Жанр: Драма
Дом без хозяина
...ество
бросалось в глаза. Генрих ужаснулся: их вещи, такие привычные в комнате,
на своих местах, превратились на улице в кучу рухляди, которую и
перевозить-то не стоило. Кондитер стоял тут же и покрикивал на рабочих. Те
с трудом удерживались от насмешливых замечаний по поводу всего этого
хлама.
- Осторожней! Тут стекло! - воскликнул кондитер, увидев, как один из
рабочих небрежно подхватил картонку с посудой.
На лице кондитера отражалась мучительная внутренняя борьба. Казалось,
он сомневался, не слишком ли высокую цену приходится ему платить. Двое
детей как снег на голову, и вся эта рухлядь у дверей его дома - стыда не
оберешься.
Генриху велели успокоить Вильму, которая кричала, не закрывая рта, с
тех пор как незнакомый человек потащил куда-то ящик с ее игрушками. Левой
рукой Генрих держал за руку Вильму, в правой у него был ранец, в который
наряду с учебниками, молитвенником и тетрадями он уместил и прочее свое
"имущество": отцовскую брошюрку "Что должен помнить автослесарь перед
сдачей экзамена на подмастерье", фотографию отца и несколько комиксов:
"Призрак", "Тарзан", "Тиль Уленшпигель" и "Блонди". Там же лежала и
фотография женщины, весившей когда-то семь пудов. Толстая женщина у виллы
"Элизабет", названной так в ее честь; грот из вулканического туфа, в окне
- мужчина с трубкой во рту и вдалеке на заднем плане - виноградники.
Бедность выступала все более явственно, по мере того как передвигали
мебель и укладывали вещи. Но не только это пугало Генриха. Комната
опустела с поразительной быстротой; это было не менее страшно. Не прошло и
сорока минут, как все было кончено. На голых стенах выделялись лишь места,
где обои не выцвели и хорошо сохранились; темно-желтые прямоугольники,
окаймленные серым слоем пыли, остались на стене, там, где висели
фотографии отца и репродукция "Тайной вечери", и напротив - там, где стоял
буфет и была прибита доска с крючками. Мать вымела мусор из углов: осколки
стекла, свалявшуюся в хлопья пыль, обрывки бумаги, какое-то загадочное
черное вещество, заполнявшее все щели в полу. Кондитер опасливо провел
пальцем по обоям, словно прикидывая, сколько времени не смахивали пыль,
окаймлявшую темно-желтые прямоугольники на стене. Мать вдруг всхлипнула и
швырнула на пол совок. Пытаясь успокоить ее, кондитер слегка обнял ее за
плечи, осторожно погладил по голове. Но он нерешительно, словно с трудом,
двигал руками, и выглядело это все не очень убедительно. Мать подняла
совок и снова взялась за веник. Вильма кричала не переставая, то и дело
порываясь выбежать из комнаты на поиски пропавших игрушек.
- Отведи ее вниз бога ради, - сказал кондитер, - и коляску возьми.
Беспокойное, неуверенное выражение не сходило с его лица. Казалось,
внезапность переселения, в которой он сам был повинен, теперь испугала
его. В полпятого она позволила ему поцеловать ей руку у локтя, а в
полседьмого - уже переезжала к нему.
Пора было трогаться, погрузка окончилась: вещи не заняли и пятой части
кузова. Рабочие сидели внизу на подножке грузовика, поглядывали наверх и
то и дело свистели, поторапливая хозяев.
Генрих смутно помнил, что давно когда-то им довелось переезжать с
квартиры на квартиру. Промелькнули обрывки воспоминаний: холод, дождь,
детская коляска, заляпанные грязью транспортеры и грузовики, мать режет
буханку хлеба, которую кто-то словно случайно сбросил им с проезжавшего
мимо грузовика. Наиболее отчетливо он помнил зеленую армейскую баклажку -
Герт забыл ее потом на какой-то стройке. Вспомнилось, как испугал его
тогда американский хлеб: он был белый, как бумага.
Восемь лет они прожили в этой комнате - целую вечность.
