Жанр: Драма
Улики
...е несправедливо, несправедливо! "На. - вырвалось у меня, - держи!" -
и, вложив
ей в руки портрет и развернув ее к себе спиной, я погнал ее перед собой по
лужайке. Она
ничего не сказала - а впрочем, я бы все равно не услышал. Шла она с трудом: под
ногами была
трава, в руках - тяжелая картина, куда идти - не видно. Когда она спотыкалась, я
подхватывал ее сзади под мышки. Я и впрямь был очень сердит. Мы подошли к
машине. Из
бездонного багажника воняло рыбой. Внутри лежал традиционный набор предметов
таинственного предназначения: домкрат, ключи и прочее (я ведь уже говорил, что с
техникой
не в ладах), а также грязный старый свитер, который я тогда не сразу заметил:
невидимый
постановщик всего, этого спектакля словно бы невзначай бросил его в угол
багажника.
Выкинув инструменты на траву, я взял портрет из рук служанки и положил его лицом
вниз на
затянутое вытертым бобриком дно багажника. Только теперь, я впервые увидел его
сзади и
понял, как картина стара. Триста лет назад холст растянули на побеленной стене и
оставили
сушить. Я на секунду закрыл глаза: узкая улочка в Амстердаме или Антверпене,
солнце
пробивается в закопченное окно мастерской, уличные торговцы, перезвон колоколов.
Служанка
не сводила с меня глаз. У нее были какого-то диковинного цвета глаза: тусклые,
фиолетовые и
такие прозрачные, что если долго смотреть в них, то казалось, будто видишь ее
насквозь. И
почему она не убежала? У нее за спиной, у одного из высоких окон второго этажа,
сгрудились
люди: они таращились на нас, показывали пальцами. Я разглядел очки экскурсовода,
пальмы на
рубашке американца. Должно быть, я взревел от ярости (как старый лев от взмаха
хлыста), ибо
служанка вздрогнула всем телом и отшатнулась. Я схватил ее за запястье своей
железной
клешней и, широко распахнув дверцу машины, без малейшего труда втолкнул на
заднее
сиденье. Господи, почему она не убежала?! Когда я, бормоча что-то бессвязное и
злобно
скалясь, сел за руль, то почувствовал какой-то странный, едва слышный
металлический запах
- гак пахнут старые, потертые монеты. Я глянул в зеркало: она сидела прямо за
мной,
подавшись вперед всем телом и скрючившись, точно ее запихнули в узкую стеклянную
банку.
Зажата между дверцей и передним сиденьем, локти широко расставлены, пальцы
растопырены
- чем не застигнутая врасплох героиня душещипательной мелодрамы? И тут я испытал
прилив
дикого, удушливого нетерпения. Да, именно нетерпения, и еще мучительного
замешательства.
Меня унизили. Изобличили, вывели на чистую воду. Я был выставлен на всеобщее
обозрение:
она наблюдала за мной с заднего сиденья, туристы - столпившись у окна, и еще,
мнилось мне,
десятки, сотни призрачных зевак, явившихся, надо полагать, прообразом той толпы,
что скоро,
очень скоро с любопытством и ужасом обступит меня. Я включил зажигание и рванул
машину
с места. От волнения я так спешил, что утратил автоматизм простейших движений.
Съехав с
травы на брусчатку, я, видимо, слишком быстро отпустил педаль сцепления, и
машина забилась
в судорогах: капот ходил ходуном, точно зарывающийся в волны нос корабля.
Тоскливо
чмокали амортизаторы. Стоявшие у окна, надо думать, корчились от смеха. По щеке
у меня
покатилась капелька пота. Солнце било прямо в глаза, руль нагрелся так, что за
него
невозможно было взяться. Служанка потянулась к дверной ручке и стала ее
теребить, но я
огрызнулся, и она тут же отдернула руку и посмотрела на меня расширившимися
глазами, как
ребенок, которому крепко влетело. У ворот по-прежнему грелся на солнце шофер
автобуса.
