Жанр: Драма
Кот в сапогах, модифицированный
...ереходят в его кровь крысиные хватка,
отвага и аминокислоты. - Был бы сейчас сыт, да и стал бы для товарок съеденной твари
внушающим страх крысоедом.
Улыбнувшись своей обычной моральной неустойчивости, я взял Эдгара-Эдичку на
колени, погладил по спинке и стал напутствовать:
- Сейчас спустишься в короб и пойдешь в ту сторону, в которую тебе укажут твои
кошачьи чувства. Долго не гуляй, дорогу переходи только в положенных местах, с плохими
мальчишками не связывайся, папа будет беспокоиться.
Опустив кота в люк, я запомнил, в какую сторону он двинулся, и лег на холодный пол
думать о Наталье.
43. Мрачные размышления.
Эдгара-Эдички долго не было. Устав ждать, я поразмыслил и пришел к мнению, что надо
ползти за ним, но никак не мог решиться на этот товарищеский шаг.
Эти крысы... Если они кидаются на вас, то плохи у них дела. А если дела у них плохи, то
у человека, вступившего в их владения, они без сомнения, пойдут еще хуже. А почему эта дура
голохвостая на меня кинулась?
Ответ прост - либо из нее специально сделали людоеда, "управляемого" людоеда, либо
люди Надежды перекрыли все выходы из подземелья, и крысы Блада, отрезанные от цинков с
мясом, а также мусоропроводов, продовольственных складов и кухонь, голодают так, что
вынуждены бросаться на людей.
Бедный Эдгар! А если он наткнулся на хорошо организованную шайку хронически
недоедающих крыс? И они его задрали? Господи, тогда я остался один! Один в этом
подземелье! Да бог с ним, с одиночеством - все равно помирать. Эдичку жалко. Друг ведь
был, можно сказать, товарищ или даже приемный сын.
Не напрягая воображения, я увидел съеденного Эдгара. Он был похож на кота, летально
пострадавшего от перехода улицы в неположенном месте.
Тоненькие ребрышки... Не серые, правда, ребрышки, покрытые фрагментами ссохшейся
шкуры, как у давней жертвы дорожно-транспортного происшествия, а розовые, только-только
обглоданные.
Кажущийся неестественно длинным и тонким хвост. Позвонки, позвонки, позвонки, на
последнем - кисточка...
Крошечный кошачий череп с кровавыми глазницами...
- Нет, это уже слишком. Сейчас заплачу.
Однако слезы сострадания не увлажнили моих глаз. Их не было, но не оттого, что я не
сентиментален, а потому что твердо знал - ни черта с ним не случится. Подумаешь, табун
голодных крыс! Да он, форменная гроза и ночной кошмар бультерьеров, их в строй поставит.
Я увидел его в полевой форме "Черной альфы" - секретного подразделения внешней
биологической разведки. Эдгар важно движется на задних лапах вдоль строя. Убедившись что
воротнички "п...дюков" (так уничижительно он называет пасюков) безукоризненно чисты,
зычно командует:
- На первый-второй-третий рассчитайсь!
- Первый, второй, третий, первый, второй, третий, - одна за другой пищат бравые
крысы, пряча в глазах обезличивающий страх.
- Молодцы! - говорит Эдгар, - Слушай мою команду! Каждый первый марш на
стрельбище, каждый второй - в класс диверсионной подготовки, каждый третий - на кухню,
из вас сегодня рагу. Разойдись!
Прошло еще время - час, два - не знаю, и мысли мои вновь сделались драматическими.
Я, вплотную приблизившийся к грани, за которой скребло клешнями тихое помешательство, я,
ощущая уже его запах, влекущий и отталкивающий, видел в воображении Эдичку, попавшего в
капкан, поставленный фон Бладом.
...Две передние лапы, лапы в сапогах, намертво схвачены безжалостными зубчатыми
дугами.
Время от времени, погружаясь в беспамятство от пронизывающей боли, он пытается их
отгрызть.
Зачем он это делает?!
Он это делает, чтобы приползти ко мне.
И умереть рядом.
Умереть рядом с другом, рядом с верным хозяином.