Генрих мог с закрытыми глазами сразу найти все коварные трещины и щели
в паркете, где тереть пол приходилось медленно и осторожно, чтобы не
порвать суконку. Пол он натирал мастикой, - так требовал Лео. Генрих знал
на память, в каких местах плитки паркета сидели непрочно: мастика там,
сколько ее ни мажь, все равно уходила в щели. Зато в других местах она
прилипала к полу, и ее нужно было наносить тонким слоем.
Он уставился на темно-желтое пятно на стене: здесь висела фотография
отца.
- Ну иди же, чего стоишь? - закричал кондитер.
Генрих вышел в прихожую, но тотчас же вернулся и, подойдя к матери,
сказал:
- Не забудь, пожалуйста, приемник - он наверху у Лео. У него еще наш
кувшин, чашка и консервный нож.
- Нет, нет, не беспокойся, - сказала мать, но по голосу ее он понял,
что приемник, кувшин и консервный нож потеряны навсегда, как и мамин
халат, тоже висевший в комнате Лео. Генриху очень нравился этот халат -
сказочные розовые цветы на черном фоне.
На лестнице стояла плачущая фрау Борусяк. Она бросилась к Генриху,
расцеловала его, потом прижала к себе Вильму.
- Славный ты мой мальчик, - всхлипывая, сказала она, - пусть хоть тебе
будет там хорошо.
Столяр, стоявший рядом, проворчал, покачивая головой:
- Что здесь, что там - один грех!
Из-за двери донесся голос матери:
- Ты этого хотел, слышишь! Ты, ты, а не я! - кричала она.
Кондитер глухо пробормотал что-то в ответ, и хоть слов нельзя было
разобрать, но прозвучали они не очень убедительно.
Все чаще и пронзительней свистели ожидавшие внизу рабочие. Генрих
подошел к окну в прихожей и выглянул на улицу. Сверху кузов грузовика
походил на распоротое брюхо какого-то чудовища, проглотившего по ошибке
лавку старьевщика. Грязные лохмотья, колченогие стулья, сваленная в кучу
рухлядь и на самом верху его "кровать". Грузчики перевернули ее, и серая
дверь тут же раскрыла тайну своего происхождения. Сверху ясно была видна
украшавшая ее надпись: "Комната 547. Финансовый отдел". Герт приволок
однажды вечером эту дверь и четыре бруска - распиленные потолочные балки.
Нашелся у него и молоток с гвоздями. В пять минут кровать была готова.
- Ты погляди, какая роскошь! - сказал тогда Герт. - Теперь ложись,
отдыхай.
Генрих лег, и кровать показалась ему действительно роскошной. И до сих
пор, еще полчаса назад, он был уверен в этом.
Рабочие сидели на подножке грузовика, курили и, посматривая наверх,
насвистывали.
"Что здесь, что там - один грех", - сказал столяр. Генрих снова
вспомнил слово, что мать сказала кондитеру две недели тому назад. То же
самое слово Лео писал на стене. Генрих горько усмехнулся, подумав, что
"сожительство" и это слово означают, собственно, одно и то же. Мать вышла
из комнаты, держа в руках совок, и Генрих увидел, что лицо ее покрылось
круглыми багровыми пятнами. Такие пятна он уже не раз видел на лицах у
других женщин, но у матери их никогда не бывало. Ее черные, всегда гладко
зачесанные волосы растрепались и длинными прядями падали на лоб. Потом из
комнаты вышел кондитер и встал рядом со столяром. От его недавнего гнева
не осталось и следа, и лицо его вновь приняло обычное добродушное
выражение.
Генрих всегда побаивался добродушных людей. В школе среди учителей тоже
попадались такие покладистые; но с ними лучше не связываться. День - он
добрый, два добрый, неделю, зато потом как расшумится! А под конец и сам
не знает, что ему делать: то ли рукой махнуть, то ли снова разозлиться,
словно актеру, позабывшему свою роль.
- Сказано тебе, иди вниз! - раскричался вдруг кондитер на Генриха. -
Черт бы тебя побрал, сорванец проклятый! Возьми коляску и убирайся!