Увидев его, она попыталась было опустить окно, но безрезультатно - вероятно,
сломался
стеклоподъемник. Тогда она стала колотить по стеклу кулаками. Я резко повернул
руль, и
машина, чиркнув шинами, неуклюже, с грохотом выехала на шоссе. Теперь мы громко,
во весь
голос кричали друг на друга, точно выясняющие отношения муж с женой. Она сильно
ударила
меня в плечо и, вытянув руку, попыталась вцепиться в глаза. При этом большим
пальцем она
угодила мне в нос, и я испугался, как бы она не разорвала мне ноздрю. Машину
бросало из
стороны в сторону. Я нажал обеими ногами на педаль тормоза, и мы, плавно съехав
в кювет,
воткнулись в живую изгородь. Ее отбросило назад. Я повернулся. В руке у меня был
молоток. Я
оцепенело смотрел на него. Тишина стояла такая, будто оба мы с головой ушли под
воду. "Не
вздумай", - сказала она. Сидит скрючившись, как и раньше: забилась в угол, руки
согнуты в
локтях. Говорить я не мог, меня охватила судорога. Никогда прежде не ощущал я
так
явственно, с такой грубой силой присутствия другого человека. Теперь, впервые, я
имел
возможность хорошенько ее рассмотреть: мышиного цвета волосы, плохая кожа,
синева под
глазами. Внешность у нее была самая заурядная, и в то же время... и в то же
время... как бы это
сказать., от нее словно исходило сияние. Она закашлялась, выпрямилась и резким
движением
отбросила назад прядь волос, застрявшую в углу рта.
"Отпусти меня, - сказала она, иначе тебе не поздоровится".
Орудовать молотком в машине - задача не из легких. Замахнувшись в первый
раз, я
ожидал услышать гулкий стук, какой бывает от соприкосновения металла и кости, -
раздался
же глухой шлепок, как от удара по глине или по затвердевшей замазке. "Родничок",
-
пронеслось у меня в голове. Я-то думал, что одного хорошего удара будет
достаточно, но как
показало вскрытие, череп у нее был на редкость крепкий: как видите, ей и тут не
повезло.
Первый удар пришелся в лоб, прямо над левым глазом. Крови было немного, только
блестящая
темно-красная вмятина с попавшими туда волосами. Она передернулась, но сидеть
продолжала
прямо, слегка покачиваясь и глядя на меня несфокусированным взглядом. Если б
вдруг,
перегнувшись через сиденье, она не набросилась на меня с воем и кулаками, я бы,
очень
возможно, на том и остановился. Но тут я вдруг обиделся. Почему мне так не
везет? Это же
несправедливо] Слезы жалости к самому себе навернулись мне на глаза. Я резко
отшвырнул ее
от себя и, размахнувшись, занес молоток над головой. Удар получился такой силы,
что она
отлетела к дверце и стукнулась головой об окно; из носа брызнула и побежала по
щеке
тоненькая струйка крови. Попала кровь и на окно: мелкие, как бусинки, брызги -
веером. Она
закрыла глаза, отвернулась и, издав горлом низкий, гортанный звук, положила руку
на голову,
отчего следующий удар - в висок - пришелся на ее пальцы; услышав, как хрустнул
один из
них, я содрогнулся и чуть было не извинился. "Ох!" - - выдохнула она и
совершенно
неожиданно, как будто внутри у нее все лопнуло, съехала с сиденья на пол.
Опять наступила тишина - звонкая, пугающая. Я вышел из машины и некоторое
время
стоял, тяжело дыша. Кружилась голова. Что-то стряслось с солнечным светом - со
всех сторон
меня окружал подводный мрак. Мне казалось, что от Уайтуотера я отъехал совсем
недалеко, и я
ожидал увидеть ворота, экскурсионный автобус и шофера, который со всех ног бежит
ко
мне, - однако стоял я почему-то на совершенно пустом незнакомом шоссе. С одной
стороны
круто подымалась гора, с другой, за вершинами сосен, виднелись дюны. Наваждение
какое-то!
Все вокруг, особенно же расплывчатая мерцающая даль и беззаботно убегающая
дорога,
напоминало наспех нама-леванный театральный задник. Тут только я обнаружил, что
по-прежнему сжимаю молоток, размахнулся, швырнул его что было силы и, точно
завороженный, долго смотрел, как он летит, длинной вибрирующей дугой вращаясь в
воздухе, - все дальше и дальше, над голубыми вершинами сосен. А потом меня
вырвало -
остатками жирного завтрака, который я съел тысячу лет назад, в другой жизни.
