Жанр: Драма
Вожделеющее семя
...из первоцвета... но это значило бы
лишиться части и без того жалкого пайка. Ей хотелось, чтобы он совершил чтонибудь
романтическое и дерзкое, сделал какой-нибудь эффектный еретический жест.
Озаренная внезапной идеей, Беатриса-Джоанна написала: "Пожалуйста, когда ты в
следующий раз будешь выступать по телевизору, если ты меня еще любишь, произнеси
какое-нибудь особое слово, только для меня. Пусть это будет слово "любовь" или
"желание". Тогда я буду знать, что ты продолжаешь любить меня, так же как и я
люблю тебя. Новостей никаких нет, жизнь идет так, как и всегда шла: очень скучно
и грустно".
Это была ложь. Беатриса-Джоанна подумала, что одна-то новость весьма определенно
была, но она такого сорта, что лучше держать ее про себя. Прямая линия внутри
ее, вечное, дающее жизнь копье готово было сказать: "Возрадуйся!", но окружность
рекомендовала быть осторожной. Кроме того, между этими двумя фигурами гулял
непобедимый ветерок сомнения. Беатриса-Джоанна гнала от себя беспокойство: "Все
будет хорошо". Она закончила письмо и подписалась: "Вечно любящая тебя БеатрисаДжоанна".
Затем она вывела адрес: "Комиссару Д. Фоксу, штаб Народной полиции,
Министерство бесплодия, Брайтон, Лондон". Когда Беатриса-Джоанна дошла до слова
"бесплодие", она почувствовала легкий трепет - так не соответствовало это слово
тому, о чем шла речь в письме. Большими отчетливыми логограммами она дописала:
"Лично, в собственные руки". Потом Беатриса-Джоанна предприняла долгое
путешествие по вертикали до подножия "Эрншоу-мэншнз", где находился почтовый
ящик.
Была прекрасная июльская ночь. Высоко в небе плыла Луна, мигали огоньки звезд и
спутников Земли. Это была ночь, предназначенная для любви...
Пятеро молодых "серых" при свете уличного фонаря со смехом избивали старика, вид
у которого был совершенно ошарашенный. Судя по слабой реакции на оплеухи и удары
дубинками, он находился под обезболивающим воздействием алка. Старик был похож
на назареянина эпохи Нерона, распевающего гимны в то время, как хихикающие звери
терзают его плоть.
- Как вам не стыдно! - с ненавистью принялась выкрикивать упреки БеатрисаДжоанна.
- Это же позор! Избивать такого старого человека!
- Ты! Занимайся своим делом! - раздраженно бросил один из одетых в серое
полицейских. - Женщина, - добавил он с презрением.
Их жертве, все еще распевающей, было позволено уползти.
Беатриса-Джоанна, женщина до мозга костей, занимающаяся своим делом и социально,
и биологически, пожала плечами и опустила письмо в почтовый ящик.
Глава 3
В учительской, в стеллаже для писем, Тристрама ждало письмо от сестры Эммы. Было
четыре тридцать утра, время получасового перерыва на обед, но звонок еще не
прозвенел. Над морем, далеко за окнами учительской, разгорался прекрасный
рассвет. Улыбаясь, Тристрам повертел в руках конверт с яркой китайской маркой и
надписью: "Авиапочта", сделанной английскими идеограммами и кириллицей. Еще один
пример присущей семейству способности к телепатии: всегда происходило так, что
вслед за письмом от Джорджа с запада, через день или два приходило письмо от
Эммы с востока. Примечательно было то, что никто из них никогда не писал писем
Дереку.
Стоя среди своих коллег, Тристрам читал письмо и улыбался.
"... Работа идет. На прошлой неделе я облетела Чжэнцзян, Синъи, Чжанчжай, Дуюань,
Шицзянь - и очень устала. Живут здесь, почти повсеместно, "на стоячих местах",
но после недавних политических перемен Центральное Правительство принимает
поистине драконовские меры. Не далее как десять дней назад в Чунцине были
проведены массовые казни нарушителей "Закона о Превышении Размеров Семьи".