- Не смей орать на ребенка! - в свою очередь закричала мать и,
разрыдавшись, спрятала голову на груди у фрау Борусяк.
Столяр отвел кондитера в сторону, а мама сказала сквозь слезы:
- Иди, Генрих, иди, детка!
Но ему страшно было одному спускаться по лестнице. Внизу у дверей
стояли соседи. Они обменивались насмешливыми замечаниями, разглядывая
убогую мебель, а кто-то из Брезгенов сказал: "По барину и говядина!" И
слова эти поползли от двери к двери - от Брезгенов к хозяйке молочной
лавки, а от нее к старому пенсионеру, бывшему рассыльному из сберкассы. Он
произнес их как приговор. В те времена, когда Генрих покупал ему продукты
на черном рынке, старик всегда ласково разговаривал с ним. Но теперь он
давно уже перестал здороваться с мамой, совсем как Карл. Хозяйка молочной
лавки сама _безнравственная_, а Брезгены, по словам столяра, _грязные
свиньи_. Кому же еще знать об этом, если не столяру, - он ведь домохозяин.
Эх, если бы был жив отец. Он не дал бы его в обиду, взял бы его за
руку, и они вместе вышли бы на улицу, даже не посмотрев на хозяйку
молочной лавки, на старого рассыльного и на "свиней". Генрих так ясно
представил себе отца, словно хорошо помнил его. Он с трудом удерживал
душившие его слезы.
- Да, да, - услышал он голос пенсионера, - "по барину и говядина":
правильно люди говорят. Как было раньше, так оно и осталось!
Как он ненавидел их всех! Генрих презрительно улыбнулся, но слезы все
же оказались сильней его ненависти. Он застыл у окна, - нет, ни за что не
пройдет он мимо них со слезами на глазах! Ему казалось, что рухлядь в
кузове съеживается, становится все грязней и гаже. Ярко светило солнце,
вокруг грузовика собралась толпа зевак, а Генрих все стоял у окна и
смотрел вниз на ящики с тряпьем, на серую дверь с надписью: "Комната 547.
Финансовый отдел".
Слава богу, хоть Вильма замолчала. Но рабочие внизу свистели и плевали
на мостовую, стараясь попасть в брошенный окурок.
Генриху показалось, что он _проклят_ на веки веков и обречен стоять
здесь у окна, среди плачущих женщин. За спиной его - трусливый кондитер,
внизу - омерзительная серая требуха нищеты, вывалившаяся в кузов
грузовика. И, как ни трудно было ему, он все же сдержал слезы. Ждать было
нечего, время остановилось, _он проклят, обречен_ - и нет ему спасения.
Внизу бормотали грязные свиньи, за его спиной столяр что-то говорил
кондитеру, и по голосу старика можно было догадаться, что он качает
головой. И вдруг Генрих ясно услышал слово: _безнравственно_.
Наконец-то лед под ним подломился! Ну и пусть, так даже лучше!
Он вздрогнул, услышав знакомый сигнал машины Альберта. Взглянув вниз,
он не поверил своим глазам: во двор въехал старенький серый "мерседес".
Генрих смотрел на него невидящим взглядом, не веря, что Альберт
действительно приехал. Нет, спасения не было, он _проклят, обречен_ на
веки веков. Внизу - _грязные свиньи_, за спиной - мать с пятнами на
лице...
Рабочие на улице загалдели, водитель влез в кабину, и вскоре раздался
вой гудка. Водитель, видимо, заклинил спичкой кнопку сигнала на руле -
грузовик гудел не умолкая. _Непрерывный_ вой гудка - словно труба
_Страшного суда_. А внизу хихикали _грязные свиньи_.
Альберт быстро взбежал по лестнице. Генрих узнал его шаги и тут же
услышал звонкий голос Мартина:
- Генрих, Генрих! Что у вас случилось?