Но нет, лап отгрызть не достало сил - крепки кошачьи кости. И вот, он умирает, умирает,
последними квантами сознания воображая меня с Натальей.
...Мы идем с ней, обнявшись. Она звонко смеется, целует, опрокидывает в придорожную
траву... Нацеловавшись вволю, спрашивает, недоуменно оглядываясь:
- А где Эдичка? Где Эдичка, мой любимый котик?
- Он погиб, - говорю я, отворачиваясь, чтобы подруга не увидела навернувшихся слез.
Как я был к нему несправедлив, прежде всего, из зависти к его предприимчивости, уму,
самодостаточности! А теперь он погиб, погиб при исполнении своего домашнеживотного
долга!
Чтобы не мучить себя бесплодным состраданием, я задвинул образ Эдгара подальше в
подсознание и вернулся к беспросветной действительности. Полежав во мраке, сунул голову в
люк, послушал.
Тихо...
Попытался сообразить, сколько времени нахожусь в заточении. С 14-30-ти - это точно.
Но какого дня? Вчерашнего? Позавчерашнего? Нет, вчерашнего - после двух дней голодания
сильно есть уже не хочется... А мне хочется. Да так, что съел бы полдюжины крыс...
Улегся, сглотнув слюну. Чтобы не думать о еде, об участи, стал вспоминать прошлую
свою жизнь. Вспомнил ее свет. Вспомнил голубые и черные горы, вспомнил цветники под
ледниками, форель на крючке и черные свои обмороженные ступни, вспомнил проходчиков,
шебутных и гордых - во, ребята! Да, вот бы сейчас заснуть и проснуться утром в прозрачной
от солнца палатке. Съесть тазик макарон по-флотски, и в маршрут на ледяную гору... Забраться
на самый верх, а часа в три сесть у родника в первобытную зелень, сесть усталым до
безразличия, сесть, достать фляжку с крепким чаем, банку сгущенного молока, обломанную
краюху черствого хлеба, пару кусочков сахара и съесть все это, поглядывая на горы и голубое
небо... И потом опять уйти в скалы и до темноты бегать от обнажения к обнажению, набивая
рюкзак все новыми и новыми образцами и пробами... В горах, тайге, пустыне все ненормально.
Ненормально красиво, ненормально остро, ненормально врезается в жизнь и память. И люди
там ненормально закрученные. А другие в горах случайны. Они здесь, внизу, в городе. Как
отец, как братья. В комфорте, рядом с деньгами и развлечениями, больницами и концертными
залами... Они в городах, потому что в них есть этажи и ступеньки и при желании всегда можно
взобраться не выше себя, как в горах, а выше точно такого же человека. Взобраться и, взирая на
оставшихся внизу, ощущать себя значимым... Эти города... Всё в них душевнобольное,
вымученное, искусственное, все придуманное. Изобретенное. Даже кошки".
Я вспомнил первую встречу с Эдгаром в электричке. Теодору с памперсом. Поход в
кошачий магазин. Наталью...
Да, сказки не получилось. Кот не смог съесть Людоеда.
А Людоед съел Карабаса. Съел меня. И сейчас я у него в желудке. Лежу, неспешно
перевариваемый мраком.
Я засмеялся - надо же, до чего дошел там, наверху от убожества жизни! За котом пошел,
как за Наполеоном, Карабасом назвался.
Идиот...
А впрочем, это как посмотреть.
Классным специалистом стал - ноль прибытку.
Кандидатом наук сделался - тоже шиш с маслом.
Дюжину романов с романтикой сочинил - два шиша.
А назвался с дуру маркизом Карабасом - сразу успех и виды на благополучие. Катался
бы всю жизнь как сыр в масле, если бы не эти бабы.
Вот эти женщины! И что во мне такого? Как увидят - так сразу в глазах охотничий
блеск. И все Адели, да Надежды, Адели и Надежды. Все одним лыком шиты. Жадные,
нервнобольные, ограниченные.
Нет, я все же дурак. Если бы согласился на Адель, сидел бы сейчас не здесь, а в
Арбатском военном округе. Ну, не сидел бы, а посидел с полгода, потому что в другого бы с
жадности влюбилась. Но ведь посидел бы, отметился, поставил в биографии галочку? Что,
плохо на Арбате посидеть? Там у них девушки в форме...
