Жанр: Драма
Трепет намерения
...в ее, он обернулся и
разинул пасть, чтобы напоследок измазать меня в дерьме, но, увидев мой угрожающий жест,
выскочил на улицу.
Все это время я оставался в верхней одежде. Поднимаясь по лестнице, я скинул плащ и
пиджак, а, переступая порог спальни-на этот раз с новыми (впрочем, не слишком)
намерениями,-уже стягивал галстук. Как я и предполагал, обнаженная Бригитта ждала меня в
постели. Мгновение спустя я был при ней. Все произошло безо всяких затей, однако
основательно и ко взаимному удовлетворению. Снова я вступал в Германию победителем,
снова кошмар сменялся земными радостями. Ей не требовалась нежность, она привыкла быть
жертвой-матери, Вурцеля, моей. Трижды возобновлял я свое победное шествие. Стало
темнеть, и она заговорила со мной на немецком, языке тьмы. Не приготовить ли мне чаю, не
хочу ли я шнапса? Я спросил:
- Ты всегда брала с него деньги? Наверное, я тоже что-нибудь должен?
- Сегодня-нет. Но если ты придёшь еще paз...
Затягиваясь поочередно, мы выкурили мою любимую сигapу.
- Ты должна развестись-сказал я.-У нас такие вещи не приняты. Возвращайся в
Германию. Там на каждом шагу прекрасные новенькие Dirnenwohnlieime . В Дюссельдорфе. В
Штутгарте. Дома тебе понравится. Заработаешь кучу денег. А беднягу Эдвина оставь в покое.
- Я и сама об этом думала. Но все-таки в Лондоне лучше. И достаточно небольшой
квартирки, не нужен мне Dirnenwohnlieim.
Она мелодраматично поежилась-было темно, но я это почувствовал. В темноте над
кроватью мы с Роупером, обнявшись, смотрели в будущее: отец Берн улыбался, лицедействуя
на свету, в сумерках, во тьме. Что ж, на месте Бригитты я бы тоже предпочел квартирку с
пуделем в тихом, грешном Лондоне какому-нибудь шумному гарнизонному борделю в
Германии.
- У тебя есть деньги?-спросил я.
- Да, немного... Но если я разведусь, меня вышлют из страны.
- Попробуй что-нибудь придумать. Но, как бы то ни было, из его жизни ты должна
исчезнуть. Роуперу надо продолжать исследования-это очень важно.
Поглаживая правой рукой ее правую грудь (сосок уже начал оживать), я чувствовал себя
настоящим другом и патриотом.
- Каждый из нас,-добавил я нравоучительно,-обязан выполнять свой долг.
Сигара потухла, но я не потянулся за спичками. Прежде всего, нужно было обезопасить
Роупера и британскую науку. Я ощутил в себе прилив великодушия.
- Будем считать это,-сказал я, поворачиваясь к Бригитте,-моим следующим визитом.
5.
Имел ли я право давать ей совет, которому она вскоре последовала? Бригитту я больше не
видел, хотя при наличии времени и желания прогуляться по Сохо или Ноттинг-хилл без труда
мог бы продолжить наблюдение за дамочкой, кокетливо прогуливавшей собачонку. Я позвонил
Роуперу и рассказал, как намял бока "западногерманскому дьяволу". Тот был в восторге. Он
полагал, что если исчезнет этот, как его называла Бригитта, Hausfreund , то брак еще можно
спасти. Они с Бригиттой ни разу не обсуждали, как Вурцель моими стараниями проехал
задницей по лестнице-что проехало, то проехало. Бригитта стала терпимее, нежнее (верный
признак решимости прислушаться к моему совету), она не стала (тоже верный признак)
выдумывать душераздирающих историй о том, как ее изнасиловал ближайший приятель или,
если угодно, "неприятель" мужа (смотри: вон огрызок его второпях затушенной сигары!).
Однако спустя неделю Роупер появился у меня дома. Я это предвидел. Каждый вечер, слушая
"Мейстерзингеров" , я ожидал его прихода. Звонок раздался как раз в начале третьего актазвучал
монолог Ханса Сакса о сумасшедшем мире: "Wahn, Wahn..." .
