Жанр: Драма
Улики
...г
сосредоточиться: в груди у
меня ни с того ни с сего образовалась какая-то жуткая пустота, и я понял, что
сейчас
разрыдаюсь. Я чувствовал себя ребенком - или же глубоким стариком. Его честь
коснулся"
моей руки. Я беспомощно отвернулся. "Пошли", - довольно дружелюбно проговорил
охранник, и я поплелся за ним. Все плыло перед глазами. Хаслет следовал за мной
- его
походку я уже изучил. На улице собралась небольшая толпа. Как же они узнали, кто
я, в каком
буду суде, в котором часу кончится слушание моего дела?! Встретили меня дружным
криком, в
котором слышались ужас и отвращение и от которого у меня побежали по телу
мурашки. Я так
смутился и перепугался, что окончательно потерял голову и помахал им рукой -
помахал им
рукой] Один Бог знает, чем я при этом руководствовался. Вероятно, это был
задабривающий
жест, свидетельство животной покорности, признание своего поражения. Разумеется,
это
разъярило их еще больше. Они стали трясти кулаками, завывать. У одного-двух вид
был такой,
будто они вот-вот отделятся от толпы и бросятся на меня. Одна женщина плюнула в
мою
сторону и назвала меня грязным подонком. А я стоял, кивал и махал рукой, точно
автомат, и на
лице у меня застыла испуганная улыбка. Именно тогда я и понял, что убил человека
из их
числа. Пока я был внутри, шел дождь, но он кончился, и опять выглянуло солнце.
Помню
злобный блеск мокрого асфальта, тучу, воровато спрятавшуюся за крыши домов, и
собаку, что,
испуганно поджав хвост, трусит через улицу, стараясь держаться подальше от
рассвирепевшей
толпы. Вот видите, вечно я запоминаю все случайное, несущественное. Тут на меня
набросили
шерстяное одеяло, втолкнули головой вперед в полицейскую машину, и мы, чиркнув
шинами,
сорвались с места. Эх... В жаркой, шерстяной темноте я нарыдался вволю.
Тюрьма. Та самая. Ее я уже описывал.
Своего первого посетителя я уж никак не ожидал увидеть. Когда мне сказали,
что пришла
женщина, я решил, что это Дафна, прямо с самолета, или же мать, а потому, войдя
в комнату
посещений, я в первый момент даже не узнал ее. В своем мешковатом свитере, юбке
из пледа и
туфлях на микропорке она выглядела в тот день еще моложе. Бледненькая,
несформировавшаяся, вся в веснушках, она была похожа на отстающую ученицу, что
тихонько
плачет по ночам в интернатской спальне и помешана на пони. Только великолепные
пламенно-рыжие волосы выдавали в ней женщину. "Дженни!" - воскликнул я, и она
покраснела. Я взял ее руки в свои. Почему-то я был ужасно рад ее видеть. Тогда я
еще не знал,
что совсем скоро эта девушка лишит меня наследства. "Вообще-то я Джоанна", -
промямлила
она и прикусила губу. Чтобы скрыть неловкость, я засмеялся. "Ну конечно,
Джоанна. Ты уж
прости меня. Я ведь сейчас плохо соображаю". Мы сели. Я улыбался - все шире и
шире.
Неожиданно я ощутил какую-то легкость, чуть ли не озорство. Я представил себя
старым
холостяком, другом семьи, что приехал навестить бедную малютку в "день открытых
дверей".
Она привезла мне из Кулгрейнджа мой чемодан. Вид у чемодана был какой-то
странный,
привычный и в то же время чужой, как будто за это время он побывал в небывало
длинном,
опасном путешествии - на другую планету, в другую галактику. Я спросил про мать.
Слава
Богу, хватило ума не выяснять, почему она не приехала. "Передай ей, что мне
стыдно", -
сказал я. Слова эти прозвучали нелепо, как будто я извинялся за опоздание, как
будто кого-то
подвел, и мы, не глядя друг' другу в глаза, надолго смолкли. "Знаешь, - сказал я
наконец,
прерывая неловкое молчание, - а у меня здесь появилась кличка. Меня зовут,
естественно,
Монти". Она улыбнулась, и я обрадовался. Когда она вот так улыбается и кусает
губку, то
особенно похожа на ребенка. Никогда не поверю, что это ловкая интриганка.