А Надежда? Чем была плоха? Ну, есть пара-другая бзыков. Так это нормально, тем более,
главное предназначение любого мужчины - это неусыпное выбивание из любимой женщины
всяческой дури. Ну, не выбивание - это грубо, а выдавливание ее по капельке. Выдавливание с
закрытыми глазами, ибо с открытыми глазами не получится - руки опустятся после первых
трех лет.
Да, выдавливание. Не холит, не лелеет, не кормит вкусно - выдавливай, ладошкой так,
сверху вниз по обнаженной кожице, ладошкой выдавливай. С маменькой своей каждые полчаса
прохаживается по поводу низкой твоей социальной значимости - выдавливай ладошкой
сверху вниз ладошкой. Поздно от любовника приходит, да вся, довольная, как миллион
долларов - выдавливай, предварительно, конечно, с мылом помыв, да с мочалкой.
Ну да, выдавишь из них... Они выдавят, выжмут, разымут на молекулы. Ну их к бесу.
Здесь лучше. Поймал, крыску, поел, кровушки попил, остатки под люк для приманки - и
спать. Чем не жизнь? Да и Судьба есть на свете. Выручит, в последний момент, точно выручит,
посмотрю еще на солнышко.
Ведь выручала раньше?
Крыса появилась, лишь только я задремал. Она, размером с собаку, вцепилась мне в нос и
потащила в короб.
44. В коробе.
Опять я оплошал. Это была не крыса, это был Эдичка. В темноте он угодил мне лапой в
нос, и тут же улетел в дальний угол от реактивного удара правой. Мне было неловко - кот
приходил в себя минут пять.
- Friendly fire, прошу прощения, - сказал я, когда жертва моего страха, оклемавшись,
подползла под бочок.
- Мяу?.. - не понял он.
- Ну, дружественный огонь, это когда свои по своим с перепугу палят.
- Мяу... - сказал он неразборчиво, но понял, что кот в своей мысленной записной
книжечке сделал запись: "Как-нибудь с перепугу дружественно уронить на хозяина кирпич".
- Ну как, нашел выход? - спросил я, подумав, что "как-нибудь" у меня может и не
случиться.
- Мяу... - довольно потянулся кот.
Я погладил ему живот. Он был набит до отказа.
- Что, крыс нажрался? - пребывание в склепе, считай, в могиле, значительно упростило
мои манеры.
- Мяу.
"Да. Их там море", - послышалось мне.
Следующие несколько минут я уговаривал себя пойти к этому серому с голыми хвостами
морю. Кот тем временем поднялся на ноги и скрылся в коробе. Когда воображаемые крысы
стали выглядеть аппетитнее бифштекса с кровью, я полез следом.
В "Беге в золотом тумане", в первом моем романе, контрабандисты замуровали героя в
древней копи; пытаясь выбраться, он застрял в сужавшемся отверстии и долго, очень долго в
ней умирал. Надежда говорила, что читала некоторые мои романы, и, когда я в очередной раз
намертво застревал в бесчисленных изгибах короба, в переплетении кронштейнов, проволок и
труб, то обжигавших до волдырей, то холодивших могильной стужей, мне виделась ее
злорадная улыбка. Виделся мне также и мстительный оскал Эдички, отсидевшего по моей
сатрапской воле около часа в сантехническом отделении туалетной комнаты, в тесном
соседстве с кронштейнами, проволоками и трубами, обжигавшими до волдырей и холодивших
могильной стужей. Кстати, эта двадцати шести палая гроза бультерьеров запаслась мясом года
на два - на горячей трубе и под ней почитай каждые метр-два вялились загрызенные им
крысы. Возможно, все это - мясо (люблю вяленое мясцо, почти так же, как сгущенку),
злорадная улыбка Надежды и мстительный оскал кота - и помогли мне сохранить
самообладание, и через вечность, ни разу не столкнувшись с живой крысой, я увидел впереди
свет.