Я залез обратно в машину, стараясь не смотреть на то, что в неловкой позе
раскинулось на
заднем сиденье. Солнечные лучи, бившие в глаза, двоились и троились, и я
подумал: уж не
треснуло ли лобовое стекло, но потом, приложив руку к лицу, сообразил, что
плачу. Это меня
подбодрило. И не оттого, что слезы были предвестьем угрызений совести; нет, это
был знак
какого-то простого, естественного порыва; чувства, которому не было названия, но
которое
могло оказаться тем последним - и единственным - звеном, что еще связывало меня
с
обыденностью. Ведь теперь все изменилось, я находился там, где прежде не бывал
никогда. Я
дрожал, и все вокруг меня дрожало тоже; окружающие предметы были на ощупь какието
липкие, вялые, как будто я и все вокруг - - машина, дорога, деревья, далекие
луга, - как
будто все мы, потрясенные, безгласные, соткались из воздуха мгновение назад. Я
осторожно,
внутренне замирая, повернул ключ в замке зажигания; в эту секунду у меня не было
никаких
сомнений, что сейчас произойдет нечто совершенно невероятное: раздастся страшный
грохот,
или небо озарится ослепительной вспышкой, или из-за приборной доски мне на ноги
брызнет
грязная жижа. Я поехал по середине дороги на второй скорости. Запахи, запахи. У
крови был
теплый, густой запах. Я хотел опустить окно, но не посмел - испугался: свет
снаружи казался
влажным и плотным, как желток; мне чудилось, что он забивается в рот, в ноздри.
Я ехал и ехал. От Уайтуотера до города не больше тридцати миль, однако
ощущение было
такое, что прошло несколько часов, прежде чем показались пригороды. О своем
путешествии я
почти ничего не помню, то есть не помню, как переключал скорости, как нажимал на
газ, как
тормозил. Да, я передвигался, но словно бы в хрустальном шаре, бесшумно летя по
неведомому, залитому солнцем ослепительному пространству. Ехал я, видимо, очень
быстро,
ибо запомнилось, как гудел воздух в ушах: тупой, порывистый гул. Скорее всего,
двигался я
кругами, по одним и тем же узким сельским дорогам. Но вот появились дома, жилые
кварталы,
беспорядочно разбросанные заводы и супермаркеты величиной с авиационные ангары.
Я
пялился в лобовое стекло с каким-то сонным оцепенением. Должно быть, у меня был
вид
человека, который приехал очень издалека и никак не может взять в толк, почему
все вокруг и
похоже, и не похоже на его дом. Я не знал куда еду; собственно, я никуда и не
ехал - я вел
машину. Плыть вот так, поворачивая руль одним пальцем, ел решившись от всего,
было
почему-то очень покойно. Казалось, будто я всю жизнь карабкался на крутую гору,
а теперь вот
добрался до вершины и блаженно взмыл в небеса. Я чувствовал себя немыслимо
свободным. У
первого светофора машина остановилась так плавно, точно парила в воздухе. Я
находила на
перекрестке двух пригородных улиц. Слева, на небольшом, поросшем травой пригорке
рос
каштан, а дальше тянулся ряд аккуратненьких новых домов. На траве играли дети.
Резвились
собаки. Светило солнце. Должен сказать, что я всегда питал тайную слабость к
таким вот тихим
местам, неброским, но остающимся в памяти, где строят, мастерят, копаются в
саду. Я откинул
назад голову и улыбнулся, наблюдая за игрой детворы. Зажегся зеленый свет, но я
не сдвинулся
с места. Меня здесь не было, я где-то запропастился, затерялся в каком-то
залитом солнцем
уголке: прошлого. Внезапно, прямо у себя под ухом, я услышал, как кто-то
нетерпеливо
скребется в стекло. Я подпрыгнул от неожиданности. Какая-то женщина с большим,
широким,
лошадиным лицом (она напомнила мне мою мать, прости, Господи!) смотрела на меня
остановившимся взглядом и что-то говорила. Я приспустил стекло. Голос у нее был
громкий -
так, во всяком случае, мне показалось. Я не мог понять, чего она от меня хочет,
речь шла о
какой-то аварии, она спрашивала, не пострадал ли я. Тут она подалась вперед и,
заглянув мне
через плечо, приоткрыла рот и застонала. "Боже, бедное дитя!" - вырвалось у нее.
