Жанр: Драма
Бильярд в половине десятого
...словно вызов на дуэль, но его
нельзя принять. Сейчас шестое сентября тысяча девятьсот пятьдесят восьмого
года, восемнадцать часов одна минута и сорок секунд; кулак возмездия
разбил мне зеркальце, у меня осталось всего лишь два осколка, в них я
увидела свое лицо, покрытое смертельной бледностью; да, я слышала, как
несколько часов подряд грохотали взрывы, слышала, как люди возмущенно
шептали: "Они взорвали наше аббатство"; эту страшную новость, которую я не
нахожу такой уж страшной, передавали из уст в уста сторожа и привратники,
садовники и булочники.
"Сектор обстрела"... Красный шрам на переносице... синие глаза... кто
же это был? Неужели он? Кто он? Я бы взорвала все аббатства на свете, если
бы мне удалось вернуть Генриха или воскресить из мертвых Иоганну, Ферди,
кельнера по фамилии Гроль и Эдит или хотя бы понять, кем был Отто? Он
погиб под Киевом; это звучит глупо, хотя и отдает историей; хватит играть
в жмурки, старик, я не стану больше завязывать тебе глаза; сегодня тебе
стукнет восемьдесят, а мне уже семьдесят один; на расстоянии
десяти-двенадцати метров не так трудно попасть в цель; недели и дни, часы
и минуты, хлыньте на меня. Сколько сейчас секунд?
- Восемнадцать часов две минуты и двадцать секунд...
Я покидаю свой бумажный кораблик, чтобы броситься в открытый океан; как
я бледна, переживу ли я все это?
- Восемнадцать часов две минуты и тридцать секунд...
Эти слова подгоняют меня; начнем, мне надо спешить, я не хочу больше
терять ни секунды, скорее.
- Барышня, барышня, почему вы мне не отвечаете? Барышня, барышня... я
хочу заказать такси, немедленно, очень спешно, помогите же мне. - Ах да,
ведь магнитофонная лента не отвечает, это мне следовало бы помнить; надо
повесить трубку, снова снять ее и набрать номер: один-один-два. Неужели
такси заказывают по тому же номеру, что и прежде?
- В денклингенском кинотеатре вы увидите, - произнес бархатный голос, -
также отечественный фильм "Братья с хутора на болоте", начало сеансов в
восемнадцать часов и в двадцать часов пятнадцать минут... в додрингенском
кинотеатре идет боевик "Любовь способна на все".
Тише, тише, моя утлая лодочка погибла, но я умею плавать, я научилась
плавать в Блюхербаде в тысяча девятьсот пятом году, у меня был тогда
черный купальный костюм с оборками и юбочкой, мы прыгали головой вниз с
трамплина высотой в метр; надо взять себя в руки и перевести дух, ведь я
умею плавать... интересно, что сообщат мне, когда я наберу один-один-три,
а ну, бархатный голос, ответь.
- ...Если вечером к вам придут гости, вы можете предложить им, следуя
нашим советам, вкусный и в то же время недорогой ужин: на первое подайте
тартинки, запеченные с сыром и ветчиной, на второе горошек со сметаной и к
нему мягкий картофельный пудинг, потом шницель, прямо с гриля...
- Барышня, барышня!.. - Да, я знаю, магнитофонные ленты не отвечают.
- ...и ваши гости скажут, что вы прекрасная хозяйка.
Сейчас я нажму на рычаг и наберу один-один-четыре... Снова слышится
бархатный голос:
- ...итак, вы уложили все необходимое для ночевки в кемпинге и
приготовили себе еду для пикника; если вы решили поставить машину на
крутом склоне, не забудьте о ручном тормозе. Желаем вам приятного
воскресенья в кругу семьи.
У меня ничего не выйдет, слишком много мне придется наверстывать; мое
лицо становится все бледнее и бледнее; когда-то оно окаменело, а теперь
размякло, и по нему текут слезы. Предательское время, словно комок лжи,
застряло во мне; зеркальце, зеркальце, осколок зеркальца, ответь, неужто
мои волосы и впрямь поседели в камере пыток, где отовсюду раздаются
бархатные голоса; я набираю один-один-пять, и заспанный голос отвечает
мне:
- Телефонный узел Денклинген.
- Вы меня слышите, барышня? Вы меня слышите?
- Да, слышу.
Я громко смеюсь.
