в таком хорошем расположении духа!
- Иди за мной, Том, - сказал Сен-Клер, кивнув ему головой.
Том вошел в будуар. Он увидел бархатные ковры, зеркала, картины, статуи, занавеси -
и приуныл. Ему даже страшно было шевельнуться посреди всего этого великолепия.
- Вот, Мари, - сказал жене Сен-Клер, - наконец-то я смог выполнить ваш заказ на
кучера. Он черен и почтенен, как похоронные дроги, и с такой же скоростью будет возить
вас. Ну, откройте глаза и полюбуйтесь на него. Надеюсь, теперь вы не будете жаловаться,
что я перестаю о вас думать, как только уезжаю из дому.
Мари открыла глаза и, не поднимаясь с кушетки, осмотрела Тома с головы до ног.
- Он, наверно, пьяница, - проговорила она.
- Нет, мне рекомендовали его как смирного, непьющего негра.
- Будем надеяться, что это так. Впрочем, я на многое не рассчитываю.
- Дольф! - крикнул Сен-Клер. - Сведи Тома вниз. И не забывайся! Помни, что я тебе
говорил.
Адольф грациозными шажками засеменил по веранде, и Том, тяжело ступая, двинулся
за ним.
- Настоящий бегемот! - сказала Мари. - У меня с самого утра мигрень, а с вашим
приездом в доме поднялся такой шум, что я теперь просто полумертвая.
- Вы подвержены мигреням? - спросила мисс Офелия, возникая из глубины кресла, где
она сидела в полном молчании и прикидывала мысленно стоимость обстановки будуара.
- Да, я в этом отношении сущая мученица, - ответила та.
- Настой из можжевельника - отменное средство от мигреней, - сказала мисс
Офелия. - По крайней мере, так утверждает Августа, жена дьякона Абраама Перри, а ее
совет чего-нибудь да стоит.
- Как только у нас в саду около озера поспеет можжевельник, прикажу оборвать с него
все ягоды специально для этой цели, - совершенно серьезным тоном сказал Сен-Клер, дергая
за шнурок звонка. - Кузина, вы, наверное, хотите пройти к себе и отдохнуть с дороги...
Адольф, - обратился он к вошедшему лакею, - пришли сюда няню.
Почтенная мулатка, которой так обрадовалась Ева, вошла в комнату.
- Няня, - сказал Сен-Клер, - поручаю эту леди твоим заботам. Она устала и хочет
отдохнуть. Покажи мисс Офелии ее комнату и постарайся угодить ей во всем.
И мисс Офелия вышла из будуара следом за няней.
ГЛАВА XVI
Хозяйка Тома и ее воззрения на жизнь
- Итак, Мари, - сказал Сен-Клер, - для вас скоро наступят блаженные времена. Наша
практичная, деловитая кузина снимет с ваших плеч бремя домашних забот, и вы будете
наслаждаться жизнью. К церемонии передачи ключей можно приступить сейчас же.
Это было сказано за завтраком спустя несколько дней после приезда мисс Офелии.
- Пожалуйста, - проговорила Мари, томно склоняя голову на руку. - Кузина не
замедлит убедиться, что мы, хозяйки, - сущие рабыни у себя в доме.
- Правильно! Она откроет не только эту, но и много других полезных истин, -
подтвердил Сен-Клер.
- Можно подумать, что мы держим невольников исключительно ради удобства, -
продолжала Мари. - А на самом деле куда спокойнее было бы немедленно отделаться от
них.
Евангелина подняла на мать свои большие глаза и спросила в простоте душевной:
- А зачем же ты их держишь, мама?
- Сама не знаю. Вероятно, только затем, чтобы доставлять себе лишние мучения. Это
мой крест. Я уверена, что они - главная причина всех моих болезней. И таких ужасных
негров, как у нас, больше ни у кого нет.
- Перестаньте, Мари, вы просто сегодня не в духе, - сказал Сен-Клер. - Это неверно.
Возьмите, например, няню - чудеснейшая женщина! Что бы вы стали делать без нее?
- Няня лучше других, - согласилась Мари. - Но она такая эгоистка, просто ужас!
Впрочем, негры все этим отличаются.
- Да, эгоизм - серьезный недостаток, - сдержанно проговорил Сен-Клер.
- Ну разве это не эгоистично с ее стороны так крепко спать по ночам? - воскликнула
Мари. - Она прекрасно знает, что когда у меня бывают приступы мигрени, за мной нужен
уход, нужно подходить ко мне каждый час, а попробуйте разбудите ее! Это стоит таких
трудов, что, например, сегодня утром я чувствую себя совершенно разбитой.
- Мама, а разве она не дежурила около тебя несколько ночей подряд? - спросила Ева.
- Откуда ты это знаешь? - встрепенулась Мари. - Она жаловалась тебе?
- Нет, няня не жаловалась, она просто рассказывала, как ты себя плохо чувствовала
последнее время.
- Почему вы не посадите вместо нее Джейн или Розу хотя бы на одну-две ночи? -
сказал Сен-Клер. - Няне надо отдохнуть.
- И вы можете предлагать это? - возмутилась Мари. - Благодарю вас за внимание,
Сен-Клер! Мои нервы так натянуты, что я просто не перенесу, если меня будут касаться
чьи-то другие руки. Когда бы няня действительно заботилась обо мне, она бы спала более
чутко. Ах, как я завидую людям, у которых есть преданные слуги! - И Мари тяжко
вздохнула.