- Догадываюсь, в чем дело,-сказал я.-Снова занялась тем же, чем занималась еще в
Германии?
- Явных доказательств нет.-Роупер шмыгнул носом и так сжал стакан с виски, словно
собирался его раздавить.-Бедняжка...
- Бедняжка?
- Сирота...-Ну, начинается!-Жертва войны... Во всем виноваты мы.
- Кто? В чем?
- В неуверенности. В ненадежности. В гибели всего, что она считала своим. Я говорю о
Германии. Бригитта совершенно потеряна, сама не знает чего хочет.
- Ой, ли! То, что она не хочет тебя-это точно. Да и ублюдка Вурцеля она не слишком
хотела. А хочет она заниматься тем делом, к которому чувствует призвание.
- Она хочет быть независимой,-сказал Роупер,-Бригитта не уверена в себе. Она все
время говорит, что хочет зарабатывать, но что она может-без профессии, без образования?
Мерзкая война!
Мерзкая... Что-то знакомое.
- Роупер, ты просто прелесть. Нет, это невероятно! Бригитта-обыкновенная
проститутка. Она хочет этим зарабатывать-и слава Богу! Забудь ты о ней, займись работой. А
почувствуешь себя одиноко, заходи ко мне. Отравимся и какую-нибудь забегаловку и
хорошенько напьемся.
- Напьемся,-хрипло сказал Роупер.-Пьяные звери, вот мы кто. Поджигатели войны,
насильники, пьяные звери. Но,-после большого глотка, который он только что сделал, что
прозвучало, как запоздалый тост,-я надеюсь, она еще вернется. Я буду ждать. Она возвратится
в слезах, истосковавшись по дому.
- Ты должен развестись. Найми частного детектива. Рано или поздно он ее отыщет.
Появятся доказательства. Вас мгновенно разведут.
Роупер отрицательно покачал головой.
- Я не разведусь,-сказал он.-Это будет окончательным предательством. Женщины
совсем не такие, как мы. Они нуждаются в защите от могучих разрушительных сил.
Я мрачно кивал. Роупер спутал Бригитту с Девой Марией (которую все мы в колледже
называли BVM , (словно она была шпионкой или автомобильной компанией), с Гретхен из
гётевского "Фауста". Я сказал: "Das Ewig-Weibliche zieht uns hinan" , но Роупер не узнал
цитаты.
Что мне следовало предвидеть, сэр, так это то, что Роупер окажется в огромной пустой
яме, где не во что верить и не на что надеяться. Не на что? А как же его работа? В том-то и
дело, что, хотя Роупер действительно был поглощен исследованиями, которыми деликатно, по
твердо руководил профессор Дакуэрт, какие-то области его мозга так и остались
незаполненными. Мозга? Может быть, сердца, души или еще чего-то? Конечно, вину за
неверность Бригитты можно возложить на Англию, но-и это существенно-почему тогда не
на всю Западную Европу или не на Германию, которая не была для Бригитты таким уж уютным
гнездышком? Но одними упреками в адрес иррационального прошлого не проживешь. Нужно
нечто позитивное. Иррациональная часть нашего "я" должна быть заполнена чем-то
безобидным (жена с вязаньем у телевизора), чтобы рациональная часть могла преследовать то,
что мы-возможно, по недомыслию-называем высокими жизненными целями. Здесь, по
существу, и заключена опасность для ученого, воспитанного в бескомпромиссной,
всепоглощающей вере. К двадцати годам он усваивает скептический рационализм (столь
благотворный для вступающего в жизнь) и уже не сомневается в том, что Адам и Ева,
пресуществление и Страшный Суд-пустая болтовня. И, увы, слишком поздно он начинает
осознавать, что важны не догматы, а желание и способность воспринимать зло серьезно,
стремление его понять. Сверхприрода не терпит сверхпустоты. Вернувшись с курсов, на
которые Вы, сэр, отправили меня освежить в памяти сербохорватский, я с радостью обнаружил,
что Роупер ведет нормальную, размеренную, приличную жизнь, не отличающуюся от жизни
британского среднего класса. Как-то вечером я решил узнать, как у него дела, и, позвонив,
сразу определил по голосу Роупера, что в тот день он не отказывал себе в пиве. Из глубины
квартиры долетали звуки разумно дозированного веселья. Роупер сказал, что у него небольшая
вечеринка. Я должен немедленно приехать и познакомиться с его друзьями. А как поживает
Бригитта? Кто? Ах, Бригитта. Понятия не имею.
