Жанр: Драма
Дом без хозяина
...е. Спящая, она
казалась очень хорошенькой, каштановые волосы отливали золотом, ротик,
всегда сложенный в плаксивую гримасу, улыбался. На столе у фрау Борусяк
стоял стакан с медом, рядом лежала ложка. Только лоб у малышки был
какой-то угловатый - как у Лео. Фрау Борусяк была очень милая и
доброжелательная женщина, она лишь очень редко и тихо намекала, что хорошо
бы как-то наладить жизнь. "Зря вы упустили хорошего мужа, вам надо было
держать его в руках". Фрау Борусяк имела в виду Карла, но ей-то самой Карл
нравился меньше всех остальных - его хриплый, напыщенный голос, его
нескончаемая болтовня о "новой жизни", его вечная боязнь нарушить внешнюю
благопристойность, его педантизм и набожность - все это, на ее взгляд, не
вязалось с жадной цепкостью его рук, со сказанными на ухо нежностями, в
которых таилось что-то гадкое, что-то внушавшее страх. Голос лицемера,
который сейчас возносит свои мольбы в церкви: в день конфирмации Генриха
она слышала этот голос с церковных хоров. Фрау Борусяк осторожно передала
ей завернутую в одеяльце девочку, вздохнула и вдруг, набравшись храбрости,
сказала:
- Пора вам развязаться с этим молодчиком.
На ее миловидном розовом лице отразилась решимость, оно потемнело,
стало почти коричневым.
- Это ведь не любовь, - но больше она ничего не сказала, стала
по-прежнему робкой и тихой и шепнула: - Не поймите меня дурно, не
обижайтесь, но дети...
Вильма не обиделась, поблагодарила, улыбнулась и отнесла девочку вниз,
к себе в комнату.
Улыбающийся фельдфебель, чей портрет висит между дверью и зеркалом,
моложе ее на двенадцать лет. Мысль о том, что когда-то она спала с ним,
вдруг вызвала странное ощущение вины - словно она совратила ребенка.
Таким, как он на этой фотографии, был по годам подручный пекаря,
мальчишка-шалопай, с которым, как ей казалось, стыдно связываться. Генрих
далеко, он погиб, и увольнительную ему давали очень ненадолго: хватило
времени, чтобы зачать ребенка, но не хватило для того, чтобы сохранить
воспоминание о нормальной супружеской жизни. Письма, номера поездов с
отпускниками, торопливые объятия на краю учебного плаца: степь, песок,
защитная окраска бараков, запах смолы и непонятное, необъяснимое,
страшное, что "сквозило в воздухе", в воздухе и в лице Генриха, которое
склонялось над ней, бледное и серьезное. Странно, в жизни он совсем не так
уж часто смеялся, зато на всех снимках - улыбается, и улыбающимся
сохранился он в ее памяти. Из большого кафе доносилась танцевальная
музыка, вдали маршировала рота солдат - "Мы к Рейну шагаем, шагаем", потом
Генрих сказал то же, что всегда говорил и Герт: "Дерьмо все это!"
А вечером - опять объятья в комнате с большой красивой и пестрой
картиной на стене: кроткая богоматерь парит на облаке в небе с младенцем
Иисусом на руках, справа Петр, такой, как и подобает быть Петру: бородатый
и ласковый, серьезный и смиренный, возле него папская тиара, и что-то
неуловимое во всей картине, не поддающееся описанию, говорило каждому, что
это апостол Петр. Внизу - хорошенькие ангелочки подперли головки руками,
крылышки у них, как у летучих мышей, а ручонки такие толстенькие и
круглые. Потом она купила такую же картину, только поменьше - внизу
надпись Rafael pinx [писал Рафаэль (лат.)], но картина превратилась в
пепел, развеялась по ветру в ту ночь, когда она в бомбоубежище на
измазанных ваксой нарах родила сына, зачатого под изображением богоматери.