Подозреваю, что
материнское завещание было для нее ничуть не меньшим сюрпризом, чем для меня. С
трудом
представляю ее себе хозяйкой Кулгрейнджа. Впрочем, может, именно этого мать и
добивалась:
после нее - хоть потоп. Нет, такие мысли недостойны меня, моего нового,
серьезного
отношения к жизни. Я не испытываю к матери ненависти за то, что она лишила меня
наследства. Наверно, таким образом она пыталась меня чему-то научить, заставить
спуститься с
небес на землю, побольше уделять внимания людям, таким, например, как эта
бедная,
нескладная девушка с веснушками, робкой улыбкой и почти незаметными бровями.
Помню, что
вчера, сквозь слезы, сказала мне Дафна, слова ее засели у меня в мозгу, точно
гвоздь: "Ты
ничего не знал про нас, ничего!" Она права, конечно. Она-то говорила об Америке,
о себе и об
Анне Беренс, о тех еще временах, но права она в принципе: я ничего не знаю. Не
знаю - но
ведь стараюсь узнать. Я наблюдаю, слушаю, размышляю. Время от времени мне
представляется
даже возможность взглянуть на иной мир, который при всей своей новизне на самомто
деле -
я отдаю себе в этом отчет - существовал всегда, несмотря на то что сам я его и
не замечал. В
этих изысканиях большую помощь оказал мне мой друг Билли. Я еще не говорил вам о
Билли?
Он с самого начала ко мне привязался, думаю даже, что он немножко в меня
влюблен. Ему
девятнадцать - мышцы, сальные черные волосы, красивые руки убийцы. Такие же, как
у меня.
Суд по нашим делам назначен на один и тот же день, и он считает это хорошим
знаком. Билли
обвиняется в убийстве и в групповом изнасиловании. Он настаивает на своей
невиновности,
однако виноватую улыбочку сдержать не в силах. По-моему, втайне он гордится
своими
подвигами. И в то же время есть в нем какая-то чистота, как будто сохранилась
крошечная
драгоценная частичка, которую ничто не способно запятнать. Думая о Билли, я
готов поверить
в существование души. Первый раз он сел за решетку еще мальчишкой и является
кладезем
тюремной мудрости. Так, он поведал мне о всевозможных и весьма искусных способах
передачи с воли наркотиков. Например, до того, как установили стеклянные
перегородки, жены
и подруги прятали во рту маленькие пластиковые пакетики с героином, которые
передавались
во время длительных поцелуев, заглатывались, а потом выблевывались в нужниках.
Идея эта
мне очень понравилась, произвела на меня сильное впечатление. Такой
целеустремленности и
страсти, такой отзывчивости и отваги мне прежде встречать не приходилось.
Так о чем я? Мысли путаются. Такое, впрочем, происходит здесь со всеми. Это
своего
рода защитная реакция. Из-за расслабленности, рассеянности, апатии мы имеем
возможность в
любое время и в любом месте погрузиться в короткий, глубокий сон.
Да, Джоанна. Она пришла меня навестить, принесла чемодан. Я был рад что
чемодан
вернулся. Правда, большую часть его содержимого они (тюремные власти, то бишь)
конфисковали, но кое-что все же осталось: пара рубашек, кусок мыла (от его
аромата у меня
подкосились ноги), туфли, несколько книг. Я вцепился в эти вещи, в эти иконы, я
прижал их к
сердцу, горюя по своему мертвому прошлому.
Но горевать здесь очень опасно. Горе подрывает волю. Тот, кто поддается
горю,
становится беспомощным, его охватывает губительная апатия. Горевать в тюрьме -
все равно
что вечно оплакивать покойника. Я предвидел эту опасность и решил избежать ее.