- Приезжай!-воскликнул Роупер.-Я вступил в лейбористскую партию.
- Ты вступил...
Отбой. Роупер вступил... Вот так нечаянная радость. Страны НАТО снова могут спать
спокойно. Кто может быть безопасней Роупера, вступившего в партию, из которой
формируется правительство Ее Величества или оппозиция? Все, конец тошнотворным
покаяниям, больше не придется, тяжело дыша, клясться, что
Бога-нет-раз-Он-не-наказал-Англию, когда, сжимая в каждой руке разгоряченную Бригитту,
погружаешь раскаленную ложку в восхитительный кувшин с медом. Я решил поехать. Эркер
сверкает, веселье в разгаре. Дверь открыла какая-то брюнетка. Холл хорошо освещен:
тонковата, бледновата, одета без выкрутасов-твидовая юбка, желтый джемпер.
- А, вы, наверное... В холле появился Роупер.
- Приехал, наконец!
Его взъерошенные, торчащие во все стороны волосы напоминали шевелюры первых
рабочих лидеров. Роупер попросил прощения за запах клея: гостиную со столовой он соединил
лишь пару дней назад. А вот и друзья: Бренда Каннинг, позвякивающая дешевым браслетом
рыжая хохотушка в отсвечивающих очках; застенчивый Шоу, работает вместе с Роупером;
Питер-нет, извиняюсь-Пол Янгхазбанд, бренчащий на гитаре толстяк, приветливо
улыбается; Джереми Кавур, высокий, с трубкой, волосы густые, с проседью, слева пробор.
Прочие.
- Это, скорее, не вечеринка,-сказал Роупер.-а рабочее собрание нашей группы.
На столе сыр, хлеб, банка маринованных огурцов и несколько бутылок светлого пива.
- Над чем вы работаете?-спросил я.
- Мы говорили о том, что нам, ученым, следует сообща написать нечто на тему
"Социализм и наука". Мы еще не сошлись в названии, правда, Люси?-Люси оказалась
впустившей меня брюнеткой, которую он не представил, видимо, полагая, что фактически мы
уже знакомы и не нуждаемся в дополнительных формальностях. Эта самая Люси стояла рядом
с Роупером и, как мне показалось, слегка прижималась к нему бедром. "Ага, значит, не просто
друзья",-подумал я. Посмотрев на Люси внимательнее, я нашел, что она не так уж плоха:
широкий рот (благородство), просвет между зубами (чувственность), узкие глаза
(проницательность), высокие брови. Изящная, с приятным южно-лондонским выговором.
Славная девочка, но куда ей до Праматери, до грубочувственной Бригитты! Дома было
прибрано, и впустила меня именно Люси.
- Принести вам пива?-спросила она.-Ничего другого у нас, по-моему, нет. Я отметил
"у нас" и сказал:
- Да, и если можно, в кружке.
Заметив, что Роупер смутился, я воскликнул:
- Какой я болван! Конечно, у тебя не осталось ни одной кружки. Stein! Что ж, время
собирать камни.
Из угла комнаты тотчас отозвался тщедушный, ученого вида человек с кругами под
глазами:
- Не осталось камня на камне! Бедняжка Гертруда...
Толстяк с гитарой (Питер? Пол?) тотчас выдал дурацкую импровизацию на мотив
"собачьего вальса":
- Einstein, и Weinstein, и Kleinstein, и Schweinstein, и Meinstein, и Deinstein, и Seinstein, и
Rheinstein .
Роупер посмотрел на меня с довольной улыбкой: какие у него теперь остроумные и
образованные друзья! Всем этим молодым ученым было уже за тридцать, но or вечеринки им
требовалось не больше, чем школьникам,-легкого пива и пения под гитару. Мне тоже
принесли легкого пива. Я поблагодарил Люси. "Винни, а тебе что принести?"-спросила она у
Роупера. Ах, значит, все-таки есть выбор? А говорила, что у них только пиво. "Стаканчик
лимонада",-сказал Роупер. Хорошо хоть, что потерю Бригитты не заливает спиртным. Или
заливает? Может быть, Люси как раз за ним и присматривает? Люси ушла на кухню.
