Жанр: Драма
Вожделеющее семя
...их на цыган, которые,
расположившись вокруг костра на обочине дороги, что-то спокойно ели.
- Армия до них доберется, - спокойно проговорил капитан Лузли. - Не бойтесь,
всех их переловят.
- А-а-а-пчхи! - неожиданно чихнул Оксенфорд. - А... а- а-а-пчхи! - чихнул он еще
раз. - Черт бы побрал все, я насморк схватил, ну, прелесть какая! Чтоб глаза
ваши лопнули, Лузли! А-а-р-р-чхи!
- Столичному Комиссару будет что сказать вам по этому поводу, понимаете ли, -
пригрозил капитан Лузли. - Нарушение субординации в чистом виде.
- А я-то думал, что целью данной операции было сделать так, чтобы Столичного
Комиссара уволили, - саркастически заметил Оксенфорд. - Я думал, что в этом-то и
вся соль.
- Вот тут и видно, что вы глупы, Оксенфорд. Это будет уже новый Столичный
Комиссар, - проговорил капитан Лузли с видом превосходства. - Он будет знать,
как справиться с нарушителями дисциплины.
- А-а-а... - вдохнул Оксенфорд и, чихнув, - пчхи! - чуть не въехал в фонарный
столб. - Во всяком случае, это будете не вы, - грубо сказал он. - Не вы займете
это вонючее кресло, уж это факт. И в любом случае завтра или послезавтра я буду
уже в армии. Это жизнь для настоящего мужчины. Только успевай поворачиваться. Ну
и черт с ним! Все лучше, чем гоняться за беззащитными женщинами и детьми, как мы
сейчас.
- Я услышал вполне достаточно, понимаете ли, - надменно произнес капитан
Лузли. - Это произведет очень сильное впечатление, Оксенфорд.
- А-а-а-пчхи!!! Чтоб тебя...
Вскоре они уже въезжали в Брайтон. Солнечные лучи весело играли на поверхности
моря, на разноцветных платьях женщин, на скучных костюмах мужчин. Похоже было,
что людей на улицах значительно поубавилось. Нельзя сделать так, чтобы и волки
были сыты, и овцы целы.
Они въехали в квартал, состоявший из огромных правительственных зданий.
- Вот и прибыли, - с удовлетворением проговорил капитан Лузли. - Правьте прямо
туда, где буквы "IN" стоят, Оксенфорд. Странно, что-то я не припомню, понимаете
ли, чтобы, когда мы уезжали, здесь торчали какие-нибудь буквы...
Оксенфорд хрипло рассмеялся: - Вы, несчастный, глупец, болван проклятый! Неужели
вы не видите, откуда взялись эти буквы? Неужели не видите, вы, дурак от
рождения?!
Капитан Лузли вытаращил глаза на фасад здания.
- О! Этого не может быть! - воскликнул он.
Растянувшееся на всю огромную длину здания название Министерства изменилось:
вместо слов "МИНИСТЕРСТВО БЕСПЛОДИЯ" на фасаде сияли слова "МИНИСТЕРСТВО
ПЛОДОВИТОСТИ".
- Ха-ха-ха! - разразился хохотом Оксенфорд. - Ха-ха-ха! А-а-а-пчхи! А, чтоб
тебя...
Глава 8
- И насколько возможно, - говорило изображение достопочтенного Джорджа Окема,
Премьер-министра, на телевизионном экране, - обеспечить хороший уровень жизни
при минимальном вмешательстве Государства.
У Премьера было лицо финансового воротилы: тяжелые челюсти, твердо сжатые, но
чувственные губы, жесткий взгляд из-за стекол шестиугольных очков. Трансляция
была плохая, и изображение часто пропадало, вместо него появлялись полосы,
геометрические фигуры или узоры. Оно качалось и прыгало, гримасничало,
раскалывалось на части, возносилось за пределы экрана и, будучи водворенным на
него снова, начинало гоняться за самим собой. Но твердый, спокойный голос
человека дела оставался ясным. Премьер говорил долго и - в истинно августинской
манере - мало что сказал по существу. Он заявил, что, может статься, им придется
пережить тяжелые времена, но благодаря духу трезвого британского компромисса,
помогавшего преодолеть так много кризисов в прошлом, нация, несомненно,
преодолеет трудности и придет к счастливому будущему. Требовалось доверие, и
мистер Окэм просил о доверии. Он верил в Британский Народ, так пусть же Народ
доверится ему.