Она видела эту картину рядом с лицом Генриха - серьезным лицом
унтер-офицера, он давно уже забыл о первом разочаровании; далеко позади,
над степью протрубили зорю - свобода до утра, и то, что "носилось в
воздухе", тенью легло на лицо Генриха, который с ненавистью слушал, как
грохотали ночью танки. Обуглился, превратился в мумию где-то между
Запорожьем и Днепропетровском: победоносный танк, победоносная душегубка,
поглотившая господина Бамбергера, и ни солдатской книжки, ни обручального
кольца, ни денег, ни часов, на которых набожная, мать велела
выгравировать: "В память о конфирмации". Улыбающийся на фото ефрейтор,
улыбающийся унтер-офицер, улыбающийся фельдфебель - а в жизни такой
серьезный.
Свечи в маленькой часовне, и сухое скорбное лицо свекрови: "Не запятнай
памяти моего сына".
Вдова в двадцать один год, которой годом позже Эрих предложил свое
сердце, свою астму и какао; робкий, добродушный, маленький наци с больными
бронхами - камфора, уксус, разорванные на бинты полотняные рубахи и
протяжные глухие стоны по ночам. Ничего не поделаешь, надо взглянуть в
зеркало, которое висит рядом с портретом Генриха - зубы еще белые и на вид
кажутся прочными, но когда дотронешься до них - зловещее покачивание. Губы
еще сочные, не такие узкие и вялые, как у Берны, - она все еще хороша,
изящная жена улыбающегося на снимке фельдфебеля, куколка с длинной и
гордой шеей, восторжествовавшая над более молодыми кондукторшами; тысячу
двести марок за тринадцать зубов - а десны все сохнут, все больше
обнажаются зубы, и этого уже не восстановишь.
Она решила склониться к мольбам кондитера и уступить Лео молоденьким
кондукторшам. Лео с его чисто выбритой физиономией, с угловатым лбом, с
красными - от щетки - руками, с полированными ногтями и с уверенностью
сутенера в глазах. Надо заставить кондитера еще немножко подождать, пусть
немного помается - унылое, обрюзгшее лицо. Он, вероятно, отдаст ей
комнату, будут, пожалуй, и деньги, и для мальчика место ученика, когда
через три года он окончит школу.
Она тщательно протерла лицо лосьоном, непонятно откуда взявшаяся грязь
осталась на ватке, слегка напудрилась, подкрасила губы и собрала
рассыпавшиеся волосы. До сих пор только двое мужчин обратили внимание на
ее красивые руки: Генрих и кондитер. Даже Герт не замечал их красоты, хотя
он, как маленький ребенок, иногда часами заставлял ее гладить себя по
лицу. А кондитер загорался страстью, стоило ему взглянуть на ее руки,
влюбленный без памяти чудак, среди бесчисленных оттенков серого в своей
пекарне нашептывающий ей глупость за глупостью.
Она вздрогнула, когда в дверях показался мальчик. У него было
совершенно отцовское лицо - лицо смеющегося ефрейтора, смеющегося
унтер-офицера, смеющегося фельдфебеля, красивое, серьезное лицо, какое
было у отца.
- Ты еще не ушла, мама? - спросил он.
- Сейчас ухожу, - ответила она. - Не беда, если я и опоздаю разок. Ты
сегодня зайдешь за мной?
Она внимательно следила за выражением его лица, но ни тени не мелькнуло
на нем.
- Да, - сразу ответил он.
- Разогрей себе суп, - сказала она, - а здесь вот апельсины - один для
тебя, другой - для Вильмы.
- Ладно, - сказал он, - спасибо, а что сказал врач?
- Потом расскажу, сейчас некогда. Значит, зайдешь?
- Да, - ответил он.
Она поцеловала его, открыла дверь, и он крикнул ей вдогонку:
- Зайду, обязательно зайду.