Я повернул
голову. Теперь все заднее сиденье было в крови - и откуда ее столько у одного
человека! На
какую-то безумную долю секунды вспыхнула и погасла искра надежды: а что, если
действительно была авария, которую я каким-то образом не заметил или забыл? А
что, если
какой-нибудь гигантский грузовик врезался в нас и залил сиденье кровью, завалил
трупами?
Говорить я не мог. Я-то думал, что она мертва, - она же стояла на коленях между
сиденьями и
водила рукой по стеклу: я отчетливо слышал, как оно скрипит под ее пальцами.
Волосы свисали
окровавленными прядями, лицо превратилось в восковую маску с медно-красными и
малиновыми прожилками. А стоявшая у машины женщина что-то бубнила мне в ухо про
телефон, "скорую помощь", полицию-полицию! Я повернулся к ней и злобно
оскалился.
"Мадам, - веско сказал я (голос мой она впоследствии назовет "культурным" и
"властным"), - будьте добры, не вмешивайтесь не в свое дело". Она отшатнулась и
в ужасе
посмотрела на меня. По правде говоря, я и сам ужаснулся: я никогда не
подозревал, что могу
говорить таким властным тоном. Я поднял окно, отжал сцепление, рванул машину с
места и
только тогда - увы, слишком поздно! - заметил, что проехал на красный. Фургон,
пересекавший перекресток слева, резко остановился и возмущенно взвизгнул
тормозами. Я
двинулся дальше, но не проехал и двух кварталов, как увидел, что за мной, с
воющей сиреной и
бешено вращающимся сигнальным огнем, несется "скорая помощь". Я терялся в
догадках.
Каким образом могла она так быстро приехать? Впоследствии выяснилось, что это
было
очередное поразительное совпадение, в этой истории далеко не единственное.
"Скорая" искала
вовсе не меня, а возвращалась - правильно, с аварии и везла - да, увы! -
умирающую
женщину. "Скорая" гнала меня перед собой, как зайца; я опустил голову гак низко,
что едва не
касался носом обода руля. В эту минуту меня охватил такой панический ужас, что я
вряд ли
смог бы остановиться, даже если б захотел. "Скорая" пристроилась мне в спину и,
угрожающе
мечась из стороны в сторону, оглашенно выла с остервенением взбешенного зверя.
Сидевший
рядом с шофером санитар, упитанный парень в рубашке с короткими рукавами, с
красным
лицом и с узкими бачками, глянул на забрызганное кровью окно моей машины с чисто
профессиональным интересом. О чем-то посоветовавшись с шофером, он стал делать
мне
сложные знаки (кивал головой, шевелил губами), чтобы я следовал за ними. Они,
вероятно,
решили, что и я еду с той же самой аварии - везу в больницу еще одну
пострадавшую.
"Скорая" обогнала меня и помчалась впереди. Я ехал следом - скорее по инерции.
Перед
собой я ничего не видел, кроме этого громоздкого прямоугольного фургона,
подымавшего за
собой столб пыли и солидно покачивавшегося на рессорах. Но тут "скорая"
неожиданно
затормозила и нырнула в широкие ворота; из бокового окна появилась рука и
сделала мне знак
ехать за ними. Вид этой толстой руки и вывел меня из оцепенения. Разразившись
идиотским
смехом и вдавив педаль в пол, я понесся дальше, мимо больничных ворот, и вскоре
вой сирены,
теперь испуганный, жалобный, растаял где-то далеко позади. Я вновь был свободен.
Я глянул в зеркало. Она криво сидела на сиденье, свесив голову и сложив
руки на коленях
ладонями вверх.
Внезапно слева от меня, далеко внизу, возникло море - голубое, неподвижное.