- Мне надо срочно связаться с конторой архитектора Фемеля, Модестгассе,
семь, или Модестгассе, восемь, оба номера можно разыскать под фамилией
Фемель, душенька. Вы не обидитесь, если я буду называть вас "душенька"?..
- Да нет, конечно, нет, сударыня.
- Я очень тороплюсь.
Послышался шелест переворачиваемых страниц.
- Я нашла телефон господина Генриха Фемеля и телефон господина доктора
Роберта Фемеля. С кем бы вы хотели поговорить, сударыня?
- С Генрихом Фемелем.
- Хорошо, не вешайте трубку.
Неужели телефон по-прежнему стоит у него на подоконнике, так что,
разговаривая, он выглядывает на улицу и видит дом по Модестгассе, восемь,
где его дети играли когда-то в садике на крыше, и лавку Греца, где у
дверей всегда висела кабанья туша? Неужели там действительно раздался
сейчас телефонный звонок?
Гудки доносились откуда-то очень издалека, и ей казалось, что паузы
между ними длятся вечность.
- К сожалению, сударыня, никто не подходит к телефону.
- Тогда, пожалуйста, соедините меня с другим номером.
- Хорошо, сударыня.
Напрасно, все напрасно. Номер не отвечает.
- В таком случае вызовите мне, пожалуйста, такси, душенька, хорошо?
- С удовольствием. Куда?
- В денклингенскую лечебницу.
- Сейчас, сударыня.
- Да, Хупертс, можете унести чай, хлеб и закуску. И, пожалуйста,
оставьте меня одну; когда такси въедет в аллею, я сама его увижу; нет,
спасибо, мне больше ничего не надо. Вы ведь не магнитофонная лента,
правда? Ах, я вовсе не хотела вас обидеть, я просто пошутила... Спасибо...
Ей было холодно; казалось, ее лицо съеживается и становится все меньше
и меньше; она увидела в оконном стекле это усталое старушечье лицо,
изборожденное морщинами. Не надо плакать; неужели время действительно
вплело серебряные нити в мои черные волосы? Я умею плавать, но я не
предполагала, что вода такая холодная; бархатные голоса терзают меня,
возвращая к действительности; я стала старушкой с белой головой; мой гнев
хотят обратить в мудрость, мечты о мести - в жажду всепрощения; они
собираются засахарить мою ненависть, перемешав ее с мудростью, но мои
старые пальцы крепко вцепились в сумочку; в ней золото, которое я принесу
с собой из заколдованного замка, в ней выкуп за меня.
Любимый, забери меня отсюда, я возвращаюсь домой. Там я превращусь в
седую и добрую старушку, снова буду тебе женой, снова стану хорошей
матерью и заботливой бабушкой, которую можно расхваливать всем друзьям...
"Да, наша бабушка долгие годы была больна, но теперь выздоровела и даже
принесла с собой целую сумку золота..."
Что мы закажем сегодня вечером в кафе "Кронер"? Тартинки, запеченные с
сыром и ветчиной, горошек со сметаной и шницель... будем ли мы кричать
"Осанна невесте Давидовой, она вернулась домой из заколдованного замка"? Я
знаю, этот матереубийца Грец принесет нам свои поздравления, голос крови
так и не заговорил в нем, не заговорил он и в Отто; я выстрелю, когда
учитель гимнастики будет ехать мимо нашего дома верхом на белой лошади. От
беседки до улицы не больше десяти метров, по диагонали будет метров
тринадцать; я попрошу Роберта, чтобы он вычислил все точно; во всяком
случае, попасть в цель будет нетрудно; мне объяснил все это "Сектор
обстрела"; такие вещи наш седой служка должен знать; завтра утром он
вступит в свою новую должность, сумеет ли он запомнить, что надо
произносить не "utilatem", a "utilitatem"? Красный шрам на переносице...
Значит, он все же стал капитаном? Как долго длилась война; каждый раз,
когда в аббатстве раздавался очередной взрыв, стекла начинали дребезжать,
а утром на подоконнике лежал толстый слой пыли; я написала пальцем на
пыли: "Эдит, Эдит"; даже голос крови не мог бы заставить меня любить Эдит
больше, чем я ее любила; откуда ты явилась к нам, скажи, Эдит?