Большинство наших полагает, что это уже слишком..." (Это было типичное для нее
сдержанное высказывание, Тристрам просто наяву видел чопорное лицо
сорокапятилетней Эммы и ее тонкие губы, произносящие эти слова.) "Но похоже, что
эти меры окажут благотворное действие на кое-кого из тех, кто, несмотря ни на
что, все еще лелеет заветную мечту стать благородным праотцем, почитаемым
бесчисленными потомками. Подобные люди имеют реальную возможность сделаться
праотцами быстрее, чем они сами рассчитывали. Обращает на себя внимание и тот
факт, что - словно по иронии судьбы - в провинции Фуцзянь начинается голод,
потому что, по неизвестным причинам, погиб весь урожай риса..."
Тристрам удивленно нахмурился: Джордж писал о болезни пшеницы, потом это
сообщение о селедке, а теперь вот неурожай риса. У Тристрама возникло какое-то
подтачивающее тревожное чувство, которому он не мог найти объяснения.
- А как сегодня поживает наш дорогой Тристрам? - раздался молодой, жеманный и
чуточку насмешливый голос. Это был Джеффри Уилтшир, новый декан Факультета
общественных наук, голубоглазый мальчик (в буквальном смысле), настолько
белокурый, что выглядел почти седым. Тристрам, пытавшийся ненавидеть его не
слишком сильно, вымученно улыбнулся и ответил:
- Хорошо.
- Я подключался к вашему уроку в шестом классе, - сообщил Уилтшир. - Вы не
будете возражать, если я скажу вам кое-что, дорогой мой Тристрам, я знаю.
Удушающий запах духов Уилтшира и его лицо с подрагивающими ресницами оказались
совсем рядом с лицом коллеги.
- А хочу я сказать, что вы говорили детям то, чего, в принципе, говорить не
следовало.
- Что-то я такого не припомню, - пробурчал Тристрам, стараясь пореже вдыхать
воздух.
- А вот я, напротив, все отлично помню. Вы говорили примерно следующее:
"Искусство не может процветать в обществе, подобном нашему, потому что - помоему,
так вы говорили - искусство является продуктом "вожделения отцовства"
(думаю, что правильно передаю ваши слова). Подождите, подождите! - остановил
Уилтшир Тристрама, открывшего было рот. - Вы сказали также, что произведения
искусства являются, по существу, символами плодовитости. Таким образом, мой все
еще уважаемый Тристрам, не только совершенно не понятно, как эта тема
вписывается в программу, но более того, совершенно без всяких на то оснований -
и вы не можете этого отрицать, - совершенно ни с того ни с сего вы начинаете
проповедовать - как бы вы сами это ни называли,
- начинаете проповедовать то, что, мягко говоря, можно назвать ересью.
Прозвенел звонок на ленч. Уилтшир обнял Тристрама за плечи, и вместе со всеми
они пошли в служебную столовую.
- Но черт побери, это же правда! - кипятился Тристрам, стараясь справиться с
гневом. - Все искусство - это один из аспектов сексуальности...
- Дорогой Тристрам, никто этого не отрицает, до некоторой степени это
совершеннейшая правда.
- Но корни здесь глубже! Великое искусство, искусство прошлого, это своего рода
прославление завета "плодитесь и размножайтесь". Возьмем хотя бы драматургию. И
трагедия, и комедия ведут свое происхождение от праздников плодородия.
Жертвенный козел - по-гречески "трагос". Деревенские приапические празднества
выкристаллизовались в комическую драму. А возьмем архитектуру... - захлебывался
Тристрам.
- Ничего мы не возьмем. - Уилтшир остановился, снял руку с плеч Тристрама и
помахал у него перед глазами указательным пальцем, словно разгоняя застилавший
их дым. - Ничего такого мы больше делать не будем, правда ведь, дорогой
Тристрам? Пожалуйста, очень вас прошу, ведите себя осторожно. Ведь все вас так
любят, вы же знаете.
- Я не совсем понимаю, какое это имеет отношение к...
- Это ко всему имеет отношение. Так вот, будьте просто хорошим мальчиком
(Уилтшир был по крайней мере на семь лет младше Тристрама) и твердо
придерживайтесь программы. Вы не зайдете слишком далеко по неверному пути, если
так и будете делать.