"Буду
трудиться, буду заниматься", - подумал я. Тем более что тема напрашивалась сама
собой. По
моей просьбе Дафна принесла мне огромные фолианты по голландской живописи - не
только
история, но и техника, тайны мастерства. Чего я только не изучал: и методы
растирания красок,
и искусство изготовления красителей, и производство полотна во Фландрии. Я читал
жизнеописания живописцев и их меценатов. Я сделался неплохим специалистом по
истории
Голландской республики семнадцатого века. Но штудии эти в конечном счете ни к
чему не
привели: все эти знания, вся накопленная информация окаменела, точно кораллы,
облепившие
дно затонувшего корабля. В самом деле, как могли голые факты сравниться с
поразительным
знанием, что снизошло на меня, когда я стоял и смотрел на портрет, который лежал
на краю
канавы. С этим знанием, с этим прозрением я жить не мог. Я смотрю на
репродукцию,
приколотую к стене у меня над головой, однако что-то в ней умерло. Что-то
умерло.
Немало времени посвятил я и изучению подшивок газет. Я часами просиживал в
тюремной библиотеке и читал - читал и перечитывал - каждое слово, относящееся к
моему
делу. Я пережевывал мельчайшие подробности до тех пор, пока они не превращались
в
безвкусную жвачку. Я читал о детстве Джози Белл, о ее - увы, столь недолгой -
учебе, о
семье и друзьях. Соседи отзывались о ней хорошо. Она была спокойная,
уравновешенная
девушка. Однажды она даже чуть было не вышла замуж, но что-то не сложилось,
жених ее
уехал в Англию и не вернулся. Первое время она работала продавщицей у себя в
деревне,
потом, перед Уайтуотером, - горничной в отеле "Южная звезда". "Южная звезда"!
Господи,
ведь я же вполне мог пойти туда, когда жил у Чарли, мог снять там номер, мог
даже лечь в
постель, которую она когда-то стелила! Я рассмеялся про себя. И какую бы мораль
я из этого
извлек? Для меня Джози присутствовала бы там не более, чем в газетных отчетах,
не более, чем
в тот день, когда я увидел ее в первый раз стоящей в балконных дверях в озарении
золотисто-синего летнего дня, не более, чем когда она повалилась на бок, а я
ударил ее, один
раз, другой, - и кровь брызнула на оконное стекло, В этом, вероятно, и состоит
мой главный,
самый страшный грех, тот грех, которому не может быть прощения: я ни разу не
представил ее
себе достаточно живо, она никогда не была для меня полноценным, живым существом.
Да, эта
нехватка воображения и есть мое истинное преступление, из тех, что способно
повлечь за собой
и другие. Тому полицейскому я сказал чистую правду: я убил ее потому, что сумел
убить, а
сумел убить потому, что для меня она не была живой. И поэтому задача моя сейчас
- оживить
ее. Правда, я не уверен, что сам понимаю смысл этих слов, но они поражают меня
своей
неумолимой логикой. И как же прикажете совершить этот акт оживления? Представить
ее себе
с первых дней, с раннего детства? Я озадачен, я испытываю немалый страх и вместе
с тем
чувствую, что чем-то взволнован, как-то странно возбужден. Мне начинает
казаться, будто я
приобретаю новый вес и плотность. Мне весело и в то же время удивительно
грустно. Во мне
зреют новые возможности. Я живу для двоих.
Я принял решение и не отступлюсь: я признаю себя виновным в предумышленном
убийстве. По-моему, это будет правильно. Дафна, когда я сказал ей об этом,
расплакалась. Я
был изумлен. Изумлен и поражен. "А обо мне ты подумал? - воскликнула она. - Ты
подумал
о ребенке?" На это я очень мягко возразил, что, по-моему, я уже и так поломал им
жизнь, а
потому самое сейчас разумное - находиться от них подальше (а лучше и вовсе не
возвращаться), чтобы дать ей возможность начать жизнь сызнова. Получилось, повидимому,
бестактно. Она сидела за стеклянной перегородкой и плакала навзрыд: плечи
трясутся, в руке
зажат скомканный, насквозь промокший носовой платок. И тут ее понесло, гнев
пополам со
стыдом, из-за рыданий я не мог разобрать и половины того, что она говорила. Она
припомнила
мне все. Что я сделал и чего не сделал. Как мало я знал, как мало понимал. Я
сидел и смотрел на
нее с разинутым от ужаса ртом. Я лишился дара речи. Откуда в ней это? Как же я
мог так в ней
ошибаться? Как это мне не удалось разглядеть за ее сдержанностью такую страсть,
такую боль?