Я съеживаюсь все больше и больше; ты сумеешь перенести меня на руках от
такси к кафе "Кронер"; я поспею как раз вовремя; сейчас самое большее
восемнадцать часов шесть минут и тридцать секунд; на этот раз черный кулак
возмездия - пистолет - раздавил тюбик губной помады, мои дряхлые кости
дрожат; мне страшно, я не знаю, как выглядят теперь мои современники; я не
знаю, остались ли они такими, как прежде. Ну а как обстоит дело с золотой
свадьбой, старик? Мы поженились в сентябре тысяча девятьсот восьмого года,
тринадцатого сентября; ты уже забыл эту дату? Как ты собираешься справлять
нашу золотую свадьбу? Седовласый юбиляр и седовласая юбилярша, а вокруг
них целая толпа внуков и внучек; прости меня за то, что я смеюсь, мой
Давид, но из тебя не вышло Авраама, зато в себе я ощущаю что-то похожее на
смех Сарры, чуть-чуть похожее - на большее я не способна; из
заколдованного замка я принесла с собой не только сумочку, полную золота,
но и ореховую скорлупку смеха; пусть она мала, зато в моем смехе заключена
гигантская энергия, куда более действенная, чем динамит Роберта...
Вы очень торжественно шествуете по аллее к лечебнице, чересчур
торжественно и чересчур медленно; сын Эдит возглавляет процессию, но кто
идет с ним рядом? Эта девушка не Рут; когда я ушла из дому, Рут было три
года, и все-таки я сразу узнаю ее, хотя ей минуло уже восемнадцать лет;
нет, это не Рут; жесты у людей не меняются; в ядре ореха уже заключено
будущее дерево; как часто я наблюдала когда-то жест Рут, откидывавшей
рукой волосы со лба, - это был жест моей матери. Где же Рут? Пусть она
меня простит. Эта незнакомая девушка очень красива; теперь я поняла: из ее
лона выйдут твои правнуки, старик; ты думаешь, их будет семью семь?
Прости, что я смеюсь; у вас поступь герольдов, слишком медленная и слишком
торжественная; может, вы хотите забрать с собой юбиляршу, чтобы
отпраздновать ее золотую свадьбу?
Юбилярша готова, она сморщилась, как старое-престарое яблоко; можешь
отнести меня на руках к такси, старик, только побыстрее; больше я не хочу
терять ни секунды; ну вот, такси уже здесь; видите, как хорошо я умею все
организовывать, этому я научилась, будучи женой архитектора; пропустите
такси, а сами выстройтесь по обеим сторонам дороги: справа пусть станет
Роберт и красивая незнакомая девушка, а слева старик с внуком; Роберт,
Роберт, может быть, для тебя настала пора опереться на чье-нибудь плечо,
может быть, ты нуждаешься в помощи, в поддержке? Входи, входи, старик,
принеси нам счастье. Давайте праздновать, давайте веселиться. Наше время
пришло!
12
Встревоженный портье посмотрел на часы - было уже больше шести, а Йохен
так и не явился сменить его; постоялец из одиннадцатого номера спал вот
уже двадцать один час подряд, повесив на дверную ручку трафарет "Просьба
не беспокоить"; правда, до сих пор тишина за этой дверью еще никому не
показалась подозрительной, не слышалось зловещего шепота постояльцев и ни
одна из горничных не вскрикнула. Настало время ужина... Темные костюмы...
светлые платья... повсюду серебро, горящие свечи и музыка; когда подавали
салат из омаров, играли Моцарта, когда приносили мясные блюда, играли
Вагнера, а когда гости принимались за десерт - играли джаз.
В воздухе пахло бедой; портье испуганно взглянул на часы, секундная
стрелка, казалось, нарочито медленно приближалась к роковой точке; когда
она до нее дойдет, беда грянет, станет явной; без конца звонил телефон:
"Ужин в двенадцатый номер", "Ужин в двести восемнадцатый номер",
"Шампанское в четырнадцатый номер". Неверные жены и неверные мужья
требовали соответствующих стимуляторов; пятеро богатых бездельников,
слоняющихся по свету, сидели в холле, поджидая автобус на аэродром - они
отлетали ночным рейсом.
- Да, сударыня, первая улица налево, вторая направо, третья налево,
_древнеримские детские гробницы_ вечером освещены, фотографировать
разрешается.