Изображение закивало само себе, экран телевизора потемнел и погас.
Тристрам тоже кивнул сам себе и принялся ковырять в зубах. Он сидел в
благотворительном пункте питания, учрежденном "Ассоциацией Женской Плодовитости
города Честера", что на северном берегу реки Ди. Слушая мистера Окэма, Тристрам
только что съел хороший мясной обед, поданный румяными веселыми чеширскими
девушками, работавшими в приятной, хотя и скромной обстановке, среди нарциссов в
горшках. Цветы явно стремились дорасти до потолка. Много таких же, как Тристрам,
мужчин, утолявших голод, сидело в столовой, но они, по большей части, выглядели
провинциалами. Это были нежданно-негаданно выпущенные из тюрем заключенные,
которые разыскивали семьи, эвакуированные во время голодных бунтов и первых
зверств "обеденных клубов"; безработные, тащившиеся на вновь открытые фабрики;
люди, выкинутые из своих квартир на первых этажах теми, кто был сильнее и
безжалостнее их - и все они были без денег.
("Но где же женщины? Где-то ведь должны быть и женщины!") В кармане ни таннера.
Деньги были проблемой. Днем Тристрам нашел действовавший банк, филиал
Государственного банка номер три, где он хранил свои несколько гиней. После
долгого перерыва филиал бойко работал. Тем не менее вежливый кассир объяснил
Тристраму, что он должен обратиться за деньгами в отделение банка по месту
жительства, хотя - тут Тристрам мрачно улыбнулся - если он хочет открыть у них
счет, то филиал с удовольствием примет у него деньги.
Ох уж эти банки! Возможно, что те, кто не доверял им, были не такими уж
дураками. Тристраму рассказывали, что один человек в Тарполи зашил в матрац три
тысячи гиней бумажками, и пока банки были закрыты, ухитрился открыть универмаг.
Мелкие капиталисты - крысы Пелфазы, но львы Августинианства
- полезли из всех щелей.
- Сердечно приглашаем вас к нам в восемь часов вечера,
- призывал женский голос из громкоговорителя. - Будет подан легкий ужин из
жареного мяса. Партнеры для каждого.
Последние слова прозвучали зловеще. В репродукторе щелкнуло.
"Больше похоже на приказ, чем на приглашение. Танцы у костра на берегу реки, а
не в поле. Может быть, они надеются, что в Ди скоро снова начнет играть лосось?"
Два факта слегка удивили Тристрама этим ясным, но прохладным весенним утром:
несговорчивость женщин и то, что за все, за любую мелочь, нужно было платить. Со
вздохом он поднялся из- за стола; ему предстояла прогулка по улицам Честера. У
выхода какая-то нетерпеливая женщина спросила Тристрама: - Вы ведь не забудете,
нет? Ровно в восемь. Я буду ждать вас, вас, ненасытный молодой человек.
Женщина хихикнула. Это была толстуха, годившаяся скорее в тетки, чем в
любовницы.
"Ненасытный"? Каким же это образом он показал себя ненасытным? Может быть, это
слово было шутливым намеком, не имеющим отношения к пище? Тристрам изобразил
комбинацию ухарской улыбки с хрюканьем и вышел вон.