5
Мартин остановился, расстегнул воротник и стал вытаскивать из-за пазухи
висевший на шнурке ключ от квартиры. Утром ключ был холодный, болтался
где-то около пупка и чуть царапал, потом он нагрелся, и, когда стал совсем
теплым, Мартин перестал его чувствовать. В полумраке он сразу разглядел
белую бумажку, приколотую к двери, но не торопился зажигать свет, чтобы
узнать, что в ней написано. Он нагнулся и так раскачал ключ, что тот
пролетел мимо левого уха, вокруг головы и шлепнулся на правую щеку. Мартин
подержал его немножко в таком положении, потом сильным толчком снова
послал вперед. Левой рукой он нащупал кнопку автоматического выключателя,
правой - нашел замочную скважину и, приложив к ней ухо, стал напряженно
прислушиваться: он хотел убедиться, что в квартире никого нет. В записке
наверняка сказано, что Альберту тоже понадобилось уехать. Когда он думал:
"Никого нет", он не считал бабушку, которая вне всякого сомнения сидит
дома. Думать: "Дома никого нет", - значит, думать: "Бабушка дома, а
_больше_ - никого". "_Больше_" было здесь решающим словом, это слово
ненавидел учитель, он ненавидел и слова _собственно, вообще_ и _все одно_
- слова куда более значительные, чем это кажется взрослым. Он даже услышал
бабушку. Что-то бормоча, она расхаживала по своей комнате, и от ее тяжелых
шагов дребезжала стеклянная горка. Услышав бабушку, он тотчас же ясно
представил ее себе; ее и огромную черную старомодную горку мореного дуба;
горка была очень старая, или, другими словами, очень ценная. Все, что было
старым, считалось также ценным. _Старые церкви, старые вазы_. Настил под
паркетом рассохся, и горка, не переставая, дрожала, когда бабушка ходила
по комнате, а посуда в горке без умолку легонько звенела. Бабушка ни в
коем случае не должна слышать, когда он приходит домой. Не то она позовет
его к себе, начнет кормить всякой всячиной - кусками непрожаренного мяса,
которое он терпеть не может, будет задавать вопросы из катехизиса и
старые, неизменные _вопросы о Гезелере_. Он нажал кнопку выключателя и
прочел записку, оставленную дядей Альбертом: "Мне все-таки пришлось уйти".
"Все-таки" было три раза подчеркнуто. "Вернусь в семь. Подожди меня с
обедом". То, что Альберт трижды подчеркнул "все-таки", лишний раз
доказывало значимость этих слов, которые ненавидел учитель и употребление
которых запрещал. Он обрадовался, когда свет снова погас, - был риск, что
бабушка выскочит на свет, потащит его к себе, начнет экзаменовать и
пичкать непрожаренным мясом; сластями; потом пойдут нежности, игра в
катехизис и _вопросы о Гезелере_. А не то она просто выскочит на лестницу
и завопит: "У меня снова кровь в моче!", будет размахивать стеклянным
ночным горшком и обливаться горючими слезами. Его мутило от бабушкиной
мочи, он побаивался бабушки и потому обрадовался, когда выключатель
щелкнул и свет снова погас.
На улице уже зажгли фонари. Желтовато-зеленый свет за спиной Мартина
пробивался через толстые стекла парадного, падал на стену и отбрасывал его
тень - узкую серую тень на темную дверь. Он все еще не отнял руки от
выключателя, нечаянно нажал на кнопку, и тут случилось то, чего он всегда
ожидал с таким напряжением: его тень выпрыгнула из мрака, как темный,
очень ловкий зверь, черный и страшный; она перепрыгнула через перила, и
тень от головы упала на филенку двери, ведущей в подвал; потом он снова
раскачал ключ и проследил за движением узкой серой тени от шнура, но тут в
автомате тихо тикнуло, свет снова погас; он еще два, даже три раза - ведь
это было так красиво! - заставил ловкого черного быстрого зверя - свою
тень - выпрыгнуть из зеленоватого света за спиной, так чтобы темное пятно
от головы снова падало на прежнее место и снова забегала по полу
расплывчатая, серая тень от шнурка, повязанного на шее. Вдруг он услышал
наверху шаркающие шаги Больды: она прошмыгнула через переднюю, в ванной
зашумела вода, и тут он сообразил, что в это время Больда всегда
спускается на кухню и варит себе бульон.