Я
спустился с крутой горы и поехал по "бетонке", идущей вдоль железнодорожного
полотна.
Справа от меня, огромный и пустой, вырос розово-белый отель с развевающимися
вымпелами
на витых, под старинный замок, башенками. Вскоре дорога уперлась в заросшую
кустарником и
чертополохом болотистую поляну, и я остановился вился посреди необъятной,
непроницаемой
тишины. Сзади до меня доносилось в памяти, прерывистое дыхание. Когда я
повернулся, она
подняла свою страшную сивиллову очнулся, голову и посмотрела на меня. "Помоги
мне, -
прошептала она. - Помоги мне. - Во Меня рту у нее надулся и лопнул кровавый
пузырь. -
Томми, - сказала она (или мне уголке послышалось?) и потом: - Любимый". Что я
почувствовал? Угрызения совести, терпеливо горе ужасную... нет, нет, не буду
лгать. Не
помню, чтобы я что-то вообще пышным, чувствовал, разве что испытывал какое-то
странное
ощущение, будто нахожусь господи!) в местах, которые знаю, но не узнаю. Когда я
вышел из
машины, у меня закружилась голова, и я был вынужден облокотиться на дверцу и
прикрыть
глаза. Пиджак был весь выпачкан кровью, я скинул его и швырнул в чахлые кусты -
его,
кстати, так и не нашли - непонятно почему. Тут я вспомнил про свитер в багажнике
и надел
его. Пахнул он рыбой, потом и машинным маслом. Я вытащил моток висельной веревки
и ее
тоже выбросил. Потом вынул из багажника портрет, подошел с ним к покосившемуся
забору с
колючей проволокой и бросил в канаву с водой. Что я хотел этим сказать? Не знаю.
Может, это
был акт самоотречения? Самоотречения! Как смею я употреблять такие слова? Дама с
перчатками бросила на меня последний отрешенный взгляд. Она-то мне цену знала. Я
вернулся
к машине, стараясь не смотреть на заляпанные кровью окна. Что-то сверху падало
на меня -
нежные, бесшумные капли дождя. Я посмотрел вверх, на ослепительный солнечный
шар,
и увидел облако прямо у себя над головой - не облако даже, а серое пятнышко на
ярко-синем
летнем небосклоне. "Нет, я не человек", - подумал я. Повернулся и зашагал прочь.
Часть II
Сколько себя помню, мне снится один и тот же сон (да, да, опять сон!),
повторяется он
раза два в год. и после него у меня на несколько дней остается неприятный
осадок. Как и все
остальные мои сны, этот тоже никак нельзя назвать сном в обычном понимании
слова, ибо в
нем все расплывчато, ничего, по существу, не происходит. Весь он сводится в
основном к
какому-то неясному, но глубокому и постоянно растущему ощущению тревоги, которая
постепенно переходит в настоящую панику. Кажется, будто когда-то, очень давно, я
совершил
преступление. Нет, это, пожалуй, слишком сильно сказано. Я чем-то провинился, а
чем - так
до конца и остается неясным. Может быть, я что-то нашел (не исключено, что это
мог быть
труп), припрятал находку и начисто о ней забыл. И вот теперь, спустя годы,
преступление
раскрыто, и меня вызывают на допрос, хотя прямых улик против меня нет,
подозрение на меня
не падает. Я лишь проходящий по делу свидетель - один из многих. Говорят со мной
мягко,
спокойно, подчеркнуто уважительно, какими-то даже скучными голосами. Тот, что
помоложе,
суетится. На вопросы я отвечаю вежливо, с легкой иронией, улыбаюсь,
вопросительно
подымаю бровь. "Сегодня, - самодовольно говорю я себе, - твой звездный час,
никто бы не
смог так искусно отговориться, как ты". Однако со временем (я это замечаю) у
того, кто
постарше, я начинаю вызывать повышенный интерес, он не сводит с меня своих
умных,
прищуренных глаз. Должно быть, я сказал что-то лишнее. Но что? Я чувствую, как
краснею.