Пахло ли в Честере во времена римского завоевания так же, как сейчас -
солдатней? "ШТАБ-КВАРТИРА ЗАПАДНОЙ АРМИИ",
- возвещала надпись на щите. Величественно. Сами звуки волнуют. Почти как при
короле Артуре. Но если во времена нашествия легионов Цезаря город, должно быть,
провонял дыханием потных лошадей, то теперь он смердел бьющими из мотоциклов
фельдъегерей синеватыми струями перегоревших выхлопных газов. Мотоциклистысвязные
непрерывно прибывали с совершенно секретными письмами в опечатанных
конвертах и уезжали - с такими же письмами, в перчатках и шлемах, лягая стартеры
своих мотоциклов, которые с ревом и искрами мчались по щупальцам дорог,
выползавшим из города-лагеря или лагеря- города. На столбах висели таинственные
указатели: "НАЧАЛЬНИК АРТИЛЛЕРИЙСКОЙ СЛУЖБЫ", "НАЧАЛЬНИК МЕДИЦИНСКОЙ СЛУЖБЫ",
"КАНЦЕЛЯРИЯ ГЕНЕРАЛЬНОГО КВАРТИРМЕЙСТЕРА". Грузовики освобождались от своего
груза - неуклюже топочущих солдат в импровизированной форме; хозяйственный
взвод, с метлами вместо винтовок, болтался в переулке; двое военных священников,
смущаясь, учились отдавать честь. В продовольственный склад, охраняемый
часовыми, затаскивали ящики с консервами.
По чьему лицемерному кивку головой осуществлялись эти поставки? С какими-то
гражданскими лицами заключались контракты, и никто не задавал вопросов. Солдаты
называли это неизвестного происхождения мясо "булли", но такого животного не
существовало в природе. Поддержание правопорядка уживалось с терпимостью к
методичной работе этой бойни. Тристрам допускал, что военное положение было
единственным выходом. Армия, будучи организацией, учрежденной прежде всего для
совершения массовых убийств, никогда не была отягощена высокой нравственностью.
Очистить дорожные артерии для транспорта, этой крови страны; наблюдать за
водоснабжением поддерживать хорошее освещение на главных улицах (переулки и
окраинные улочки должны сами о себе позаботиться) - вот задача, а рассуждать
почему - не дело армии. "Я простой солдат, сэр, а не один из ваших болтливых
политиков. Вот и оставим это грязное занятие им, сэр".
"Диск Ежедневных Новостей" снова функционировал. Тристрам услышал, как в
гарнизонной офицерской столовой (полумрак, официанты в белых куртках, тихий звон
столового серебра) бубнит металлический голос, и остановился. Сообщали о
восстановлении культа Кетцалькоатля в Мексике, о праздниках любви и человеческих
жертвоприношениях в Чихуахуа, Моктесуме, Чилпансинго. На всем протяжении длинной
и узкой полосы Чили ели мясо и заготавливали солонину. Шло энергичное
производство консервов в Уругвае. Свободная любовь в штате Юта. Бунты в зоне
Панамского канала: свободнолюбящие и свободнопитающиеся люди не желают
подчиняться вновь образованной милиции. В провинции Суйюань, в северном Китае,
местный магнат с ярко выраженной хромотой был принесен в жертву с
приличествующей случаю торжественностью. В Ост-Индии налепили шарики "рисовых
младенцев" и утопили на залитых водой полях. Есть хорошие новости об урожае
зерновых в Квинсленде.
Тристрам двинулся дальше. На глаза ему то и дело попадались свободные от службы
солдаты, со смехом обнимавшие местных девушек. Он услышал, как настраивает
инструменты оркестр, готовясь к танцам. Китайские фонарики нежно освещали
набухшие почки деревьев на берегу реки. Тристрам, с томностью человека,
переваривающего мясо, принялся направо и налево заигрывать с женщинами. Таков
теперь был этот мир, молча соглашавшийся со всем: с интимными словами и с
проповедью, с хрустом пережевываемых жил и скрипом колеса военной машины.
Жизнь...
"Нет, к черту все, нет!"
Тристрам взял себя в руки.Теперь он был на последнем этапе своего путешествия. В
случае удачи, если его подвезут, он даже может добраться до Престона к утру. Он
и так уже достаточно долго находится в дороге, он должен стремиться к
единственной паре любимых рук, к томлению, освященному любовью и интимной
темнотой, и бежать прочь от костров и праздников распутства.
Тристрам бодро дошел до шоссе, ведущего на север, и, поднимая руку с
оттопыренным пальцем, занял позицию под столбом, стрелка которого указывала в
направлении Уоррингтона. Возможно, он не выказал должной благодарности дуэньям
из "Ассоциации Женской Плодовитости города Честера", но это его не беспокоило.