Он лился из колодца, в который ныряли трубы, ставшие мне ненавистными. Радостный,
предвкушающий увидеть раскрытую дверь на волю, да черт с ней, с волей, просто раскрытую
дверь, в которую можно пройти в полный рост, я полез в колодец, и, не удержавшись, полетел
вниз.
45. Это - Надежда!
Комната, в которую я вывалился из колодца, освещалась лампочкой, висевшей на
длинном проводе, и наполовину была полна водой, лившейся из трубы, долгое время
холодившей меня могильным холодом. Вынырнув, я увидел босые ноги, подсвеченные ярким
светом лампы накаливания, свисавшей с потолка. Я увидел босые женские ноги. Они стояли на
чугунной канализационной трубе, горизонтально прилепившейся к стене. Отметив, что вода
медленно, но прибывает, я посмотрел на обладательницу стройных босых ног. Сразу я этого не
сделал, потому что боялся увидеть любительницу экстремального секса...
46. Одиннадцать минут.
Увидев, кто стоит на трубе, я вмиг разучился держаться на воде и потому чуть не
захлебнулся. Это было смешно, и сверху смеялись.
Смеялась Наташа.
Да, на трубе в ярком красном платьице, конечно, мокром и потому просвечивавшем
(увидел груди, животик, лобок), стояла она, стояла, держа туфельки в руках. Если бы это была
Надежда, я бы не ушел под воду от растерянности. А так ушел. Я же, хм, маркиз. А маркиз не
может появиться перед любимой леди в продранных в нескольких местах брюках и рубашке, не
может появиться перед леди с лопнувшими волдырями на правой стороне тела, не может
появиться перед любимой девушкой с десятком кровоточащих ссадин, и, тем более, сутки не
бритым.
Однако было холодно, и мне удалось довольно быстро опамятоваться. Выпустив голову
из воды, я почтительно склонил ее перед девушкой и сказал:
- Здравствуйте! Я из службы спасения "Мосводоканала". Надеюсь, вы не успели
отчаяться?
Вероятно, с кровоточащей шишкой на лбу и без дипломата со слесарными
инструментами, я выглядел недостаточно представительным, и Наташа помрачнела.
- Похоже, вас самого надо спасать, - сказала она и, прислонившись спиной к стене,
вперила глаза в ярко горевшую лампу.
- Всех нас от чего-то надо спасать. Кстати как вы сюда попали?
- Там, внизу, - указала на противоположную стенку, - был проход. Сейчас он заложен
кирпичом.
- Понимаю. Вы бродили с Эдичкой по замку, шли, болтая, из комнаты в комнату, потом
обернулись и увидели, что кот исчез, а проход, только что преодоленный вами на четвереньках,
заделан кирпичом.
- Нет. Вчера перед уходом Надежда Васильевна предложила мне выпить наливки...
Больше я ничего не помню.
- Знакомый сценарий. А почему не попытались покинуть помещение? - указал я на
проем в потолке.
- Во-первых, оно высокое - метра четыре - я бы не сумела подняться. А во-вторых, в
проеме сидела крыса...
- Да, дела. Значит, возможностью наслаждаться вашим обществом я обязан крысе...
Наталья не слушала, она смотрела на лампочку, висевшую на уровне ее пояса.
- Вы что, огнепоклонница? - спросил я, соображая, как ловчее взобраться на трубу.
- Сначала она лопнет, соприкоснувшись с водой. А потом вода замкнет электроды, и мы
оба умрем, - отстраненно проговорил свет моих очей, продолжая слепить глаза.
- Ну, зачем так пессимистично? - решил я оставаться на плаву. Вряд ли бы у меня
получилось подняться к девушке с первого раза (представьте кавалера, не сумевшего в
присутствии дамы сердца эффектно взлететь в седло, но плюхнувшегося под ноги свого
горячего скакуна), да и не хотелось демонстрировать ей, несомненно, нежной особе,
разлезшиеся лохмотья волдырей и побелевшие от воды ссадины.
- А вы, оптимист Карабас... - съехидничала, на секунду оторвав глаза от лампы.
- Конечно. Если бы вы знали, где я был час назад. И в какой компании.
- Где вы были час назад?