Тристрам ничего не ответил, сдержав себя, хотя внутри у него все кипело. Войдя в
насыщенную запахами столовую, он умышленно отстал от Уилтшира и принялся
разыскивать стол, за которым сидели Виссер, Адэр, Бутчер (название весьма
древней профессии), Фрити и Хейзкелл-Спротт. Это были безобидные люди,
преподававшие безопасные предметы, обучавшие простейшим навыкам, в которые не
могли закрасться противоречия.
- Ты выглядишь совершенно больным, - приветствовал Тристрама Адэр, поблескивая
монгольскими глазами.
- А я и чувствую себя совершенно больным, - ответил Тристрам.
Хейзкелл-Спротт, сидевший во главе стола, зачерпнул ложкой жидкого овощного рагу
и проворчал:
- От этого тебе станет еще хуже.
- ... Эти маленькие ублюдки стали вести себя гораздо приличней, с тех пор как нам
разрешили быть с ними построже,
- продолжал начатый разговор Виссер. Он изобразил серию яростных ударов. -
Скажем, Милдред-младший. (Кстати, потешное имя: Милдред - девчоночье имя, хотя
это, конечно, его фамилия, ну да ладно, возьмем его.) Опять сегодня опоздал! И
как вы думаете, что я делаю? Я позволяю "крутым" с ним разобраться. Ну, вы
знаете: Брискер, Коучмен - вся эта компания. Они его прелесть как отделали. Две
минуты - и готово. Он даже с пола не мог подняться.
- Вы должны поддерживать дисциплину, - одобрительно промычал Бутчер с полным
ртом.
- Я серьезно, - проговорил Адэр. - Ты действительно выглядишь совсем больным.
- Ну, до сих пор его не тошнило по утрам, - язвительно бросил шутник Фрити.
Тристрам положил ложку.
- Что ты сказал?
- Это я пошутил, - смутился Фрити. - Я не хотел тебя обидеть.
- Ты что-то сказал о тошноте по утрам.
- Забудь. Это я шутки ради.
- Но это невозможно, - проговорил Тристрам. - Этого не может быть.
- На твоем месте я бы пошел домой и лег в постель, - посоветовал Адэр. - Ты
выглядишь не лучшим образом.
- Совершенно невозможно, - твердил Тристрам.
- Если ты не хочешь рагу, - исходя голодной слюной, проговорил Фрити, - я буду
тебе очень обязан, - и быстро придвинул к себе тарелку Тристрама.
- Нечестно! - упрекнул Фрити Бутчер. - Надо разделить поровну. А так это
натуральное чревоугодничество.
Они принялись перетягивать тарелку, расплескивая рагу по столу.
- Я думаю, мне лучше пойти домой, - сказал Тристрам.
- Давай, - поддержал его Адэр. - Ты, видимо, заболеваешь. Подцепил что-то.
Тристрам встал из-за стола и неверной походкой пошел отпрашиваться у Уилтшира.
В схватке за рагу верх взял Бутчер, и теперь с победным видом шумно втягивал его
в себя прямо через край тарелки.
- Обжорство, вот как это называется, - рассудительно проговорил Хейзкелл-Спротт.
- Но как это могло получиться? - кричал Тристрам. - Как? Как? Как?!
Два шага до окна, два обратно, до стены, руки нервно сцеплены за спиной.
- Никакое средство не дает стопроцентной гарантии, - проговорила БеатрисаДжоанна,
спокойно сидевшая в кресле. - А может быть, была диверсия на заводе
контрацептивов.
- Чушь какая! Абсолютная и совершенная чушь собачья! Вот такая твоя
легкомысленная фраза - она типична, она полностью характеризует твое отношение к
происшедшему! - кричал Тристрам, повернувшись к Беатрисе-Джоанне.
- А ты уверен, - спросила Беатриса-Джоанна, - что действительно принял таблетки
в тот памятный день?
- Конечно. Совершенно уверен. Мне бы никогда в голову не пришло так рисковать.
- Да, верно. Тебе бы не пришло. - Беатриса-Джоанна покрутила головой,
промурлыкав: "Примите таблетку, не нужно рисковать". Потом она улыбнулась
Тристраму: - Из этой строчки можно сделать неплохой лозунг, не правда ли? Ах да,
теперь нас не лозунгами воспитывают. Теперь у нас Большая Дубинка.