Бабушка Блезик, забившись в дальний угол, пила портвейн; в конце концов
она все же поймала Гуго, сейчас он читал ей местную газету:
- "Вора-карманника постигла неудача. Вчера в Эренфельдгюртеле
неизвестный молодой человек пытался вырвать сумочку из рук пожилой
женщины. Однако храброй старушке удалось..." "Государственный секретарь
Даллес..."
- Ну это уж пошла ерунда, совершеннейшая ерунда, - сказала бабушка
Блезик, - я не хочу слушать ни о политике, ни о международных делах, меня
интересуют только местные новости.
И Гуго продолжал читать:
- "...Бургомистр чествует заслуженного мастера бокса..."
Время тянулось издевательски медленно, словно нарочно отодвигало
момент, когда грянет беда; тихонько звенели бокалы, кельнеры ставили
серебряные подносы, изысканно и мелодично постукивали фарфоровые тарелки,
переносимые с места на место; в дверях стоял водитель автобуса
авиакомпании; указывая на часы, он жестами поторапливал отъезжающих
постояльцев; дверь, несколько раз качнувшись, мягко легла в пазы, обитые
войлоком, портье нервно поглядывал в свои записи: "Оставить номер окнами
на улицу с 18:30 для господина М.; оставить двойной номер с 18:30 для
тайного советника Фемеля с супругой, обязательно окнами на улицу"; "в
19:00 вывести на прогулку собачку Кесси из номера 114". Только что этой
паршивой собачонке понесли яйца, приготовленные на особый манер - твердый
желток и мягкий белок, - и сильно поджаренные ломтики колбасы; разумеется,
мерзкое животное начнет привередничать, отказываясь от еды; господин из
одиннадцатого номера спит вот уже двадцать один час и восемнадцать минут.
- Да, сударыня, фейерверк начнется через полчаса после захода солнца,
то есть около девятнадцати часов тридцати минут, начало парада около
девятнадцати часов пятнадцати минут; к сожалению, я не могу сказать вам,
будет ли господин министр присутствовать на нем.
Гуго продолжал читать, весело, словно школьник, отпущенный с уроков:
- "...отцы города вручили заслуженному мастеру бокса диплом почетного
гражданина, а также специальную золотую медаль, которая дается только за
особые заслуги в области культуры. В заключение чествования состоялся
банкет".
Богатые бездельники, слоняющиеся по свету, наконец-то убрались из
холла.
- Да, господа, банкет левой оппозиции в синем зале... нет, нет,
господа, правая оппозиция - в желтом зале; дорогу указывают стрелки.
Бог его знает, кто из них левый, а кто правый, по лицу этого не
определишь, в таких вещах Йохен разбирается лучше, политиков он видит
насквозь, здесь его никогда не подводит инстинкт; Йохен узнает настоящего
аристократа, даже если тот явится в рубище, и разглядит голодранца, даже
если тот напялит на себя самое роскошное одеяние; Йохен отличил бы левых
от правых, хотя у них все, вплоть до меню, одинаково; ах да, сегодня у нас
состоится еще один банкет - наблюдательного совета общества "Все для
общего блага".
- Пожалуйста, в красный зал, милостивый государь.
У всех у них совершенно одинаковые лица, и все они будут есть на
закуску салат из омаров - и левые, и правые, и члены наблюдательного
совета; когда подадут омаров, заиграют Моцарта, к мясному блюду, пока
гости будут смаковать густые соусы, начнут играть Вагнера, а как только
перейдут к десерту - джазовую музыку.
- Да, сударь, в красном зале.
Инстинкт никогда не подводит Йохена, если речь идет о политике и
политиках, зато во всех остальных случаях он пасует. Когда овечья жрица
появилась в отеле первый раз, Йохен сразу сказал: "Внимание! Это важная
птица", а когда потом к нам пришла та маленькая бледная девушка с длинными
лохмами, с одной сумочкой в руках и с блокнотом под мышкой, тот же Йохен
прошептал: "Обыкновенная шлюха". "Нет, - возразил я, - она делает это со
всеми, но _делает бесплатно_, значит, она не шлюха", но Йохен стоял на
своем. "Она делает это со всеми, - говорил он, - _и за плату_". Йохен
оказался прав, но зато Йохен не чует приближения беды. В тот день, когда к
нам приехала блондинка с сияющим лицом и тринадцатью чемоданами, я сказал
ему, глядя, как она входит в лифт: "Давай поспорим, что мы никогда больше
не увидим ее живой"; Йохен был совсем другого мнения: "Чепуха, просто она
удрала на несколько дней от мужа". А кто оказался прав? Конечно, я.