Теперь самое важное войти в дом тихо, чтобы бабушка не услыхала. Он
вставил ключ в скважину, осторожно повернул его обеими руками, потом
толкнул дверь, сделал большой шаг, чтобы переступить скрипучую половицу, и
наконец очутился на толстой ржаво-красной дорожке. Не сходя с места, он
весь подался вперед и тихо, чтобы не щелкнул замок, закрыл дверь.
Он затаил дыхание и напряженно прислушался к звукам, доносившимся из
комнаты бабушки; она явно ничего не услышала, так как продолжала
расхаживать по комнате. Все так же звенела посуда в горке, и бормотание
бабушки напоминало разговор заключенного с самим собой. Еще не настал час
_крови в моче_ - страшная, периодически повторявшаяся сцена, когда бабушка
торжественно проносила желтую жидкость через весь коридор, - из комнаты в
комнату, без стеснения проливая ее по пути, и так же без всякого стеснения
плакала горючими слезами. Мать в таких случаях говорила:
- Ничего страшного здесь нет, мама. Я позвоню Гурвеберу.
И дядя Альберт говорил:
- Ничего страшного здесь нет, бабушка, мы позвоним Гурвеберу.
И Больда говорила:
- Ничего страшного здесь нет, дорогая Бетти, позвони лучше врачу и
перестань ломаться.
И Глум утром, когда он возвращался из церкви или с работы и его
встречали ночным горшком, тоже говорил:
- Ничего страшного, дорогая бабуся, скоро придет доктор.
И Мартину приходилось говорить:
- Ничего страшного, милая бабушка, мы вызовем врача.
Каждые три месяца целую неделю все играли в эту игру, и со времени
последнего представления прошел уже немалый срок - есть риск, что игра
может возобновиться именно в этот вечер, в любую минуту.
Он все еще стоял, затаив дыхание, и радовался, что бабушка продолжает
бормотать, продолжает ходить, а стеклянная горка продолжает свой концерт.
Он прокрался на кухню, в темноте нашел записку от матери - она всегда
оставляла ее на краю стола на голубых разводах скатерти - и повеселел,
услышав шаги Больды. Раз Больда дома - нечего опасаться криков бабушки:
"Кровь в моче!" Больда и бабушка слишком давно знали друг друга, и в
качестве единственной слушательницы Больда не представляла для бабушки
никакого интереса.
Больда спустилась, шаркая шлепанцами по лестнице, зажгла в коридоре
свет; она, единственная из всего дома, не боялась бабушки, и когда Больда
вошла на кухню, зажгла свет и обнаружила там Мартина, он быстро приложил
палец к губам, чтобы предостеречь ее. Больда что-то проклокотала, подошла
к нему, потрепала по затылку и, как всегда с раскатистым "р", приглушенно
заговорила:
- Бедный ребенок, ты, верно, кушать хочешь?
- Да, - тихо ответил он.
- Бульону хочешь?
- Да, - ответил он и залюбовался ее гладко зачесанными, черными как
смоль волосами, смотрел на ее белое, как бумага, морщинистое лицо, на
вспыхнувшее пламя газа да так и остался стоять возле Больды, достававшей
из жестянки бульонные кубики - три, потом четыре.
- А хлебец с маслом, свеженький-пресвеженький?
- Очень хочу, - сказал он.
Она сняла с него ранец, шапку, снова сунула шнурок с ключом под
рубашку: холодный ключ скользнул до пупка и там повис, чуть царапая кожу.