- Она называет тебя Винни?-спросил я у Роупера.
- Это уменьшительное от Эдвин.
- Сказал бы раньше, а то двадцать лет мучаюсь, Эдвином тебя называю!
- Неужели двадцать? Как летит время!
- Ты что-нибудь предпринял для развода?
- Ничего не требуется. Мы живем порознь уже три года. Сейчас бы та история не
повторилась. Гераклита читал? Все течет. Дважды в одну и ту же реку не войти. А жаль. Очень
жаль. Бедная девочка.-Предвидя надвигающуюся Weltschmerz , я его перебил:
- А как насчет этой девочки?
- Люси? Люси-моя опора. Настоящий друг, но не больше. Иногда мы вместе ходим в
какой-нибудь ресторанчик, но, бывает, она и дома для меня что-нибудь приготовит. Она
страшно умная.
- Как я понял, последнее качество совершенно необходимо в кулинарии.
- Делает для нас расчеты на компьютере. Правда, Люси?-улыбаясь, спросил Роупер,
беря у нее лимонад.-Подтверди, что на компьютере.
- Да,-сказала Люси.
Видно было, как ей хотелось, чтобы Роупер определил характер их отношений не только
как профессиональный.
- Вы член нашей партии?-спросила меня Люси,
- Я, конечно, придерживаюсь прогрессивных взглядов. Не сомневаюсь, что богатых надо
хорошенько потрясти. Но вместе с тем я не сомневаюсь в первородном грехе.
- Эх, старина Хильер,-усмехнулся Роупер,-ты по-прежнему веришь в эти байки.
- Моя вера не имеет отношения к отцу Берну. Просто жизнь убеждает меня, что люди
обычно выбирают худший путь, а не лучший. Теологический термин я использую просто для
обозначения тяги к лучшему.
- Все зависит от окружения. От воспитания. Роупер хотел еще что-то добавить, но Люси
ему не позволила.
- Гости хотят петь,-сказала она.-А вообще-то пора приниматься за дело.
Услышав о "деле", Роупер мгновенно стал серьезным и значительным.
- У нас тут небольшое обсуждение,-пояснил он.-Бренда стенографирует основные
предложения. Останься, вдруг ты сможешь предложить что-нибудь интересное. Все-таки со
стороны виднее. Кажется, члены нашей группы все больше становятся похожими друг на друга.
Я имею в виду образ мыслей. Только, пожалуйста,-Роупер улыбнулся,-никаких рассуждений
о первородном грехе.
Началось обсуждение (совсем как в школе: предельная откровенность, споры о смысле
жизни), и я прислушался, не заинтересует ли оно меня профессионально? Но нет, рассуждения
о месте науки и технологии в прогрессивном обществе были вне подозрений. Теперь Британии
от социализма не отвертеться, какая бы партия ни пришла к власти. Члены группы обсуждали
серию статей, в которых разрабатывалось кредо ученого-социалиста. А написать их,
по-видимому, поручалось Кавуру (тому, что с трубкой): именно он, поминутно экая в поисках
mot juste и, исправляя грамматические неточности, облекал каждое положение в
тяжеловесно-литературную форму.
- Получилось у меня вот что,-сказал он.-Мы провозглашаем, что, э-э, прошлое мертво
и мы стоим, э-э, на пороге будущего. Наши идеи носят характер, э-э, планетарный в противовес,
э-э, изжившему себя национальному. В конце концов, человечество придет к Всемирному
Государству и Всемирной Науке. Э-э...