Но Генрих не обернулся на зов и крепко сжал ручонку Вильмы, которая
хотела было броситься навстречу Мартину. Он не пошевелился даже тогда,
когда Альберт положил ему на плечо руку. Он все еще не верил, что ему не
придется одному спускаться по лестнице. Но теперь уже легче было сдержать
слезы. Потом Генрих быстро повернулся и, посмотрев прямо в глаза Альберту,
сразу же увидел, что Альберт понял все. Только один Альберт мог понять все
без слов. Он перевел испытующий взгляд на Мартина и убедился, что тот,
напротив, _ничего не понял_.
Мартин увидел их нищету, так внезапно представшую перед ним во всей
своей неприглядной наготе. Увидел - и ничего не понял. Генрих был удивлен
и обрадован, но тут же подумал, что удивляться нечему, ведь Мартин еще
ребенок, и это про таких, как он, было сказано в писании: "Будьте как
дети". Как хорошо, что Мартин ничего не понял, а Альберт понял все!
Мартин только спросил удивленно:
- Вы переезжаете?
- Да, - ответил Генрих, - мы переезжаем к кондитеру. Сегодня уже будем
ночевать там.
Теперь Мартин понял, и оба они в этот момент вспомнили то слово,
которое мать Генриха сказала кондитеру. В прихожей столяр, фрау Борусяк и
кондитер говорили с Альбертом. Мартин и Генрих одновременно посмотрели
наверх, и им вовсе не показалось странным, что мама Генриха плачет на
груди у дяди Альберта. Не удивились они и тому, что она вскоре перестала
плакать и, взяв Альберта под руку, пошла вместе с ним к лестнице.
- Ну, теперь пойдем, - сказал Генрих.
Мартин взял его ранец, а сам он, подняв на руки Вильму, медленно,
ступенька за ступенькой, стал спускаться вниз и смотрел на хозяйку
молочной лавки, прямо в ее большие карие насмешливые глаза; он успел
взглянуть даже на Брезгенов, выстроившихся у своих дверей. Четыре свиньи,
круглые жирные рожи! Они что-то жевали, и челюсти их непрерывно двигались.
Из-за плеча "безнравственной" хозяйки молочной лавки выглядывал Гуго, ее
сожитель. Гуго тоже что-то жевал и в тот момент, когда они проходили мимо,
выудил изо рта хвост шпроты. "Грязные свиньи", как по команде, опустили
глаза, хозяйка молочной лавки выдержала взгляд Генриха, а старый
рассыльный вдруг сказал:
- Что же ты, Генрих, и попрощаться со мной не хочешь?
Генрих даже не посмотрел в его сторону. За спиной он слышал шаги
участников триумфального шествия. Альберт, смеясь, говорил что-то матери,
а она как будто тоже смеялась. За ними шли фрау Борусяк и столяр, позади
всех - кондитер. Хозяйка молочной лавки прошипела: "Прямо свадебный
кортеж!" - а Гуго, чавкая, дожевал шпротину и тут же отправил в рот
вторую. Рыбка золотом блеснула в его руке.
Они спустились еще ниже, и Генрих увидел внизу яркий солнечный свет,
проникавший на лестницу через распахнутые двери. Но он чувствовал, что
мысли его еще там, наверху. Ему казалось, что он по-прежнему стоит у окна.
Внизу _грязные свиньи_, за спиной - трусливый кондитер, он _обречен_ - и
нет ему спасения.
И Генрих навсегда запомнил, как он стоял у окна, словно осужденный на
вечную муку, смотрел вниз на рухлядь в кузове, а с улицы несся
_непрерывный_ вой гудка. Мартин уже несколько раз спрашивал его о чем-то.
Генрих не отвечал. В мыслях он был еще там, наверху. Но одно знал твердо:
Альберт и Мартин _поняли_ именно то, что должны были понять. Спасение
пришло в те сотые доли секунды, когда он взглянул в глаза Альберта и когда
Мартин вовремя понял, что случилось. И это спасло его, избавило от
проклятия.
- Ну, что же ты молчишь! - приставал к нему Мартин. - Вы насовсем
переезжаете к кондитеру?
- Да, насовсем, - ответил Генрих, - ты же видишь, мы все берем с собой.
Рабочие на улице все еще свистели, но кондитер вдруг набрался
храбрости.