Тем более что плодовитость должна быть даром Духа Святого, предназначенным
женатым людям. Слишком много блуда кругом.
После того как он раз шесть или семь безуспешно просигналил поднятой рукой и
совсем уж собирался идти пешком, около него, заскрежетав тормозами, остановился
армейский грузовик.
- В Уиган еду, вот с этим барахлом, - проговорил водитель-солдат, энергично
мотнув головой в направлении кузова.
У Тристрама заколотилось сердце: Престон находится в двадцати милях от Уигана. А
в трех милях от Престона, на дороге в Блэкпул, находится Государственная ферма
НВ-313.
Рассыпаясь в благодарностях, Тристрам полез в кабину.
- Так вот, - начал разговор водитель, ухватившись за баранку в самом широком
месте, - то, что сейчас творится, не может продолжаться долго, я так понимаю,
мистер.
- Не может, - с готовностью согласился Тристрам.
- А тогда скажите мне, мистер, - продолжал водитель,
-
кто будет главный, как вы думаете? - и громко втянул в себя воздух через
натуральный передний зуб. Он был полнеющий моложавый человек в засаленной
фуражке.
- Как? - переспросил Тристрам. - Боюсь, что я не... Боюсь, что я думал о чем-то
другом.
- "Боюсь", - с удовлетворением произнес водитель. - В этом-то все и дело, не так
ли? Это как раз то слово. Скоро много чего нужно будет бояться, и вам тоже,
осмелюсь сказать. Здравый смысл подсказывает - быть войне. Не потому,
что кому-то хочется воевать, конечно, нет, а потому, что существует армия. Армия
там, армия сям - везде всё какие-то армии. Армии существуют для войн, а войны -
для армий. Об этом ведь говорит простой здравый смысл.
- С войнами покончено, - возразил Тристрам. - Войны вне закона. Никаких войн не
было в течение многих и многих лет.
- Тем больше причин для войны, если у нас ее столько лет не было, - упрямо
твердил водитель.
- Но ведь вы понятия не имеете, что такое война! - воскликнул взволнованный
Тристрам. - Я читал в книгах о старинных войнах. Они были ужасны, да, ужасны!
Отравляющие газы превращали кровь в воду, бактерии убивали потомство целых
народов, бомбы уничтожали огромные города в доли секунды! Со всем этим
покончено. Должно быть покончено! Мы не можем допустить, чтобы все повторилось.
Я видел фотографии. - Он поежился. - И фильмы тоже. Те старые войны были
страшными бедствиями. Насилия, грабежи, пытки, поджоги, сифилис... Немыслимо. Нет,
нет, никогда! Не говорите подобных вещей!
Водитель осторожно крутил рулевое колесо, плечи его дергались, как у плохого
танцора, пытающегося танцевать джигу. Громко втянув воздух через зуб, солдат
сказал: - Я не такую войну имел в виду, мистер. Я подразумевал, ну, понимаете, -
сражение. Армии... Когда одна куча народу дерется с другой кучей народу, если вам
понятно, что я хочу сказать. Ну, когда одна армия стоит лицом к лицу с другой
армией, как, так сказать, две команды. И потом одна команда стреляет в другую
команду, и так они пуляют друг в друга до тех пор, пока кто-то не дунет в
свисток и не скажет: "Вот эта команда выиграла, а эта проиграла". Потом им
раздают отпуска и медали, а шлюхи, выстроившись в шеренгу, ждут на платформе. Я
такую войну имею в виду, мистер.
- Но кто с кем будет воевать? - спросил Тристрам.
- Ну, надо будет рассортировать кто с кем, так ведь? Всякие такие приготовления
должны быть сделаны, правильно? Но мои слова попомните: быть войне.
Когда они въехали на горбатый мостик, груз в кузове весело затанцевал и
зазвенел.
- "Пал смертью героя..." - неожиданно проговорил солдат с каким-то
удовлетворением.
Батальон консервных банок в кузове одобрительно брякал.
Бряканье было похоже на перезвон медалей на огромной груди.