Он достал из кармана записку матери и прочитал ее: "Мне опять необходимо
было уйти". "Необходимо" она подчеркнула четыре раза. Больда взяла записку
у него из рук, наморщив лоб, досконально изучила ее и бросила в помойное
ведро, стоявшее под раковиной.
По комнате медленно распространялся запах бульона, запах, который дядя
Альберт называл "пошлым", мать - "отвратительным", бабушка "простецким",
зато нос дяди Глума блаженно морщился от этого запаха, да и самому Мартину
он очень нравился по причине, которую до сих пор никто не разгадал: точно
такой же запах имел бульон у Брилахов - запах лука, сала, чеснока и еще
чего-то не поддающегося определению, что дядя Альберт называл "казарма".
Сзади, там, где вдоль плиты протянулась труба, всегда стояла зеленая чашка
без ручки, в ней Больда настаивала полынный чай, ею самой придуманный
напиток, до тех пор пока он не превращался в густую, почти вязкую массу -
теплая горечь, - от нее набегает слюна во рту, в горле першит, а в желудке
разливается приятное тепло, и потом, когда ешь, все кушанья отдают этой
горечью, хлеб будто замешен на полыни, суп будто приправлен ею, и даже,
когда уже давно лежишь в постели, благотворная горечь словно из потайных
закоулков рта, из скрытых желез притекает к небу и набегает горькая слюна.
"Раз в неделю - глоток полынного чая", - таков был неизменный рецепт
Больды, и всякий, кому становилось дурно, у кого болел живот, должен был
отведать из зеленой чашки без ручки. Даже бабушка, находившая
отвратительным все, что ела и пила Больда, даже бабушка тайком
наслаждалась глотком сгущенной горечи. Каждую неделю Больда доставала
сухие, серовато-зеленые листья из протертого коричневого пакетика и
заваривала новую чашку. "Лучше коньяка, - приговаривала она, - лучше
всяких докторов, лучше, чем дурацкое свинское обжорство, лучше, чем
пьянство, чем курение до одури, всего лучше на свете полынный чай и
красивый хорал". Она сама нередко пела, хотя голос у нее был чудовищный:
ее попытки уловить мелодию и ритм всегда были тщетны, а ей казалось, что
поет она превосходно. Слух у нее был такой же немузыкальный, как и голос,
поэтому ее невыносимое пение ей самой казалось весьма благозвучным, и
каждую пропетую строфу она сопровождала торжествующей ухмылкой. Даже Глум,
очень редко выходивший из себя, Глум, относившийся с бесконечным терпением
ко всем и ко всему, выдерживавший безропотно целую неделю крики о "крови в
моче", даже Глум приходил в состояние, ему совершенно несвойственное.
- Ох, Больда, пожалей мои нервы... - умолял он ее.
Но вот бульон у Больды разогрелся, хлебцы намазаны маслом, и, прихватив
большую желтую чашку, Мартин тихо, в одних чулках, прошмыгнул вместе с
Больдой вверх по лестнице в ее комнату мимо огромного, писанного маслом
портрета дедушки: с портрета смотрел печальный худой человек с удивительно
красным лицом, его рука с дымящейся сигарой лежала на зеленом столе. А
внизу медная дощечка: "Нашему уважаемому шефу в день двадцатипятилетия
фабрики от благодарных сотрудников. 1938".
И всегда казалось, что светло-серый, прекрасно нарисованный пепел
вот-вот упадет на блестящий полированный стол; иногда он даже во сне
видел, что пепел упал, просыпался утром, словно от толчка, и бежал к
лестнице посмотреть; но пепел все еще висел на кончике сигары. Он всегда
оставался там, светло-серый, удивительно верно нарисованный, и, всегда
находя его на месте, Мартин испытывал какое-то облегчение, но одновременно
и новую тяжесть в груди: ведь упади наконец этот пепел, и все было бы
прекрасно. И цепочка от часов, так выписанная, что ее хотелось схватить
рукой, и тонкий, серебристо-серый галстук с голубоватой жемчужиной. И
всякий раз Больда говорила: "Да, Карл Гольштеге был хороший человек", как
бы давая понять, что бабушке далеко до него.