- Да, да, сейчас идем! - громко крикнул он, и голос его на этот раз
прозвучал уверенно и решительно.
- Идем, Генрих, - сказал Альберт за его спиной, - поедешь с нами в
Битенхан вместе с Вильмой.
Генрих удивленно взглянул на мать, но та улыбнулась и сказала:
- Да, поезжай, так будет лучше. А в воскресенье вечером господин Мухов
привезет тебя в город. К тому времени мы уже успеем все для тебя
приготовить.
- Не знаю уж, как и благодарить вас, - добавила она, обращаясь к
Альберту. Тот лишь молча кивнул и как-то странно посмотрел на нее. Генрих
увидел, как в глазах матери засветилась _надежда_.
Казалось, мать и Альберт договорились о чем-то без слов, пообещали
что-то друг другу, и этот _молчаливый_ обет отразился в их взгляде. Глаза
их встретились на миг, но в эту сотую долю секунды они вдруг поняли то, о
чем никогда не думали раньше.
Альберт протянул матери руку, мать поцеловала Вильму, и вслед за
Альбертом они пошли к машине. Увидев серый автомобиль, Вильма завизжала от
радости.
21
Сбежавший подручный кондитера не оставил богатого наследства. Лишь
немногие вещи напоминали о нем: фотография кинозвезды на стене, две пары
рваных носков, заржавленные бритвенные лезвия на подоконнике да
выдавленный наполовину тюбик зубной пасты. На белом ночном столике видны
были коричневые выжженные пятна - следы догоравших здесь сигарет. В ящике
комода лежали прошлогодние газеты и картинка с надписью: "Вот она -
настоящая Африка!" - реклама каких-то восточных сигарет. На картинке зебры
неслись в саванне, жирафы ощипывали листву с высоких деревьев, а туземцы с
размалеванными лицами охотились на львов.
Кондитер приказал оставить во дворе "кровать" Генриха - дверь комнаты
547 финансового отдела с прибитыми к ней четырьмя брусками.
- Пусть спит в кровати подмастерья.
- А я?
- Разве у тебя нет кровати?
- Нет.
- Где же ты спала?
- У Лео, где же еще!
- А до него?
- До него у меня была кровать, но потом пришлось ее сжечь - она совсем
развалилась.
После этого кровать Генриха все же втащили наверх, а ей досталась
кровать подмастерья, почти новая железная кровать, выкрашенная в белый
цвет.
Пока рабочие втаскивали вещи наверх, в комнату подмастерья, она
выносила хлам из чуланчика в коридор. Древние галеты из кукурузной муки
перекатывались в жестяных коробках, словно камни. Она вынесла все в
стоявший во дворе сарай. Чего только не было в чулане: коробки из-под
сухарей, - когда она несла их вниз, сухарные крошки по-мышиному скреблись
о картон; истрепанные мешки из-под муки, куклы для витрин из папье-маше -
некогда они рекламировали изделия шоколадных фабрик, давно уж
обанкротившихся. Названия их давно вычеркнуты из списков кондитерских
фирм. Шоколадные плитки из картона, комья серебряной бумаги величиной с
футбольный мяч, картонные поварята с длинными ложками в руках - реклама
фабрики концентратов. Улыбающаяся жестяная индианка прижимала к груди
коробку конфет. На коробке было написано: "Шербет - чудесные конфеты. Тают
во рту". Ярко-красные вишни из фанеры, бутафорские конфеты в зеленой
обертке и огромная жестянка, которая до сих пор пахла эвкалиптовым маслом.
Этот запах напомнил ей детство - она кашляла ночи напролет, а за ширмой
ругался отец. И чем яростней он ругался, тем сильней она кашляла. А вот и
они, старые знакомцы: голубой поваренок с сухариками и серебристый кот с
чашкой какао в лапах.
Рабочие пересмеивались, втаскивая в комнату ее вещи.
Она услышала, как кондитер робко пытался урезонить их, и тут же
вздрогнула, почувствовав на своем плече легкую, но властную руку, руку,
которая даже рычаг кассовой машины сжимала, как штурвал корабля.