На фургоне военной полиции Тристрам добрался от Уигана до Стендиша. По дороге от
Стендиша и далее никакой транспорт уже не ходил.
Светила полная луна, Тристрам шел медленно, ступая с трудом. Неприятности
доставляла левая нога: толстая мозоль на ступне и аккуратная дыра на подошве.
Тем не менее он храбро ковылял по дороге, хотя и не без тайного волнения,
которое трусило впереди него, высунув язык; спутником его была ночь, ковылявшая
рядом с ним по направлению к утру.
В Лейланде его ноги запросили отдыха, но им возразило сердце, которое рвалось
вперед. К рассвету нужно быть в Престоне, там - короткая передышка, может быть
благотворительный завтрак, и - вперед, к цели, три мили на запад.
Утро и город появились незаметно. "Что это за звон?" Тристрам нахмурился и
мизинцами пошуровал в ушах, заставив серу оглушительно загрохотать.
Непроизвольно он понюхал измазанный серой кончик пальца (единственный приятный
запах из всех телесных выделений) и прислушался: звук доносился из внешнего
мира, в голове у него ничего не звенело. Звон слышался из города. "Колоколами
приветствуют вход в город пилигрима? Чушь!" Да к тому же это были никакие не
колокола, а электронная имитация колокольного звона, медленными волнами
выталкиваемая из вздрагивающих репродукторов, сыпались металлические брызги
гармоник и сводящий с ума серебряный звон.
Движимый теперь также и любопытством, Тристрам приближался к городу. Он вошел в
Престон, когда уже совсем рассвело, и растворился в толпе и торжествующем
колокольном
звоне. "Что это такое? Что здесь происходит?" - крича, спрашивал рн незнакомых
людей, которые его окружали. Глухие, немые, захваченные сумасшедшими звуками
бьющего по ушам металлического звона, они только смеялись в ответ. Казалось, что
какой-то вибрирующий бронзовый колпак, чудесным образом пропускающий всё больше
света, был опущен над городом, наполняя его серебряным звоном. Людские потоки
двигались по направлению к источнику этого сумасшедшего ангельского грохота,
Тристрам шел со всеми. Это было подобно проникновению в самую суть шума, шума
как единственной конечной реальности.
Впереди возникло серое здание без всяких надписей, которые могли бы пояснить его
предназначение, - шедевр провинциальной архитектуры, не более десяти этажей в
высоту. С крыши здания свешивались громкоговорители. Подталкиваемый со всех
сторон, Тристрам вошел в здание с ярко освещенной улицы и невольно открыл рот:
он находился внутри огромного пустого куба. Никогда в жизни он не видел такого
огромного помещения. Его нельзя было назвать ни комнатой, ни залом, ни местом
для собраний, ни местом для ассамблей... Нужно было специальное слово, и Тристрам
пытался найти его. Интерьер тоже был импровизированным: ячейки старого здания -
квартиры и конторы - были вырублены, стены снесены (об этом свидетельствовали
неровные поверхности кирпичных опор), потолочные перекрытия этажей были
разобраны и удалены. Высота помещения поражала глаз.
Тристрам понял, что сооружение на помосте в дальнем конце помещения - это
алтарь. Он увидел ряды грубых скамей и людей, которые сидели и чего-то ждали или
просто стояли на коленях и молились. Термины, соответствующие случаю, -
"церковь", "паства" - начали со скрипом выползать из его книжной памяти так же,
как это случилось со словами "взвод", "батальон" несколько ранее в ситуации,
которая почему-то показалась ему схожей.
- Эй, парень, не стой на дороге, - раздался за спиной веселый голос.
Тристрам сел на... на... Как же это называется? На церковную скамью.
Священники - их было много - вошли плотной группой, держа толстые длинные свечи,
в сопровождении взвода, нет, отделения мальчиков-служек. "Introibo ad altare
Dei" - "Припадите к алтарю Божию".
Смешанный хор, целым ярусом выше, на галерее в задней части здания, откликнулся
песнопением "Ad Deum Qui laetificat juventutem meam"[11 - "Господу, дарующему
радость юности - моей" (лат.)].