- Это совершенно в голове не укладывается, - взволнованно говорил Тристрам. -
Если только...
Он наклонился к Беатрисе-Джоанне.
- Но ведь ты этого не сделала, ведь не сделала?! Ты не могла быть настолько
испорченной, безнравственной, злой, чтобы сделать это!
Слова августинской эпохи. Тристрам схватил жену за руку.
- У тебя есть кто-нибудь еще? - выпалил он. - Говори правду! Обещаю тебе, что не
буду сердиться! - прокричал Тристрам сердито.
- О, не будь глупцом, - проговорила Беатриса-Джоанна совершенно спокойно. - Даже
если бы я захотела изменить тебе, с кем бы я могла это сделать? Мы никуда не
ходим, ни с кем не дружим. И я решительно возражаю, - продолжала она с
сердцем, - против того, чтобы ты говорил такое. Даже думал. Я была верна тебе со
дня женитьбы, и вот какую признательность и благодарность я получила за свою
верность!
- Я должен был принять таблетки, - проговорил Тристрам, напрягая память. - Я
помню, когда это было. Это было в тот день, когда бедный малыш Роджер...
- Да, да, да!
- Я только что поужинал, и я помню точно, что ты предложила...
- Нет, Тристрам, нет. Это не я предложила. Это точно не я предложила.
- ... и я хорошо помню, как я опустил аптечку с потолка, и что я...
- Ты был пьян, Тристрам. От тебя просто несло алком. Тристрам потупился.
- Ты уверен, что принял те таблетки? Я же не проверяла. Ты ведь все всегда лучше
знаешь, дорогой, - разве нет? - Ее натуральные зубы блеснули в саркастической
улыбке. - Во всяком случае, мы имеем то, что имеем. Вероятно, это был
неожиданный приступ "вожделения отцовства".
- Где ты подцепила это выражение? - сверкнув глазами, спросил Тристрам. - Кто
это тебя научил?
- Ты, - вздохнула Беатриса-Джоанна. - Ты иногда употребляешь это выражение.
Тристрам смотрел на нее с изумлением.
- В тебе, должно быть, много чего есть от еретика. В твоем подсознании, во
всяком случае. Ты говоришь во сне, ты это знаешь? Я просыпаюсь от твоего храпа,
а ты, будучи уверен, что стоишь перед аудиторией, говоришь. Ты испорчен не
меньше меня, но по-своему.
- Вот как...
Тристрам рассеянно окинул взглядом комнату, ища, куда бы сесть. Беатриса-Джоанна
нажала кнопку, и второй стул с урчанием выполз из стены.
- Спасибо, - механически поблагодарил Тристрам. - Как бы это ни случилось, -
проговорил он, усаживаясь, - ты должна избавиться от ребенка. Придется тебе
попить какое- нибудь лекарство. Не вздумай тянуть до тех пор, когда уже придется
обращаться в Центр Абортов. Это будет позор. Ведь это почти то же самое, что
нарушить закон. Вот что значит безответственность, - проворчал Тристрам. - И
отсутствие самоконтроля.
- Ах, я не знаю, что делать. - Беатрисе-Джоанне была совершенно безразлична вся
эта трагедия. - Может быть, все не так плохо, как ты думаешь. Это я о том, что
имеют же люди детей сверх нормы, и ничего страшного с ними не происходит. Мне
дано право иметь ребенка, - проговорила она уже с большим чувством.
- Это Государство убило Роджера. Это Государство позволило ему умереть.
- Какая чушь! Ведь мы уже говорили с тобой об этом. Ты, похоже, не можешь
понять, по своей глупости, что обстановка изменилась, обстановка изменилась!
Тристрам подчеркнул последние слова, похлопывая Беатрису-Джоанну по колену.
- Пойми, - продолжал он, - время упрашивания кончилось. Теперь Государство
ничего не просит. Государство приказывает, Государство принуждает. Ты знаешь,
что в Китае людей самым настоящим образом убивают за нарушение законов о
контроле над рождаемостью? Их казнят. Вешают или расстреливают - не знаю уж, что
там с ними делают. Это мне Эмма написала.