Бренда записывала за ним, позвякивая браслетиком. Люси сидела в одном из двух кресел с
плюшевыми накидками. Роупер-рядом, на подлокотнике. Он был счастлив. Он избавился от
чувства вины. Он был безопасен, сэр. Да и какая опасность могла исходить от Роупера,
погруженного в гуманистическую, рациональную философию, которой время от времени
Британия обязана своим правительством? "Дело" Роупера (если позволительно применить это
слово к тому, что они затеяли) во время долгого правления тори ограничилось бы политической
болтовней экстремистского толка, которой и суждено было остаться болтовней в стране, не
слишком жаждущей Всемирного Государства и Всемирной Науки. Но следует ли осуждать
человека за то, что он логически мыслит? Не знаю, в какой степени Люси-девушка,
производившая серьезное впечатление,-ему в этом помогала. Я оказался за пределами Англии
задолго до Роупера. Что я хочу сказать, сэр (точнее, что бы я сказал, если бы говорил с
Вами), - это то, что не следует обвинять человека, идущего по предначертанному ему пути.
Если Вы нуждаетесь в логике Роупера,-а Вы нуждаетесь, и нуждаетесь до сих пор,-то
придется Вам с этим смириться. Именно потому я не смогу с чистым сердцем убеждать Роупера
вернуться, когда, наконец, увижу его послезавтра вечером. От денег он, разумеется, откажется
и правильно сделает. Придется применить ампулу и похитить советского гражданина, на время
представив его перепившим британским туристом. И сделаю я это за деньги.
Да, я сделаю это за деньги, за свое выходное пособие (подкупить меня сейчас проще
простого), в котором, когда выйду в отставку, буду сильно нуждаться. Если бы не отставка, я
бы никогда не стал проделывать такие гнусности со своим другом. Но, как я уже написал Вам в
другом, настоящем, письме-отправленном, полученном, обдуманном и отвеченном,-я ухожу
в отставку именно из-за того, что смертельно устал от подобных гнусностей. Однако пока я еще
в игре, и Вы напоследок смогли воспользоваться моей квалификацией.
Квалификацией, которой я беззастенчиво торгану в предпоследний раз перед тем, как
навсегда распрощаться со шпионской карьерой. Вы получили мое короткое, четкое донесение
об успешной выдаче Мартинуцци. Подготовленная нами шифрограмма, в которой Мартинуцци
упоминался в качестве двойного агента, была, как и предполагалось, перехвачена. Оказавшись
в Румынии, Мартинуцци, наверное, ожидал похвал, премий и продвижения по службе. Что он
получил, нам известно. Мартинуцци больше нет. И нет больше в Триесте синьоры Мартинуцци
и трех ее малышей, хотя это, конечно, к делу не относится. Взрыв парафиновой плиты в
маленьком домике Мартинуцци на Виа де-ла Барриера Веккиа, в результате которого заживо
сгорели мать со старшим ребенком и кошка с котятами, был, разумеется, чистой случайностью.
Шпион не должен передоверять судьбе заботу о заложниках-так считал тот, кто разрабатывал
эту операцию. Я почувствовал тошноту, меня всего вывернуло в канаву. Мерзко было на душе
и оттого, что как раз в это время в городе проходили гастроли английских парней с гитарамиони
распевали тошнотворные песенки и наполняли здание Оперы инфантильными визгами. Я
читал, что они получают около двух миллионов лир в неделю; Мартинуцци был бы счастлив
заработать половину этой суммы за год. Согласен, Мартинуцци-враг, и все-таки, кто,
по-вашему, мне ближе? Можете спросить у моей доброй "неприятельницы" Бригитты. На то,
чтобы пристроить двух оставшихся сиротами вражеских детей (которым, кстати, требовалась
сложная пластическая операция), я выложил несколько миллионов лир из собственного
кармана. По натуре я игрок, но игра стала слишком грязной, и я из нее выхожу.
Письма этого Вы не получите, потому что я его не написал. Но, если я доставлю Вам
Роупера и, несмотря на хранящиеся у меня под подкладкой письменные заверения, Вы сделаете
с ним то, чего я опасаюсь, у меня по крайней мере будет что сказать в его защиту.
Сейчас без двух минут четыре. От полдника я воздержусь и постараюсь поменьше есть
вечером. Сатириазу я скажу: "Спокойно, сэр, спокойно". Послезавтра мне необходимо быть в
своей лучшей форме, все-таки это мое последнее задание. А теперь надо вздремнуть. Ваш
(впрочем, уже не совсем) Д. X. (729).
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
1.
Хильер проснулся весь мокрый, если не считать пересохшего рта. Было ужасно душно. Он
лежал на койке в старых серых выходных брюках и зеленой рубашке с короткими рукавами.