- Час назад я сидел в склепе без окон и дверей, полном аппетитных крыс, - она
испуганно сжалась. - А теперь я имею возможность смотреть на вас...
- Играете во влюбленного рыцаря? - забыла она о крысах. - Как я от этого устала...
- Нет, мне и в самом деле приятно находиться в вашем обществе. С тех пор, как я увидел
вас, я мечтал только о нем...
- О чем мечтали? - переспросила механически.
- О вашем обществе.
- Послушайте, влюбленный оптимист, я тут подсчитала, что через пятнадцать минут я, а
теперь мы, умрем в конвульсиях... Видели в кино, как в ванную к нежащейся в пене жертве
бросают электроприбор?
Вода уже подобралась к трубе.
- Видел, - сказал я, отметив это. Неприятное зрелище. Но, как вы сказали, я оптимист, и
потому пятнадцать минут жизни для меня - это очень много.
Сказав, я вспомнил Надежду с ее экстремальным сексом. Увидел ее в искореженной
машине, покачивающейся над пропастью. Увидел, как они с майором Мишей, повоевавшем во
многих горячих точках, страстно любят друг друга; любят, забыв обо всем на свете, забыв о
смерти, схватившей их железными объятиями.
Нет, все-таки любое отклонение, любая мания - это зараза. Стоит простаку напеть,
образно выражаясь и в картинках, что кончик носа - это самая из самых эрогенных зон, так он
сунет его, непременно сунет, куда намекнут, сунет при первом же удобном случае. Так и с
Надеждой. Врала она, не врала про свои экстремальные экзерсисы, а ведь зацепила,
заинтриговала, ведь уже формируется в голове мысль, пусть призрачная, как склонить
любимую девушку к соитию на чугунной трубе, как все устроить, чтобы взаимный оргазм
случился ровно за три секунды до убийственного электрического разряда.
Призрачную думу об устроении соития с любимой девушкой на чугунной трубе, прервала
перпендикулярная мысль:
- А может, она, Надежда, специально нас здесь свела? В расчете, что я растленный ее
рассказами, начну экстремальничать? И сейчас смотрит на меня сквозь глазок в потолке или
стене, смотрит, потирая белы руки, потирая белы руки, потому что видит на моем лице
тлетворное действие метастазов своего безумства? С нее станется...
Я обвел беспокойным взглядом потолок и стены помещения. Ничего похожего на глазок
не обнаружив, вновь устремил внимание на девушку.
Вода добралась до трубы.
- Двенадцать минут до разряда... - проговорила она, как-то странно посмотрев. Может,
и ей рассказывала Надежда о замечательно короткой жизни и необыкновенной смерти майора
Миши? Оргазм - это ведь тоже разряд, но сексуальный. "Нет, - никакой любви на краю, -
подумал я. - Надо что-то придумать. Ау-у! Судьба-спасительница, где ты?"
Судьба не откликнулась. "Ушла со стадиона, посчитав мой матч с жизнью безнадежно
проигранным", - вздохнул я. И, решив занять освободившееся место, то есть сам стать
кузнецом своего счастья, принялся за дело:
- Милая Наталья... - и был прерван:
- Называйте меня просто Натальей.
Я собирался сказать, что никакого разряда не будет, так как в нужный момент можно
оборвать провод (и остаться вдвоем в кромешной темноте!), но высокомерность девушки меня
остановила.
- А как вас зовут, маркиз? Вы не представились... - спросила сладко, увидев, что лицо
мое насупилось.
- Вы не помните? - обиделся я вторично. - Когда-то мы знакомились в моей
квартире...
Вода покрыла ее ступни.
- Припоминаю... Что в вашей квартире, - виновато улыбнулась, и обида ушла.
- Зовите меня Женей, - подплыл я поближе к ее ногам.
- Очень приятно. Вы хотели мне что-то предложить?
- Да. У меня к вам нескромное предложение... До электрического разряда одиннадцать
минут...
- Вы нахал, - бросила она, несомненно, читавшая известный роман Коэльо, в котором
совершенно несправедливо утверждается, что одиннадцать минут - это среднестатистическая
продолжительность цикла плотской любви.