- Ну, здесь же не Китай. Мы более цивилизованные люди,
- возразила Беатриса-Джоанна.
- Ах, черт побери, да какую чушь ты несешь! Везде будет то же самое. Родителей
одного моего ученика увезла в фургоне Народная полиция, понятно тебе? И
произошло это не далее как вчера вечером. А насколько я понял, ребенка у них
даже еще нет. Она совсем недавно забеременела, как я соображаю. Гобже правый,
скоро они будут ездить по домам с мышками в клетке и проверять мочу у женщин -
нет ли беременных!
- А как это они делают? - заинтересованно спросила Беатриса-Джоанна.
- Ты неисправима, вот и все, что я могу сказать! Тристрам снова вскочил на ноги.
Беатриса-Джоанна убрала в стену жалобно пискнувшее сиденье для того, чтобы у
него было пространство для ходьбы.
- Спасибо, - поблагодарил Тристрам. - А теперь посмотри, в каком мы находимся
положении: если кто-нибудь узнает, что мы были неосторожны, даже если наша
неосторожность не будет иметь дальнейших последствий, если кто-нибудь узнает,
что...
- А как этот кто-нибудь может что-то узнать?
- Да уж не знаю как... Кто-нибудь может услышать тебя утром, ну, когда ты...
встаешь. Вот как, - мягко проговорил Тристрам. - Миссис Петтит рядом живет.
Шпионы кругом, ты же знаешь. Там, где есть полиция, всегда есть шпионы. "Носы",
как их называют. И ты сама можешь кому-нибудь что-нибудь сказать - случайно,
конечно. Кроме того, мне не нравится то, как развиваются события у нас в школе.
Этот маленький свиненыш Уилтшир постоянно подключается к моим урокам. Знаешь, -
решил Тристрам, - пойду-ка я прогуляюсь. Зайду в аптеку. Хочу купить тебе хинных
таблеток. И касторового масла.
- Не надо. Я ненавижу вкус и того и другого. Потерпи еще немного, а? Давай
просто немного подождем. Может быть, все обойдется.
- Опять ты за свое! - вспыхнул Тристрам. - Как мне вдолбить тебе в голову, что
мы живем в опасное время. Народная полиция располагает огромной властью. Они
способны на любую подлость.
- Не думаю, чтобы они когда-либо причинили какой-нибудь вред мне, - с невольным
самодовольством проговорила Беатриса-Джоанна.
- Вот как? С чего бы это им с тобой церемониться?
- Просто у меня такое чувство, вот и все. ("Осторожно, осторожно!") Просто мне
так интуиция подсказывает. А вообще, мне все это до смерти надоело! -
воскликнула Беатриса- Джоанна. - Если такими, какие мы есть, нас сотворил Бог,
то почему мы должны вести себя так, как это нужно Государству? Бог ведь сильнее
и мудрее Государства, не так ли?
- Бога нет. - Тристрам смотрел на нее с любопытством. - Откуда это ты набралась
таких мыслей? Кто это тебя наставлял?
- Никто меня не наставлял. Я ни с кем не встречаюсь. Иногда только, когда хожу
пайки отоваривать. А если и разговариваю, так сама с собой. Или с морем. Иногда
я говорю с морем.
- Что это все значит? Что, собственно, происходит? С тобой все в порядке?
- Все у меня в порядке. Если не считать того, что я все время хочу есть, -
огрызнулась Беатриса-Джоанна. - Я чувствую себя очень хорошо. Даже очень хорошо.
Тристрам отошел к окну и стал всматриваться в клочок неба, просвечивавший между
бесконечно высокими башнями.
- Я себе иногда задаю вопрос, - задумчиво проговорил он, - а что, если Бог
существует? Кто-то такой там, наверху, кто всем управляет... Иногда я задаю себе
такой вопрос. Но,
- обернулся вдруг Тристрам с немного испуганным видом, - не рассказывай никому,
что я тебе тут говорил. Я же не сказал, что Бог есть. Я просто сказал, что
иногда задаю себе какой- то вопрос, и все.
- Ты не слишком мне доверяешь, так?