Кондитерша улыбнулась, но, как ни странно, в улыбке ее не было скрытой
угрозы.
- Располагайтесь как дома. Вы хотите поместить здесь сынишку?
- Да.
- Это вы хорошо придумали! А всю рухлядь можно вынести в сарай. Но,
может быть, кое-что оставить детям - пусть играют, они ведь любят такие
вещицы.
- Конечно, это же лучше всяких игрушек!
Кондитерша подняла с полу фанерную плитку шоколада и вытянула из
темного угла картонный грузовик - рекламу какой-то мельницы, и с улыбкой
указала на жестяную индианку:
- Вот это уж, наверное, детям понравится!
- Еще бы!
- Ну и возьмите их.
- Спасибо вам большое.
- Не за что!
И снова легкая рука легла на ее плечи и ласково, по-дружески, прижала
их.
- Желаю вам счастья!
- Спасибо!
- Надеюсь, вам будет здесь хорошо!
- О, конечно!
- Очень приятно! До свидания.
- До свидания!
Скатывая мешки, спускаясь в сарай со штабелями пустых коробок, она все
время думала о нем, о дяде Мартина, как называл его Генрих. Неожиданно для
себя самой она там, в прихожей, испуганная и обозленная, обняла его,
чужого мужчину. Это получилось как-то само собой. Она тут же спохватилась
и хотела отпрянуть от него, но почувствовала, как он слегка сжал ей руку,
а щекой на миг коснулся ее шеи. А как он посмотрел на нее внизу, когда она
прощалась с детьми! Мужчина не на каждую женщину так смотрит!
Улыбнувшись, она отодвинула рваную ширму в углу и даже вздрогнула от
неожиданности: перед ней на полу стояли знакомые фанерные фигурки - они
покрылись пылью и паутиной, но яркие краски до сих пор не выцвели. Она
смахнула паутину рукой. Да, это были они, бамбергеровские _герои
германских саг_, точно такие же, как на картинках. Набор таких фигурок
Бамбергер выдавал в качестве премии постоянным своим покупателям.
Желтоволосый Зигфрид в ярко-зеленом камзоле замахнулся копьем на
ядовито-зеленого дракона. Совсем как Георгий Победоносец! Рядом с ним -
Кримгильда, Фолькер и Гагена и еще этот, хорошенький, как же его звали?
Да, Гизельгер! Фанерные фигурки были прибиты к широкой коричневой пленке с
ярко-желтой надписью: "Домашняя лапша Бамбергера".
Она не услышала, как в чулан вошел кондитер. Он осторожно положил ей
руку на плечо.
- Все готово! Пойди посмотри свою комнату. Боже мой, ты опять плачешь?
Что с тобой?
Она молча стряхнула его руку с плеча, подняла с полу планку с фанерными
фигурками и, даже не взглянув на него, понесла ее в свою комнату.
Кондитер шел за ней по пятам.
- Зачем они тебе?
- Повешу у себя на стену, - ответила она сквозь слезы.
- Эту дрянь! Брось ее, я куплю тебе хорошие картины, настоящие! -
сказал он и, помолчав, робко добавил: - Горное озеро, часовню в лесу или
лань на полянке - все, что ты захочешь! Не вешай ты у себя эту дрянь!
- Оставь меня, - сказала она, - мне это нравится!
В комнате царил уже полный порядок: ее платья висели в шкафу, посуда
была аккуратно расставлена в ящиках комода, а картонку с игрушками
кондитер поставил под кровать. В углу стояла кроватка Вильмы.
- Разве Вильма здесь будет спать? - спросила она.
- Ты думаешь, неудобно?
- Не знаю, - нерешительно сказала она и, поставив на комод планку с
бамбергеровскими фигурками, добавила: - Детям это понравится!
- Это же дешевка, лубок! - сказал он и отвернулся.
Она подвинула к себе свою сумку и стала вынимать оттуда мелкие вещи.
Прежде всего она достала фотографию мужа и повесила ее над изголовьем
кровати на гвоздь, на котором поблескивало, словно венчик, медное кольцо
от прежней картинки.