- Да нет, вы меня неправильно поняли, - неожиданно для себя покраснел я. -
Нескромность моего предложения заключается в том, что на первом свидании с вами я
осмеливаюсь... я осмеливаюсь пригласить вас к себе, в свой уютный и более-менее сухой
склеп, совершенно лишенный электричества в любом его выражении, ну, может быть, за
исключением статического...
С каждой минутой, проведенной в обществе этой необыкновенной девушки, моя душа
прекрасно менялось, и потому упоминание статического электричества, возникающего в
результате трения двух тел, заставило меня покраснеть больше.
Подумав, Наташа солдатиком спрыгнула с трубы, уже скрывшейся под водой.
Порадовавшись, что лампочка от брызг не лопнула, я мигом стащил с себя брюки; она
неприятно этому удивилась, и мне пришлось объяснять, что такси мы взять не сможем, и
потому в мою уютную холостяцкую квартирку придется ползти пешком по весьма горячим
трубам.
После того, как почти вся моя одежда переместилась на тело девушки, мы поднялись в
короб и поползли ко мне. Крысьи тушки, заготовленные Эдгаром на черный день, можно уже
было нанизывать на веревочки, как вяленую рыбу.
47. Я - "милый"!
Я испытывал крайние муки, представляя, как труба с перегретой водой жжет нежное тело
девушки. Бог со мной, я мужчина, что мне ожоги? но представлять, как ее тело краснеет и
покрывается волдырями, было выше моих сил. Поэтому я говорил без умолку, читал стихи
Окуджавы ("И в день седьмой, в какое-то мгновенье, она явилась из ночных огней"),
рассказывал истории из своей безалаберной жизни. Может быть, именно из-за этого мы попали
не в мою холостяцкую темницу, а совсем в другое место.
Мы попали в помещение, весьма похожее на то, из которого бежали. Воды в нем не было,
зато на чугунной трубе сидел бесценный кот Эдичка.
Сидел и самозабвенно умывался.
Наталья обрадовалась, бросилась к нему, взяла на руки. Отметив, что, благодаря
изящному телосложению, она избегла ожогов, я хотел предаться унынию (опять я третий
лишний!), но, мягко говоря, ревнивый взгляд, брошенный на кота, переменил мое настроение
полностью. Почему? Да потому что на его довольной мордочке, я увидел маленькое черное
зернышко. Подойдя, я снял его пальцем, переместил в рот, попробовал.
Да, это была икринка. Икринка осетровых рыб. Судя по сытому выражению глаз, именно
ее братья и сестры теснились в желудке моего домашнего животного.
- Икра, черная икра. Он ее ел минут пятнадцать назад, - забегал я глазами по комнате.
Ничего похожего на сине-черную банку с изображением осетра, не обнаружилось. Не
было и раздаточного окошка, из которого он мог получить подкрепление своим силам.
Наталья, обернувшись ко мне, увидела озабоченное лицо, потом то, что сотворило с моим
телом труба с горячей водой. Опустив кота на пол, она присела, по-детски испуганная, передо
мной на колени, присела растерянно, не зная, что делать. Обозрев себя, я порадовался, что
труба по дороге туда была крайней справа, а по дороге оттуда - такой же слева. Если бы она,
возвышавшаяся над другими, шла посередине, то жить дальше мне не было бы смысла.
Но посередине шла холодная, и я мог радоваться кислому выражению, появившемуся на
лице Эдички. Этому выражению было от чего возникнуть - впервые за все время наших
коллективных отношений Наталья предпочла меня, но не его.
- Господи, что же мне с вами делать! - сокрушенно покачала головой радость моих
очей.
- Умоляю, не обращайте на это внимания, Эдичка все залижет, - добавил я уксуса в
мимику кота.
Наталья улыбнулась, поняв, что мы с ним соперничаем.
Я помню эту улыбку до сих пор. Именно ею она открыла дверь, в которую вошло мое
сердце, вошло навсегда. Чтобы избавиться от счастливо-глупого выражения лица я решил
разобраться с икрой, которой, судя по всему, было набито брюхо Эдички, и которой можно
было накормить Наталью. После обеда из кошачьего корма предложить ей сушеных крыс я не
мог - это была бы тенденция.