Мисс Офелия слушала внимательно и строго; судя по ее крепко сжатым губам, она не
хотела вступать в этот разговор, не уяснив себе предварительно собственной позиции.
- Няня, в сущности, не так уж плоха, - говорила Мари. - Характер у нее ровный, она
почтительна, но этот эгоизм! Она только и знает, что терзаться о своем муже. Когда я вышла
за Сен-Клера и переехала сюда, мне, конечно, пришлось взять няню с собой, но ее мужа мой
отец не мог отпустить. Он кузнец и, естественно, человек нужный в хозяйстве. Я еще тогда
говорила, что им нечего надеяться на совместную жизнь. Надо бы, конечно, выдать няню за
кого-нибудь другого, а я не настояла на этом и глупо сделала. Воздух отцовской усадьбы мне
вреден, и я не смогу туда ездить. Няня прекрасно это знала и все-таки, несмотря на все мои
уговоры, не захотела найти себе другого мужа. Она страшно упрямая, только никто этого не
замечает, кроме меня.
- У нее есть дети? - спросила мисс Офелия.
- Да, двое.
- Она, вероятно, тоскует по ним?
- Не стану же я держать их здесь! Они такие чумазые и отнимают у нее массу времени.
Но няня до сих пор не может с этим примириться и отказывается выходить замуж. Дайте ей
волю, и она завтра же уедет к мужу и не посмотрит, что ее хозяйка совсем слабая и больная.
Они все такие эгоисты, все без исключения!
- Прискорбный факт, - сухо сказал Сен-Клер.
Мисс Офелия бросила на него быстрый взгляд и подметила, что он вспыхнул и
язвительно скривил губы, стараясь подавить раздражение.
- Няня всегда была моей любимицей, - снова заговорила Мари. - Заглянули бы ваши
северные служанки в ее платяной шкаф! Сколько у нее всяких нарядов - и шелк и муслин!
Даже батистовое платье есть. Я иногда по целым дням отделываю ей какой-нибудь чепец,
перед тем как взять ее в гости. Она понятия не имеет, что такое плохое обращение. Секли ее
не больше одного-двух раз за всю жизнь. Кофе и чай она пьет каждый день, и даже с
сахаром. Это, конечно, сущее безобразие, но Сен-Клер хочет, чтобы слуги у нас были
наравне с господами, и они живут в свое удовольствие. Мы их развратили, и отчасти это
наша вина, что они такие эгоисты и ведут себя, как избалованные дети. Я уж устала говорить
об этом Сен-Клеру.
- А я устал слушать, - сказал Сен-Клер, берясь за утреннюю газету.
Ева, красавица Ева, сидела, устремив на мать не по-детски серьезный взгляд своих
синих глаз. Потом она тихонько подошла к ней сзади и обняла ее за шею.
- Что ты, Ева? - спросила Мари.
- Мама, позволь мне поухаживать за тобой... Ну, хоть одну ночь. Я не буду тебя
раздражать и не засну. Я часто не сплю по ночам, лежу и думаю...
- Что за вздор, Ева! - воскликнула Мари. - Какой ты странный ребенок!
- Ну позволь, мамочка! - И Ева робко добавила: - Знаешь, няня, должно быть,
нездорова, она все время жалуется на головную боль.
- Вот еще выдумки! Твоя няня не лучше других! Негры все такие: чуть что - голова
заболит или палец уколют, - и они уже разохались. Им нельзя потакать, ни в коем случае
нельзя! На этот счет я держусь твердых правил. - Она обратилась к мисс Офелии: - Вы сами
убедитесь, насколько это необходимо. Позвольте негру хоть раз пожаловаться на
какое-нибудь пустяковое недомогание, и все кончено - с ним не оберетесь хлопот. Я,
например, никогда не жалуюсь на плохое самочувствие. Никто не знает, какие страдания мне
приходится испытывать. Но я считаю своим долгом сносить их молча и сношу без единого
слова жалобы.
Мисс Офелия так широко открыла глаза, выслушав это неожиданное заявление, что
Сен-Клер не выдержал и расхохотался.
- Стоит мне только намекнуть на свое плохое здоровье, и Сен-Клер не находит ничего
лучшего, как смеяться надо мной! - тоном мученицы проговорила Мари. - Придет день,
когда он пожалеет об этом. - И она прижала платок к глазам.
Наступило молчание, довольно неловкое. Наконец Сен-Клер поднялся, взглянул на
часы и сказал, что ему нужно уйти по делам. Ева выскользнула из комнаты следом за ним.
Мисс Офелия и Мари остались наедине.
- Сен-Клер всегда такой, - сказала последняя, резким движением отнимая платок от
лица, как только преступник, на которого этот платок должен был воздействовать, скрылся
из виду. - Он не отдает себе отчета, он не понимает, не может понять, как я страдаю все эти
годы!
Мисс Офелия не знала, что полагается говорить в таких случаях.
Пока она раздумывала над этим, Мари вытерла слезы, оправила перышки, словно
голубка после дождя (если такое сравнение дозволительно), и перешла к беседе на
хозяйственные темы, посвящая мисс Офели
...Закладка в соц.сетях