- Зачем же здесь? - сказал он.
- Так мне хочется, и оставим это!
Она извлекла из сумки старую зажигалку и резко, со стуком, поставила ее
на комод; за зажигалкой последовали часики на потертом кожаном ремешке.
Потом она быстро наклонилась и, порывшись в картонке с игрушками, достала
брезентовый чехол, в котором Карл носил свой котелок. Чехол занял свое
место на комоде рядом с часами и зажигалкой.
- Где моя шкатулка с нитками? - спросила она.
- Вот она, - ответил кондитер, выдвинув в комоде один из ящиков. Она
вырвала шкатулку у него из рук и, разыскав в ней пилочку для ногтей -
память о Лео, положила ее на комод рядом с брезентовым чехлом.
- Иди, - тихо сказала она, - я хочу побыть одна.
- Я хотел только показать тебе ванную, а вот возьми ключ от дверей
цветника на крыше.
- Господи, - сказала она, - оставь ты меня в покое хоть на пять минут!
- Зачем тебе весь этот хлам? Я куплю тебе новые часы и зажигалку - твоя
ведь заржавела и не работает.
- Боже мой! Уйди ты наконец!
Кондитер попятился к двери.
Она задернула штору, легла на кровать, ногами к изголовью, и долго
смотрела на фотографию улыбающегося фельдфебеля, висевшую перед ней.
Справа на комоде стояли _герои германских саг_; их яркая раскраска видна
была даже в сумерках. Она отыскала глазами своего любимца - мужественного
и в то же время мечтательно-нежного _Фолькера_ в красном камзоле, с
зеленой лирой в руках. На планке он стоял рядом с Гагеном.
Она думала сейчас не о Лео и даже не о погибшем муже, а о нем, о
другом, чья щека на миг коснулась ее шеи. Она понравилась ему! Наверное,
он сейчас тоже думает о ней! Он все понял, он помог ей, и она полюбила его
так, как не любила еще никого. Там, в прихожей, она случайно обняла его,
но он прижал ее к себе чуть крепче, чем это сделал бы другой на его месте.
Он еще вернется, привезет домой Генриха и Вильму, и она снова увидит его!
...Кондитер, не постучавшись, вошел в комнату и на цыпочках подошел к
ней. Она в ярости закричала на него:
- Надо стучать, когда входишь! Уйди, оставь меня!
Кондитер покорно вышел из комнаты, пробормотав на пороге еще что-то о
ванной, о цветнике на крыше.
Она встала с кровати, заперла дверь на ключ и снова легла. Улыбающийся
фельдфебель был слишком молод. Ей даже как-то неудобно вспомнить теперь,
что когда-то она спала с этим мальчишкой-шалопаем. Кусты за казарменным
плацем, запах сапожной ваксы и склонившееся над ней нахмуренное, серьезное
лицо юного ефрейтора. Ему первому она позволила все.
Снизу донесся резкий смех кондитерши.
Потом кондитер что-то сказал ей, и в его голосе звучала угроза и даже
решимость. Злобно ворча, он поднялся по лестнице и рванул дверь.
- Отвори сейчас же! - закричал он.
Она не ответила ему - она думала о том, другом.
Она еще не знала его имени, но Эрих, Герт, Карл и Лео исчезли из ее
памяти, словно растаяли на горизонте. А лицо кондитера она больше не могла
себе представить, хотя он и стоял за дверью в двух шагах от нее.
- Откроешь ты или нет? - снова закричал он, но его угрожающий голос
только рассмешил ее.
- Уходи, - тихо сказала она, - я не открою.
И он ушел.
Она услышала, как он спускался по лестнице, невнятно бормоча какие-то
угрозы. Но она думала о другом - об Альберте, и знала, что он еще придет к
ней.
Сначала они долго играли в футбол с деревенскими ребятами, которых
пригласил дядя Вилль. Он обо всем позаботился: подстриг траву, починил
сетки на воротах. Они играли с азартом, но потом Генрих вдруг
...Закладка в соц.сетях