Меня охватывает невероятное волнение, я начинаю что-то лепетать, пытаюсь
беззаботно
хмыкнуть, но чувствую, что лишь судорожно хватаю ртом воздух. Наконец у меня,
точно у
заводной игрушки, кончается завод, и я смолкаю. Сижу и молча, тяжело дыша,
пялюсь на них.
Теперь на меня с любопытством смотрит и тот, кто помоложе, - сержант. Воцаряется
жуткая
тишина, она тянется' бесконечно, пока наконец мое сонное "я" не вскакивает и не
пускается в
бегство, и я пробуждаюсь в холодном поту. Особенно ужасно во всем этом не то,
что меня
будут судить и посадят в тюрьму за преступление, которое, возможно даже, я не
совершал, а то,
что меня попросту выследили. Вот отчего я просыпаюсь в испарине, вот почему во
рту у меня
гадко, на сердце тяжело.
И теперь, когда я торопливо шел по "бетонке" вдоль железнодорожного
полотна, а за
спиной у меня шумело море, - я испытывал ту же тяжесть на сердце, то же чувство
стыда и
унижения. Какой же я был болван! Сколько мне теперь предстоит тяжелых дней,
недель, лет! И
в то же время я испытывал ощущение какой-то легкости, бодрости, как будто с плеч
моих
свалился тяжкий груз. Ведь с тех самых пор, как я обрел разум (так это
называется?), я делал
одно, а думал со все другое, ибо бремя вещей казалось не в пример более тяжким,
чем бремя
мыслей. Тоже что я говорил, никогда не было точным выражением того, что я
чувствовал, а то
что чувствовал, никогда не соответствовало тому, что следовало чувствовать, хотя
чувства мои
всегда были искренними, естественными... Зато теперь я нанес удар тому, кто
сидел внутри
меня, этому толстому балагуру и сквернослову, который не уставал твердить, что
живу я
ложью. И он, этот великан, этот людоед, наконец-то вырвался наружу; это он мерил
сейчас
гигантскими шагами залитую лимонным светом дорогу, это у него вся шкура была в
крови, я
же беспомощно висел у него на закорках. Все разом исчезло, кончилось, осталось
позади; вся
моя прошлая жизнь, Кулгрейндж, Дафна утратили всякий смысл, лишились значения.
Для того
чтобы обрести свободу, надо сделать что-то очень плохое, самое худшее. Впредь
мне уже
никогда больше не изобразить из себя того, кем я не являюсь. От мысли этой
голова у меня шла
кругом, сосало под ложечкой.
Мне не давали покоя всякие мелочи. Свитер, к примеру, дурно пахнул и был
мне мал.
Левая штанина лопнула на коленке. Сразу бросалось в глаза, что сегодня я еще не
брился.
Однако самым большим моим желанием, заветной, можно сказать, мечтой было не
побриться и
переодеться, а вымыться, погрузить руки по самые локти в крутой кипяток и мыть
их, тереть,
полоскать, скрести - до бесконечности. Напротив опустевшего отеля находилось
несколько
обшарпанных серых зданий, которые когда-то были железнодорожной станцией. На
платформе
росла трава, все окна в сигнальной будке были выбиты. Любовно нарисованная рука
на рябой
от ржавчины жестяной табличке указывала на крытый цементом блочный домик,
расположенный на почтительном расстоянии от платформы. У входа в мужскую уборную
росла
целая россыпь алых златоцветов. Но я вошел в женскую - соблюдать здесь приличия
необходимости больше не было. Повеяло прохладой и сыростью. Внутри стоял запах
извести,
на стенах росло что-то зеленое и блестящее. Арматура была вырвана с корнем,
отсутствовали
даже дверцы у кабинок. Правда, по состоянию пола можно было заключить, что
заведение не
пустует. В углу аккуратной кучкой свалены были самые разнообразные вещи:
использованные
презервативы, выцветшие тампоны, даже предметы туалета. Стараясь не смотреть в
эту
сторону, я повернулся и увидел единственный уцелевший кран на зеленой медной
трубе,
торчавшей из стены, где когда-то находились умывальники. Когда я повернул кран,
сначала
послышался далекий стон и лязг, а затем, словно нехотя, брызнула струйка ржавой
воды. Я
тщательно - насколько это было возможно - вымыл руки и вытер их об подол
рубашки,
однако, уже собираясь уходить, обнаружил кровь между пальцами. Не знаю, откуда
она
взялась. Возможно, она была и на свитере, даже в волосах. По прошествии времени
кровь
сгустилась, стала темной и липкой. Почему-то ни пятна крови на сиденье, ни
забрызганные
кровью стекла, ни ее крик, ни запах смерти не подействовали на меня так сильно,
как это
темное, похожее на смолу пятнышко. Взвыв с досады, я снова сунул кулаки под кран
и стал с
остервенением тереть их - бесполезно. Кровь, правда, исчезла, но что-то
осталось, и весь день,
весь тот долгий день я ощущал у себя между пальцев это пятно - влажное, теплое,
таинственное.