Брюки липли к телу. Рубашка пропиталась потом. Хильер чувствовал его острый запах.
Пробудившийся Адам вдыхает эдемские ароматы; падшего Адама, которому недавно
перевалило за сорок, встречает благоухание дня: въевшийся в кожу табачный смрад, едва
уловимый дух кисло-сладкой мясной подливы; словно астронавт, вышедший в открытый
космос и удалившийся (но не слишком!) от своего корабля, Хильер ощущал исходивший из его
собственного рта зловонный запах горелого картофеля и сыромятни. Он встал и мрачно
сглотнул слюну. Надо было перед сном включить вентилятор. Включил его сейчас, раздеваясь.
Прохладный ветерок развеял остатки только что снившегося кошмара: орущая толпа хлещет
его колючими розами, он ковыляет по круто уходящей в горы дороге, обессилевший, хилый.
Хильер, хилый-несомненно, сон был навеян его именем. Огромный рупор, который он тащил,
ассоциировался с именем его жертвы -Роупер. Как будто не могли сниться другие имена!
В зеркале, стоявшем на туалетном столике, отражалось его обнаженное тело-пока еще
стройное и годное к употреблению. Но, казалось, оно вот-вот обмякнет под тяжестью бурного
прошлого, запечатлевшего на нем свои следы в виде шрамов и оспин. На левом плече
красовалась несмываемая отметина, настоящее тавро. Соскис (который в итоге получил свое и,
подыхая, проклинал все на свете) скалил свои гнилые пожелтевшие зубы, наблюдая, как
Хильера прижигают раскаленным добела тавром в форме буквы S. "Подпись под не самой
сильной моей работой,-прошамкал Соскис. - Резьба по телу. Хотя до неузнаваемости не
изрезали". Привязанный к стулу Хильер пытался вложить в букву (изображение которой в
зеркале постепенно расплывалось) другой смысл-Sybil, Сивилла, имя его матери. Так лучше
Помощник Соскиса сладострастно оттягивал момент прижигания, а Хильер убеждал свое тело:
"Будет не больно! Не больно! Не больно!" И снова: "Стремись к этому,-твердил он коже,-
зови, желай. Обыкновенная припарка. Полезная". Он не вскрикнул, почувствовав
невыносимую, раздирающую S-образную боль, проникавшую до кишок,-сфинктер,
слабейший из мускулов, умолял их открыться и извергнуть землю с телом, усеянным зубами.
Соскис брезгливо скривился. Хильер тоже. "Я не хотел,-простонал Хильер.-Извиняюсь".
Они не убрали за Хильером, но дали ему передышку перед окончательным прижиганием. Это и
спасло ему жизнь (долгая история: помог человек по фамилии Костюшко). И сейчас он снова
видит в зеркале S -перевернутое, выжженное S. Для бывшего разведчика будет неплохим
сувениром. Женщины расспрашивали его об этой змейке и-когда в постели наступало затишье
-томно поглаживали ее извивы. Соскис, Брейи, Чириков, Тарнхельм, Арцыбашев, еще вчера
числившиеся среди его заклятых врагов, станут героями щемящих, полных ностальгии
(подобно школьному томику Вергилия с загнутыми страницами) воспоминаний, которым он
будет предаваться, выйдя в отставку.
Вещи Хильера были еще не распакованы. Он открыл один из двух своих чемоданов,-тот,
что постарее-и из-под бумажных и железных коробок с дешевыми сигарами ("Сумована",
"Кастанеда", "Уифкар империалес") достал старый цветистый халат. Хильер подумал, что вряд
ли кто-нибудь зайдет к нему в каюту, пока он будет принимать душ. Тем не менее "Айкен" с
глушителем и коробку передач с ампулами PSTX лучше все-таки спрятать. PSTX считался
последней разработкой, и он еще не видел ее в действии. Говорят, что подкожная инъекция
немедленно вызывает пьяную эйфорию и сговорчивость. Затем наступает сон, и после
пробуждения-никакого похмелья. Он оглядел каюту и остановился на висевшем над
тумбочкой шкафчике со спасательным поясом. Сойдет на время. Лучше лишний раз
перестраховаться-враг не дремлет. При посадке на корабль его наверняка засекли, на
измененную внешность особо полагаться не стоит. Перед тем как пойти в душ, Хильер
тщательно изучил в зеркале плод своих стараний - новое лицо. Слегка набитые щеки
выдавали некоторое самодовольство, лицемерно скрываемое его обычной худобой. Седоватые
усы и такие же чуть поредевшие волосы, коричневые глаза (так изменили их светло-карий цвет
контактные линзы), заостренный нос, презрительно искривленный рот-все это принадлежало
уже не ему, Хильеру, а находящемуся сейчас в отпуске Джаггеру, эксперту по пишущим
машинкам. Что ж, предпоследний в жизни маскарад. А где то, что он приготовил для Роупера?