- Я никому не верю. Прости меня, но я хочу быть честным с тобой: я не верю
никому. Совсем. Мне кажется, я не могу доверять даже самому себе.
Было ясное безоблачное утро.
Тристрам вышел на улицу, чтобы купить хинин в одной Государственной аптеке, и
касторку - в другой. В первой аптеке он громко разглагольствовал о малярии и
даже упомянул о какой-то учебной поездке по Амазонке, а во второй постарался как
можно убедительней изобразить человека, страдающего запором.
"Если Бога нет, то должен существовать по крайней мере какой-нибудь моделирующий
бытие демиург", - подумал Тристрам несколько позже, когда у него появилось время
и желание поразмышлять.
На следующий день (хотя в действительности дни существовали только на календаре;
сменная система искромсала естественное время, как при кругосветном перелете),
на следующий день Тристрам узнал, что за ним следят. Аккуратный шарик, одетый в
черное, следовал за ним, соблюдая дистанцию. Поворачивая на Ростронплейс,Тристрам
увидел его во всей красе: это был симпатичный маленький человечек
с усиками, на фуражке у него поблескивала кокарда с яичком Нарпола, а на погонах
сияли звезды - по три на каждом.
Тристрамом овладело состояние какого-то кошмара, ему казалось, что он
превратился в желе: ноги и руки обмякли, дыхание стало неглубоким, накатило
отчаяние. Тем не менее, когда грузовик с прицепом, груженный оборудованием для
Министерства синтетической пищи, начал осторожно поворачивать с Рострон-плейс на
Адкинс-стрит, Тристрам нашел в себе достаточно сил и воли к жизни для того,
чтобы перебежать дорогу перед грузовиком и оставить между собой и
преследователем много тонн ржавых труб и пустых котлов. Но Тристрам понимал, что
его уловки бесполезны, он чувствовал всю их глупость и безнадежность: ведь они
его все равно поймают, если он им действительно нужен.
Тристрам добежал до второго поворота налево - Ханания- стрит. Весь первый этаж
"Рэппэл-билдинг" был занят заведением под названием "Метрополь"; его очень
любило посещать высшее чиновничество, и там никто не ждал скромного учителя,
неуверенного в своем будущем. Позвенев несколькими септами, таннерами и
тошронами в левом кармане брюк, Тристрам вошел внутрь.
Звон бокалов, широкие спины, девичьи плечи, серая и черная униформа, разговоры о
политике. ("Резолюция 371 говорит об этом совершенно ясно".) Тристрам пробрался
к свободному столику и стал ждать официанта. ("Вопросы распределения сырья
должны быть решены на межведомственной конференции".) Подошел официант в
кремовом пиджаке, черный, как туз пик.
- С чем, сэр?
- С апельсиновым соком, - ответил Тристрам, наблюдая за беспрестанно
открывающейся дверью. Вошла парочка заливающихся смехом франтов в сером, кастрат
с лысым, как зад, черепом и стеклянными глазами в сопро-вождении мальчикасекретаря,
мужеподобная женщина с огромным ненужным бюстом... И вот он увидел
своего преследователя, увидел даже с каким-то облегчением. Офицер снял фуражку,
обнажив слипшиеся короткие прямые рыжеватые волосы, и стал вглядываться в это
скопище пьющих людей. Тристрама так и подмывало помахать ему рукой, чтобы
показать, где он, но офицер и так разглядел его довольно быстро и, улыбаясь,
подошел к нему.
- Мистер Фокс? Мистер Тристрам Фокс?
- Да. И вы это прекрасно знаете. Присядьте-ка лучше. Если, конечно, вы не хотите
забрать меня немедленно.
Черный официант принес Тристраму выпивку.
- Забрать?! - Офицер засмеялся. - А, понимаю. Постойте,
- окликнул он официанта, - принесите и мне стаканчик того же. Да, - обратился
офицер к Тристраму, - вы совсем как ваш брат. Я имею в виду Дерека. По
наружности. Ну а насчет остального я, конечно, не знаю.
- Что вы играете со мной, как кошка с мышкой! - вспылил Тристрам. - Если вы
хотите предъявить мне обвинение, так предъявляйте!