Мне вспомнился паб, мимо которого я проходил однажды поздно вечером во время
одной из
городских прогулок, за неделю до ареста. Где это было? В Стоуни-Баттер, где-то
там.
Типичный паб в рабочем квартале: на окнах защитная стальная сетка, на ступеньках
высохшие
следы блевотины. Когда я поравнялся с входной дверью, из нее вывалился пьяный и
на
какую-то долю секунды, прежде чем дверь захлопнулась снова, я сумел увидеть, что
происходит за ней. Заглянув внутрь, я прошел не останавливаясь. Увиденное чем-то
напомнило
мне полотно Яна Стена (Ян Стен (ок. 1626-1679) - голландский художник; живописал
застолье, сцены городской и сельской жизни.): тусклый свет, красные лица пьяниц,
завсегдатаи
сидят за стойкой, подперев головы руками; поет, демонстрируя поломанные зубы,
какая-то
толстуха. Меня тогда охватило какое-то тягучее оцепенение, что-то вроде
разочарования и
тоски: как же я далек от этого простого, уродливого, буйного мира. Что ж, я всю
жизнь шел
мимо открытых дверей, мимо шумных сборищ - и растворялся во мраке. И все же
бывают и
такие минуты, которые наводят на мысль, что я душа не совсем уж пропащая. На
днях,
например, по пути на очередное, дополнительное, слушанье я ехал в полицейском
фургоне
вместе с каким-то старым пропойцей, которого, по его словам, арестовали накануне
ночью за
убийство друга. Трудно было представить, что такой тип может иметь друга, тем
более -
убить его. Всю дорогу он говорил не переставая -в основном какую-то чушь. Один
глаз у него
был подбит, на губе образовалась громадная гнойная язва. Я смотрел в
зарешеченное окно на
убегавшие назад городские улицы и изо всех сил старался не обращать на него
внимания. Но
один раз, когда фургон занесло на повороте, пьянчуга упал на меня, и я,
машинально выставив
вперед руки, заключил старого брехуна в объятия. Запах от него исходил, понятно,
чудовищный, сальные обноски, в которые он был одет, скользили под руками, и я
стиснул
зубы, еле сдерживая отвращение, однако продолжал держать его, чтобы он не упал,
и (конечно
же, я приукрашиваю!) даже, кажется, на какую-то долю секунды прижал его к себе -
в знак...
не знаю чего... сочувствия, товарищества, солидарности, чего-то такого. Да, кто
я, как не
исследователь, как не первооткрыватель, что смотрит на неизведанный материк с
носа
тонущего корабля? И поймите меня правильно, я вовсе не воображаю, что подобные
эпизоды,
подобные вылазки в новый мир хоть на йоту уменьшают мою вину. Хорошо, если они
имеют
какое-то значение для будущего.
Быть может, последней страницей стоит пренебречь? Нет, какая разница, пусть
остается.
Дафна принесла мне рисунок Вэна. Я приколол его к стене. Она уверяет, что
это мой
портрет. Одна, громадная, похожая на дубину, нога, пальцы, как сосиски, один,
неподвижный,
очень спокойный, как у Циклопа, глаз. Что ж, если вдуматься, сходство есть, и
немалое. Кроме
того, она сообщила мне совершенно сногсшибательную новость. Джоанна пригласила
ее и
ребенка переехать в Кулгрейндж. Будут, стало быть, жить в одном доме,
сосуществовать - моя
жена и девчонка с конюшни. (Каких только интригующих финалов не подкидывает нам
жизнь!)
И что самое поразительное, эта новость не вызывает у меня отрицательных эмоций.
Весьма
вероятно, что и мне предстоит жить там же - когда выпустят. Я живо представил
себя в
высоких сапогах, в шляпе, копающимся в навозе. Но промолчал. Бедная Дафна - если
только... ну да, если только...