Поцеловав руку девушки - в моих брюках и пиджаке она была просто прелесть - я
обратился к коту:
- Ты где нашел икру? И почему съел ее единолично?
Кот посмотрел снисходительно. Догадайся, мол, сам.
- Он не смог бы открыть банку, - сказала Наталья, усаживаясь у стены.
- Значит, он побывал там, где икра лежит на блюдечке с голубой каемочкой.
- Или его кто-то подкармливает. Вам не больно? - теплое ее плечо чувствовало мое
плечо, и я чувствовал - оно не прочь прижаться теснее, прижаться, чтобы не стало страха
смерти хотя бы между нами.
- Да нет, все мои мысли о вас... - сознался я.
- Значит, скоро полезете целоваться? - кокетничала она очаровательно.
- Нет, не полезу. Это случиться позже, в страстном взаимном порыве. Можно я его
дождусь?
Я чувствовал на себе внимание телевизионных камер Надежды, и сам того не желая, вел
себя театрально.
- Взаимного порыва? - рассмеялась Наталья. - Что-то я его пока не представляю, -
близкое ее плечо, сотрясаясь от смеха, раз за разом касалось не моей кожи, но сердца.
- Антураж здесь не тот... Хотя...
- Что хотя?
- Если бы он был другим, если мы были бы, там, наверху, в роскоши и уюте, мы вряд ли
сидели бы рядом. И ваше плечо не прикасалось бы к моему плечу. Оно кстати, стократ
красноречивее...
- Красноречивее меня? - посмотрела лукаво. Настроение ее менялось ежесекундно.
- Да.
- Мне что-то захотелось поцеловать тебя в щечку. Ты такой милый...
- Поцелуй, - сказал я, радуясь, что мы так органично перешли на "ты".
Чмокнула в щеку. Целомудренно. Я вознесся на небеса. Она обвела взглядом комнату,
помрачнела:
- Мы умрем здесь, да?
- Чепуха! Если что, кота съедим. Или он мышек нам наловит.
- Больших серых мышек с отвратительными голыми хвостами?
- Да. Впрочем, ты с ним поговори - он на тебя неровно дышит. Может, и принесет
баночку икры... Кстати об икре. Сдается мне, что с нами экспериментируют.
Я рассказал о Надежде, о ее пунктике, конечно же, умолчав о кульминации наших
отношений.
- Так это из-за тебя я сюда попала?!
Мне не хотелось темнить, и я честно ответил:
- Судя по всему, да.
Я думал, она отодвинется, заплачет, станет упрекать, может быть, отодвинется или ударит
сладкой своей ладошкой. Но ошибся - она положила головку мне на плечо. "За такую
женщину можно умереть, - подумал я. - Такой можно отдать всю жизнь, отдать всю жизнь,
за минуту общения..."
- Неужели можно так поступать с людьми? Надежда такая милая... - вопросительно
посмотрела в глаза. - Ведь правда?
- На вид милая. А в душе черным-черно. И дикая ревность. Адель тоже такая. За
возможность увидеть тебя хотя бы осунувшейся, она дала бы отсечь себе ноготь.
- Думаю, ты не прав... Да, Адель не любит меня, завидует...
Наталья замолчала, подбирая слово, и я прошептал ей на ушко:
- Красоте.
- Да. Если бы она знала, как я с этой красотой живу! Как хочется иногда стать маленькой
незаметной мышкой и прошмыгнуть в музей, погулять в одиночестве по бульварам, посидеть в
кафе с книжкой, не чувствуя, что в тебе ковыряются похотливыми глазами... Как же! С
подругами болтаю - все смотрят, как на преступницу, обманом завладевшую тем, что могли
получить и они. Мужчины прохода не дают, глазами раздевают, стараются хотя бы
прикоснуться. И все подряд. Начиная от мальчишек и кончая стариками. А отец? Мне иногда
кажется, что он охрану ко мне приставил из-за себя. Чтобы она меня от него оберегала. Он даже
прикоснуться ко мне боится, не то, что поцеловать...
- У Чарльза Буковски, хорошего писателя, есть р
...Закладка в соц.сетях