Он даже протянул вперед руки, словно мим, изображающий велосипедиста. Офицер
расхохотался.
- Примите мой совет, мистер Фокс, - проговорил он. - Если вы совершили чтонибудь
противозаконное, подождите, пока другие это обнаружат. У нас и без явок с
повинной достаточно забот, изволите ли видеть.
Офицер положил на стол обе руки ладонями вверх, словно показывая, что крови на
них нет, и улыбнулся Тристраму доброй улыбкой. Похоже было, что он славный
парень, примерно одних лет с Тристрамом.
- Хорошо, - сказал Тристрам, - а могу ли я спросить...
Офицер покрутил головой, словно хотел проверить, нет ли рядом кого-нибудь, кто
мог бы умышленно или неумышленно подслушать разговор. Но Тристрам был скромен и
выбрал дальний и стоящий отдельно от других столик. Офицер еле заметно кивнул в
знак удовлетворения.
- Я не буду называть своей фамилии, - заговорил он. - Ну а звание мое вы сами
разберете - капитан. Я работаю в той организации, где ваш брат, видите ли,
комиссарит. Вот о вашем брате я и хочу с вами поговорить. Я так понимаю, что
братца своего вы не очень любите.
- Не очень, по правде говоря, - проговорил Тристрам. - Но я не понимаю, какое
это имеет значение для чего-либо или для кого-либо.
Официант принес капитану алк, и Тристрам заказал себе еще один стаканчик.
- Это будет за мой счет, - заявил капитан. - Принесите два, - попросил он. -
Сделайте двойные.
Тристрам поднял брови и сказал: - Если вы собираетесь меня напоить, чтобы я
рассказал вам то, чего я не должен рассказывать...
- Да что за вздор! - рассмеялся капитан. - Вы, скажу я вам, очень недоверчивый
человек, понимаете ли. И вы это знаете, я так полагаю. Вы зна-аете, что вы
человек недоверчивый, как я догадываюсь.
- Да, я такой, - ответил Тристрам. - Обстоятельства заставляют нас всех быть
недоверчивыми.
- Осмелюсь сказать, - продолжал капитан, - что брат ваш, Дерек, весьма преуспел
в жизни. Вы согласны? Это так, несмотря на массу кое-каких обстоятельств.
Несмотря на свою семейную родословную, например. Но то, что он гомо... это,
понимаете, искупает все другие грехи. Грехи отцов, например, понимаете ли.
- Да, он очень высоко взлетел, - согласился Тристрам. - Дерек теперь очень
большой человек.
- А вот я могу сказать, что его положение отнюдь не является непоколебимым,
отнюдь не является. А что касается того, что он большой человек, так ведь
величина - вещь весьма относительная, не правда ли? Да, - согласился капитан сам
с собой, - да, это так.
Он наклонился ближе к Тристраму и, казалось бы, без всякой связи со сказанным
прежде продолжал: - Мое положение в Министерстве, безусловно, дает мне право по
крайней мере на майорское звание в новом корпусе, понимаете ли. Однако на
погонах у меня, как вы можете заметить, всего по три капитанских звездочки. А
некто по имени Данн - человек много моложе меня - носит на погонах короны. Вам
когда-нибудь приходилось переживать что-либо подобное, мистер Фокс? Был ли у
вас, понимаете ли, подобный унизительный опыт, когда человек моложе вас получает
повышение, перепрыгивая через вашу голову?
- О да, да! - взволнованно ответил Тристрам, - конечно, да! Мне это очень даже
знакомо!
Официант принес два двойных алка.
- Апельсиновый сок кончился, - объявил он. - Вам сделали с черносмородиновым.
Надеюсь, джентльмены не возражают?
- Я так и думал, что вы меня поймете, - кивнул капитан.
- Это, конечно, потому, что я не гомо, - убежденно проговорил Тристрам.
- Я полагаю, не без этого, - согласился капитан, сильно смягчая мысль
Тристрама. - Ваш брат был бы, несомненно, единственным, кто стал бы отрицать,
как много он приобрел благодаря своей весьма инвертированной сексуальной жизни.
Но теперь вы должны рассказать
...Закладка в соц.сетях