Когда-то бороды были в моде, а теперь...-теперь никто не дернет за бороду, не крикнет: "Эй,
борода!" Хильер спрятал в шкафчик бороду, "Айкен" и ампулы. Упитанный человечек в
эдуардовском костюме плотно затягивал спасательный пояс, равнодушно взирая на
Хильера-Джаггера с пожелтевшего листка инструкции,-столь же функциональный и
обезличенный, как и стоящий перед ним шпион.
Хильер вышел в коридор. Аромат верхней палубы мог убедить любого запершегося в
своей каюте первого класса пассажира, что он не зря столько выложил за билет. Никаких тебе
запахов бензина или капусты, вместо них-нечто сугубо сухопутное, отдающее лепестками роз.
Матово светились витые пластиковые фонари. Хильер запер дверь и, сжимая ключ в кармане
халата, направился в душевую. Неожиданно в тишину коридора ворвались раздраженные
голоса. Дверь каюты (третьей от его собственной) распахнулась, и из нее попятился кричащий
мальчуган. "Детей еще не хватало",-вздохнул Хильер. Детей он недолюбливал: слишком
непоседливы и бесхитростны-попробуй, проверни с ними что-нибудь. К тому же во время
путешествий они маются от скуки и путаются под ногами. Мальчику было лет тринадцать-тот
еще возраст!
- Очень она мне нужна,-проговорил он обиженно.-Уж нельзя посмотреть, про что
там. Да, выговор не отличается благородством.
- Мал еще,-отвечал девичий голос.-Погоди, скажу папе. Иди лучше покидай кольца.
- Да я больше тебя про это знаю. Нужны мне твои кольца!
Небольшого роста крепыш выглядел как типичный взрослый турист в миниатюре: яркая
рубашка навыпуск, зауженные коричневые брюки, сандалии, не хватало только фотоаппарата
на шее. Хильер отметил, что в зубах он сжимал сигарету, судя по запаху-"Балканское
собрание"[ Балканское собрание" - дорогие английские сигареты с фильтрами разных цветов.
]. Подойдя ближе (чтобы попасть в душевую, надо было пройти мимо их каюты), он
увидел девушку. Одного взгляда хватило, чтобы у него вырвался слабый стон, реакция тела как
всегда была мгновенной и непроизвольной: перехватило дыхание, появилась легкая боль в
уздечке, в артерии хлынула кровь, возникло смутное ощущение полета. Пшеничные волосы
небрежно уложены на голове, носик с горбинкой чуть вздернут, губы, излияния которых так и
хочется прервать поцелуем,-хороша! Открытое золотистое платье с высоким разрезом
оставляло восхитительные ноги, руки и шею сладостно-обнаженными. На вид ей было лет
восемнадцать. Хильер заскулил, как дремлющий пес.
- К тому же, папу это не волнует. Не говоря уже про нее. Они своим делом заняты.
Только одно на уме.
У меня тоже, подумал Хильер. Он увидел, что мальчик требовал от сестры книгу некоего
Ральфа Куинтина. Крупный заголовок гласил: "Секс и его садистские проявления". В столь
юном возрасте читать подобные вещи! Какие глаза! Голубые глаза Эдема, напоенные первым
дождем! Ее огромные глаза смотрели на Хильера, затем, раздраженно сощурившись, она
крикнула брату:-Грязный поросенок!
- Между прочим, свиньи вовсе не грязные,-сказал мальчуган.-Это ошибочн
...Закладка в соц.сетях