Я боюсь подумать о том, что я сделал.
Некоторое время я просидел на платформе, на сломанной скамейке. Какое яркое
солнце,
синее море, как весело полощутся и хлопают на ветру флаги на башнях отеля! Все
было тихо,
только морской ветерок гудел в телеграфных проводах и что-то где-то поскрипывало
и
постукивало. Я улыбнулся. Впал, можно сказать, в детство: сижу и грежу наяву,
словно в сказке
очутился. Пахло морем, водорослями, песком. Приближался поезд: да, рельсы гудят
и
подрагивают в предвкушении. Кругом ни души, нигде ни одного человека, только на
пляже, на
полотенцах растянулось несколько загорающих. Интересно, почему здесь так
безлюдно? А
может, это мне только так кажется, может, кругом толпы отдыхающих, а я их не
замечаю из-за
моей склонности оставаться в тени, на заднем плане? Я закрыл глаза: всплыло и
тут же вновь
бесшумно погрузилось на дно какое-то воспоминание, какой-то образ. Прежде чем
образ этот
окончательно исчез, я попытался поймать его, запечатлеть, но уловил лишь одно
мимолетное
ощущение: дверь, ведущая в темную комнату, и таинственное чувство ожидания чегото
или
кого-то. В это время прошел поезд; от его тяжелого, перекатывающегося грохота у
меня все
сотряслось внутри. Пассажиры в широких окнах походили на манекены; медленно
проплывая
мимо, они провожали меня пустыми взглядами. Тут мне пришло в голову, что надо
было
отвернуться: теперь ведь любой человек мог стал потенциальным свидетелем. Но
потом я
подумал, что это значения не имеет: не пройдет и нескольких часов, как я все
равно буду в
тюрьме. Я озирался по сторонам и глубоко дышал, жадно впитывая тог мир. что я
скоро
потеряю. Возле отеля показалась стайка мальчишек, человека три-четыре: они
пробежали по
неухоженной лужайке и стали кидаться камнями в табличку с объявлением о продаже
дома. Я
встал, тяжело вздохнул, сошел с платформы и вновь зашагал по дороге.
В город я добрался на автобусе, на этот раз одноэтажном, который ходил
очень редко и
издалека. Пассажиры, как видно, хорошо знали друг друга. На каждой остановке
вновь
вошедших встречали смехом и дружескими подначками. Самозваным конферансье этого
концерта на колесах был старик в кепке и с костылем. Сидел он впереди прямо за
шофером и,
выставив свой протез в проход, приветствовал каждого входящего возгласом
наигранного
удивления и постукиванием костыля. "Ого! Смотрите, кто к нам пожаловал!"-
говорил он,
оборачиваясь к нам с испуганным видом, словно предупреждая о появлении какого-то
чудовища, тогда как в автобус входил всего-навсего угловатый юнец с лицом хорька
и с
потрепанной "сезонкой", торчавшей из его пальцев наподобие бесцветного языка. С
девушками
инвалид кокетничал, отчего они краснели и прыскали, а домашних хозяек, ехавших в
город за
покупками, встречал подмигиваньем и игривыми шуточками насчет своего протеза.
Время от
времени он бросал на меня мимолетный, испытующий, немного тревожный взгляд так
смотрит
со сцены актер, углядевший в первом ряду кредитора. Вообще во всем его поведении
было
что-то неуловимо театральное. Что
...Закладка в соц.сетях