Его честь тоже пришел в ужас, когда я сообщил ему о своем решении. "Не
волнуйтесь, -
сказал я, - я признаю себя виновным, но поблажки мне не нужны". Он был не в
силах это
понять, а я - ему объяснить. Я так хочу - только и всего. Корабль Аполлона с
увитым лавром
бортом отплыл на Делос (Аполлон родился на острове Делос, священном для него.
Лавр -
растение Аполлона.), вот и я должен отсидеть свой срок. "Кстати, Мак, - сказал
я, - по моей
милости Чарли Френч остался без своей тарелки. - Шутки он не понял, но на всякий
случай
улыбнулся. - Между прочим, когда я бросил ее в машине, она была еще жива, -
сказал я. -
Мне не хватило мужества ее прикончить. Собаку и ту добивают". (Все это чистая
правда -
поистине нет конца моим излияниям!) Он кивнул, стараясь скрыть отвращение. А
может,
страх? "Крепкий народ, - сказал он. - Такие умирают долго". Затем он собрал
бумаги и
направился к выходу. Мы обменялись рукопожатиями - ситуация того требовала.
Да, чуть не забыл. Оказывается, Чарли Френч скупил по дешевке картины моей
матери,
затем продал их втридорога Бинки Беренсу, затем выкупил их за гроши у Бинки и
перепродал
Максу Молиньюксу. Что-то в этом роде. Не все ли равно? Темные делишки, темные
делишки.
Довольно об этом.
Время идет. Я поедаю время. Я воображаю себя эдаким червем, что спокойно и
методично
поглощает будущее - то, что на воле принято считать будущим. Мне никак нельзя
предаваться
отчаянью, той абулии (Абулия (греч. ) - патологическая слабость воли, безволие),
которая
постоянно угрожала всему, что я когда-либо пытался делать. Я так долго смотрю в
пропасть,
что иногда начинает казаться, будто, это пропасть всматривается в меня. У меня
бывают
хорошие дни, а бывают плохие. Я думаю о тех чудовищах, среди которых, совершив
преступление, я очутился, об убийцах, мучителях, гнусных подонках, что стоят и
смотрят, как
все происходит, - и порой мне приходит в голову мысль: а не стоит ли просто
взять и
поставить точку. Но у меня есть обязательство - мой срок. Сегодня в мастерской я
ощутил ее
запах - резкий, металлический, его ни с чем не спутаешь. Это запах порошка для
чистки
металлов - в тот день она, должно быть, чистила серебро. Я был так счастлив,
когда определил
этот запах. Все казалось возможным. Казалось даже, что наступит день, когда я
проснусь и в
дверях, ведущих в темную комнату, ту самую, что не выходит у меня теперь из
головы,
появится ребенок, девочка, которую я узнаю сразу, без тени сомнения.
Сейчас весна. Даже здесь мы чувствуем ее, чувствуем оживление в воздухе. На
окне у
меня стоят цветы, я люблю смотреть, как они питаются светом. Суд состоится через
месяц.
Долго он не продлится. Газетчики будут разочарованы. Я решил было попробовать
опубликовать мои записки. Но нет. Я попросил инспектора Хаслета приложить эту
исповедь к
моему делу вместе с другими официальными документами. Он сегодня побывал у меня,
здесь, в
камере. Хаслет собрал исписанные страницы и взвесил их на ладони. "Это и есть
моя
оправдательная речь", - сказал я. Он скосил один глаз. "А тут есть про то, что
вы ученый? -
спросил он. - И про то, что давно знакомы с дочкой Беренса, и что деньги
занимали, тоже
есть?" Я улыбнулся. "Это моя версия, - сказал я, - и я ее буду придерживаться".
Хаслет
засмеялся. "Будет тебе, Фредди, - сказал он. - Сколько тут правды?" Он первый
раз назвал
меня по имени. "Сколько тут правды, инспектор? - переспросил я. - Тут все
правда. И все
неправда. Все - стыд. Один сплошной стыд".
Закладка в соц.сетях