Сегодня был, видимо, какой-то особый день, поэтому служба напоминала игру в
шахматы резными фигурами из слоновой кости, а не уродцами, слепленными из
тюремного мыла. "Аллилуйя" - это слово непрерывно врывалось в ход литургии.
Тристрам терпеливо ждал освящения даров, этого "евхаристического завтрака", но
благодарственная молитва перед едой сильно затянулась.
Плотный, как буйвол, священник с толстыми губами повернулся от алтаря лицом к
верующим и принялся крестить воздух, стоя на краю возвышения.
- Братия! - заговорил он.
(Речь? Обращение? Поучение? Проповедь!) - Сегодня день Пасхи. Сегодня утром мы
празднуем воскресение и восстание из мертвых Господа нашего Иисуса Христа. Он
был распят за проповедь царства Божия и братства людей. Мертвое тело Его было
стянуто с креста и втоптано в землю, как сорняк или угли костра. И все же на
третий день Он восстал и был в одеянии прекрасном, как солнце и луна и все
звезды тверди небесной. Он воскрес, чтобы свидетельствовать перед всем миром,
что смерти нет, что смерть - только видимость, а не реальность, что эти
воображаемые силы смерти суть лишь тени, а их повсеместное существование есть не
более чем существование теней. - Священник тихо рыгнул - так на нем сказывался
пост.
- Он воскрес, чтобы возвестить жизнь вечную. Не жизнь привидения с белыми губами
в какой-нибудь мрачной ноосфере.. . ("Ой!" - пискнула какая-то женщина за спиной
Тристрама.).. . но жизнь всеобщую и единую, в которой планеты кружатся вместе с
амебами, огромные неизвестные микробы с микробами, которые кишат в наших телах и
телах животных, собратьев наших. Вся плоть едина. Хлебные зерна, трава, ячмень -
тоже есть плоть. Он есть знак, вечный символ, постоянно возрождающаяся плоть. Он
- это человек, зверь, зерно, Бог. Его кровь становится нашей кровью благодаря
акту освежения нашей вялотекущей теплой красной жидкости и циркулирует по
пульсирующим кровеносным сосудам. Его кровь - это не только кровь человека,
зверя, птицы, рыбы; она также есть дождь, река, море. Это есть извергаемое в
экстазе семя мужчин, и это есть обильно струящееся молоко матерей человеческих.
В Нем мы едины со всем сущим, и Он - един со всем, что нас окружает, и с нами,
людьми.
Сегодня в Англии, сегодня повсюду в странах англоговорящего союза мы радостно
празднуем, трубя в трубы и псалтерионы, с громкими криками "аллилуйя!",
воскрешение Князя Жизни. Сегодня же в далеких землях, которые в бесплодном
прошлом отвергали тело и кровь Подателя Жизни Вечной, это Его восстание из гроба
приветствуется с радостью, подобной нашей, хотя и в других образах и под другими
именами, имеющими диковинное значение и языческое звучание.
Выслушав последнюю фразу, мужчина, стоявший справа от Тристрама, сдвинул брови.
- Потому что хотя мы и называем Его Иисусом и истинным Христом, тем не менее Он
- вне имен, Он выше их, поэтому восставший Христос услышит, как с радостью и
верой его называют Таммузом, или Адонисом, или Аттисом, или Бальдуром, или
Гайаватой, - для Него все едино, все имена - одно имя, все слова - одно слово, и
все жизни - одна жизнь.
Священник замолк на некоторое время; среди паствы послышались отрывистые звуки
"весеннего" кашля. Вдруг, с несообразностью, свойственной религиозному поучению,
священник заорал во всю мочь: - Следовательно - не бойтесь! И в смерти мы живы!
- А-а-а-а! Это ложь и бессмыслица! - раздался крик из задних рядов. - Вы не
можете вернуть к жизни мертвого, будьте вы прокляты со всеми вашими красивыми
речами!
Благодарно завертелись головы; сзади началась драка, замелькали кулаки. Тристрам
плохо видел, что происходит.
- Я полагаю, - невозмутимо заговорил проповедник, - что будет лучше, если тот,
кто прервал меня, уйдет. Если он не уйдет добровольно, то, возможно, ему помогут
выйти.