От Больдиной синей юбки всегда пахло щелоком, и всегда она была
обрызгана сверху донизу мыльной пеной, потому что основное занятие Больды
заключалось в благочестивой уборке церквей. Из благочестия - не за деньги
- прибирала она три церкви: приходскую, где два раза в неделю она
торжественно шлепала по огромным покрытым мыльной пеной лужам от входа и
до скамьи причастия, благоговейно скатывала ковры перед алтарем и, как
черный ангел на облаке, проплывала вокруг алтаря в луже поменьше, совсем
белой от мыльной пены. Еще она убирала церковь в парке и монастырскую
часовню, куда часто ходил и дядя Альберт: темная часовенка, справа за
скамьей причастия большая решетка, покрытая черным лаком, за нею синий
занавес, отделяющий часовню от церкви, и за этой мрачной двойной оградой
всегда-всегда поют монахини, только голоса у них поприятней, те же самые
хоралы, что, как представлялось Больде, недурно поет и она сама. Четыре
дня в неделю Больда убирает церкви, и четыре дня парит она - тощий черный
ангел с белоснежным сморщенным лицом - в покрытых пеной, спустившихся на
пол церкви облаках. Когда Мартин иногда заходил к ней, ему чудилось, что
ее швабра - это весло, а синяя юбка - парус, с их помощью она хочет
закинуть обратно в небеса упавшее на землю облако, но облако прилепилось к
полу и ползет от входа до скамьи причастия и потом, еще сильней побелев от
покрывающей его пены, с благоговейной медлительностью проползает вокруг
алтаря.
В комнате у Больды очень уютно, хотя все здесь пропахло мыльной пеной,
разваренной репой и пошлым бульоном. А от ее кушетки, как говорила мать,
несет монастырской ожидальней; в этих словах заключался очень понятный ему
намек, намек на прошлое Больды, когда она была монашкой. Ее кровать - это
тоже слова матери - напоминает ложе Тарзана в джунглях. Но сейчас свет
газовых фонарей проникал с улицы в комнату Больды, окрашивал все в
зеленовато-желтый цвет, и когда он съел бульон и два хлебца, она выдвинула
какой-то ящик и достала неизменное угощение, которое он с улыбкой принимал
только ради нее, - слипшиеся в ком солодовые леденцы.
Он прилег на Больдину кушетку, сунул в рот леденец, чуть прикрыл глаза
и стал смотреть на зеленовато-желтый свет от уличного фонаря. Больда не
зажигала света, когда он приходил к ней. Она сидела у окна возле крохотной
книжной полки, на которой было два вида литературы: молитвенники и
кинопрограммы. Всякий раз, когда Больда ходила в кино, она непременно
покупала программу, приносила ее домой, рассматривала картинки и
рассказывала Мартину содержание, точно вспоминая все подробности. Чтобы
лучше собраться с мыслями, она закрывала глаза и открывала их лишь тогда,
когда хотела поглядеть на картинки и освежить в памяти какой-нибудь
эпизод; она рассказывала ему целые фильмы, сцену за сценой, слегка
переделывая их по своему вкусу. Когда по ходу действия Больда касалась
главных действующих лиц, она тыкала в них пальцем, и все у нее получалось
темным, резким, страшным, как в кровавой балладе - подлость, безбожие,
распутство; но наряду с этим в ее рассказах фигурировали благородство и
невинность: ослепительной красоты мужчины, которых обманывали
ослепительной красоты женщины; ослепительной красоты женщины, которых
обманывали ослепительной красоты мужчины; и тут же святой Павел, которого
на пути в Дамаск поразила молния господня. Да, вот он сам, святой Павел,
бородатый, объятый пламенем, на странице программки. И святая Мария
Горетти, подло убитая похотливой свиньей - интересно, что такое
"похотливая свинья"? Она, наверное, имеет какое-то отношение к
_безнравственному и бесстыдному_. Но чаще всего речь шла о фильмах с
удивительно красивыми женщинами, которые становились монахинями, таких
монашеских фильмов было очень много, и ни одного из них он не видел,
потому что на афиши с изображением монахинь никогда не наклеивали белую
полоску: "Детям вход разрешен".