- Это абсурд! Это блудливое поклонение фальшивым богам, да простит Господь ваши
черные души!
Теперь Тристрам видел того, кто кричал. Он узнал это лунообразное лицо, красное
от праведного гнева.
- Мои собственные дети были принесены в жертву на алтаре того самого Ваала,
которого вы почитаете за истинного Бога! - вопило это лицо. - Да простит вас
Господь!
Тяжело дышащие мужчины волокли к выходу большое сопротивляющееся им тело в
фермерском комбинезоне; оно покидало присутствие как и следует - спиной вперед и
с больно заломленными назад руками.
- Бог простит вашу шайку, но я - никогда!
- Извините... - бормотал Тристрам, пробираясь вдоль церковной скамьи.
Кто-то попытался зажать рот ладонью уволакиваемому свояку Тристрама.
- Боф! Боф ваф накажеф! Буффе вы пуоклякы! - раздавались придушенные
протестующие крики.
Шонни и его запыхавшийся эскорт были уже в дверях. Тристрам быстро прошел
боковым приделом.
- Продолжим, - сказал священник и продолжил проповедь.
- Значит, они ее просто забрали, - полным безысходности голосом произнес
Тристрам.
- ... а потом мы все ждали, и ждали, и ждали, - тупо повторял Шонни, - но они не
вернулись домой. А потом, на следующий день, мы узнали, что произошло... О Боже,
Боже!
Он сделал из своих ладоней большое красное блюдо и, рыдая, шлепнул на него
голову, как пудинг.
- Да-да, ужасно, - обронил Тристрам. - Они не сказали, куда они ее повезли? Они
не говорили, что возвращаются в Лондон?
- Я сам виноват! - пробурчала спрятанная в ладонях голова Шонни. - Я доверился
Богу. И все эти годы я верил в плохого Бога. Никакой хороший Бог не мог
допустить того, что случилось, да простит его Бог!
- Все впустую, - вздохнул Тристрам. - И все это "турне" понапрасну.
Его рука, сжимавшая бокал, дрожала. Тристрам и Шонни сидели в маленькой
распивочной, торговавшей водой, слегка разбавленной алком.
- Мейвис вела себя замечательно, - проговорил Шонни, поднимая голову. По лицу
его текли слезы. - Мейвис приняла это как святая. Или как ангел... Но я никогда не
стану таким, каким был раньше. Я пытался уговорить себя, что Бог, мол, знает,
почему это произошло, что на все есть промысел Божий. Я даже пошел в церковь
сегодня утром, готовый уподобиться Иову и славить Господа в своих несчастиях. И
вдруг я прозрел. Я увидел истину в жирном лице этого священника, я понял ее,
слушая его жирный голос: фальшивый бог властвует всеми ими!
Шонни тяжело вздохнул, издав странный клекочущий звук, похожий на звук
перекатываемой морем гальки. Другие немногочисленные посетители - мужчины в
поношенной одежде, не принимавшие участия в праздновании Пасхи, - подняли глаза
от стаканов.
- У вас могут быть еще дети, - проговорил Тристрам. - У вас еще есть ваша жена,
ваш дом, ваша работа, ваше здоровье. .. А что делать мне? Куда могу пойти я, к
кому прилепиться?
Шонни зло уставился на Тристрама. Вокруг губ у него засохла пена, а подбородок
был плохо выбрит.
- Не нужно меня поучать! - враждебно огрызнулся Шонни.
- У вас остались ваши дети, которых я охранял все эти месяцы, рискуя жизнями
всех моих близких. А вы, с вашими незаконно появившимися на свет близнецами...
- Близнецами?! - Тристрам широко раскрыл глаза. - Близнецами, так вы сказали?!
- Вот этими самыми руками, - патетически произнес Шонни и продемонстрировал всем
свои огромные скрюченные руки, - я произвел их на свет! А теперь я говорю: лучше
бы я этого не делал. Лучше бы они родились сами собой, как маленькие дикие
животные. Лучше бы я задушил их и отдал вашему фальшивому ненасытному "богу", с
губ которого капает кровь и кото
...Закладка в соц.сетях