Но сегодня, судя по всему, Больда не имела никакого желания
рассказывать об очередном фильме. В зеленовато-желтом свете фонаря она
присела на окно и рылась в стопке молитвенников, пока не отыскала нужный
ей. К счастью, он был без нот, будь он с нотами, Больда целый час
распевала бы; а когда она не поет - слушать, как она спокойно бормочет
слова молитвы, приятно; худая, черноволосая, она со спины очень напоминала
мать Брилаха.
Стемнело, гуще стал зеленоватый свет с улицы, и все предметы в
Больдиной комнате засверкали, как панцири ползущих жуков, и вдруг -
гораздо раньше, чем можно было ожидать, - он услышал внизу голос матери,
услышал, как подъезжают к дому автомобили, услышал смех матери и чей-то
чужой смех, и ненависть к этим хохочущим чужакам охватила его, прежде чем
он увидел их; он заранее ненавидел шоколад, который они принесут, свертки
с подарками, которые они начнут разворачивать, слова, которые они скажут,
вопросы, которые они начнут ему задавать. И он шепнул Больде:
- Скажи, что меня еще нет, и не зажигай огня.
Больда прервала молитву.
- Мать перепугается, если увидит, что тебя еще нет.
- А мы могли и не услышать, что она пришла.
- Не надо врать, сынок.
- Но еще хоть четверть часика можно остаться?
- Ладно, но ни минуты больше.
Если бы мать вернулась одна, он побежал бы к ней, рискуя даже, что
немедленно начнется представление - "кровь в моче". Но он ненавидел людей,
которые приходили к матери, особенно того толстого, который всегда говорил
об отце. Мягкие руки и "превосходные лакомства". Еще гуще стал зеленый
свет, сама Больда - чернее, а ее волосы - черней, чем она сама, - густая,
чернильная тьма волос, и на них один лишь блик - слабый отблеск зеленого
света; жесткие, длинные, совершенно гладкие волосы, и бормотание Больды,
и, как всегда, в темноте всплывают слова - _Гезелер_, и _безнравственно_,
и _бесстыдно_, и то слово, что мать Брилаха сказала кондитеру, и члены
катехизиса, они тоже выскакивают из темноты: "_Зачем пришли мы в мир
сей?_"
Почти все на свете безнравственно, очень многое - бесстыдно, а у
Брилаха нет денег, и он целыми часами высчитывает, на чем бы сэкономить.
По-прежнему бормочет у окна Больда, темная, как индианка, и комната
наполнена игрой зеленовато-желтого света; будильник на полочке над
кроватью Больды; тихо, медленно тикает будильник, а внизу все усиливается
шум, неумолимый, опустошающий шум; хихиканье женщин, смех мужчин, шаги
матери, скрипит плохо смазанная кофейная мельница - "Может, вы
предпочитаете чай?" - и вдруг сверху доносится дикий вопль: "У меня кровь
в моче! Кровь!"
Напряженная тишина внизу, сегодня он наслаждается бабушкиным
вторжением. Больда захлопнула молитвенник, повернулась к нему, пожала
плечами, от всей души рассмеялась и шепнула:
- Ловко она это сделала! Поглядел бы ты на нее раньше, нет, не так уж
она дурна. _Кровь в моче!_
Гости матери, очевидно, еще не знали этой игры, и она на какое-то
мгновение заставила их оцепенеть, потом внизу снова начался приглушенный
говор. Он услышал голос матери в комнате Альберта, - она звонила врачу, и
бабушка молчала: теперь, когда вызвали врача, она твер
...Закладка в соц.сетях