Блондинка приняла соответствующую дозу снотворного и повесила на двери
трафарет "Просьба не беспокоить"; ее не беспокоили двадцать четыре часа, а
потом по отелю поползли слухи: кто-то умер, кто-то умер в сто
восемнадцатом номере. Веселенькая история, доложу я вам, когда часа в три
дня в отель является полиция, а в пять часов выносят покойника. Лучше не
придумаешь.
Фу, какая у него морда, прямо как у буйвола. Платяной шкаф с манерами
дипломата, живой вес два центнера, походка как у таксы, а костюм чего
стоит! Похоже, важная персона, которая нарочно держится в тени; спутники
его подходят к конторке, оба они менее важные.
- Будьте добры, номер для господина М.
- Ах да, номер двести одиннадцать. Гуго, поди сюда, проводи господ
наверх.
И в ту же минуту все трое - шесть центнеров живого веса, облаченные в
английское сукно, - бесшумно вознеслись на лифте вверх.
- Йохен, Йохен, о боже, где ты пропадал?
- Извини меня, - сказал Йохен, - тебе ведь известно, что я почти всегда
бываю аккуратен; особенно если знаю, что тебя ждут жена и дети, поверь, я
с удовольствием пришел бы вовремя, но когда дело идет о голубях, мое
сердце разрывается между обязанностями друга и обязанностями голубятника;
уж коли я выпустил шестерых голубей, мне хотелось бы заполучить всех
шестерых обратно, сам понимаешь, но в срок прилетело только пятеро, шестой
опоздал минут на десять и явился совершенно измученный, бедная птичка; иди
домой; если ты еще надеешься захватить хорошие места, чтобы увидеть
фейерверк, тебе пора отправляться; да, да, я понимаю: в синем зале -
левые, в желтом - правые, а в красном - наблюдательный совет общества "Все
для общего блага"; ну да, ведь сегодня суббота; правда, гораздо интереснее
бывает, когда собираются филателисты или же пивные боссы, но ты не
волнуйся, я уж как-нибудь справлюсь; я сдержу себя, несмотря на то, что с
удовольствием надавал бы по шее левой оппозиции и наплевал бы на правых, а
заодно и на членов наблюдательного совета. И все же не волнуйся, я буду
держать знамя нашего отеля высоко и позабочусь о твоих кандидатах в
самоубийцы... Хорошо, сударыня, я отправлю Гуго к вам в номер к девяти
часам для игры в карты, хорошо... Господин М. уже прибыл? Не нравится мне
этот господин М. Еще не видя его, я уже испытываю к нему антипатию...
Хорошо, сударь, я пришлю в двести одиннадцатый номер шампанское и три
сигары "Партагас эминентес". Вы узнаете их по запаху!.. Боже, кого я вижу!
Весь род Фемелей в полном составе.
Милая девочка, что с тобой стало! Когда я встретил тебя впервые, мое
сердце забилось сильнее, это было в тысяча девятьсот восьмом году на
параде по случаю приезда кайзера. Конечно, я уже тогда знал, что такие,
как ты, не про нашу честь; я принес твоим папочке и мамочке красное вино в
номер. Дорогая моя детка, кто бы мог подумать, что со временем ты
превратишься в такую вот старую бабушку, сморщенную, как печеное яблоко, с
белыми волосами. Я легко поднял бы тебя одной рукой и отнес в номер, я бы
так и поступил, если бы это было мне дозволено, но мне такие вещи не
дозволяются; да, моя дорогая, жаль, что это так, ты и сейчас еще хороша.
- Господин тайный советник, мы оставили вам и вашей супруге, то есть
прошу прощения, вашей супруге и вам, двести двенадцатый номер. Багаж еще
на вокзале? Нет? Прикажете что-нибудь доставить из вашей квартиры? Не
надо? Ах так! Вы пробудете у нас всего часа два, посмотрите фейерверк и
парад "Кампфбунда"? Разумеется, в этом номере поместятся шесть человек,
балкон большой. Если хотите, мы можем сдвинуть кровати. Не нужно? Гуго,
Гуго, проводи господина Фемеля в двести двенадцатый номер и захвати с
собой карточку вин. Когда придут молодые люди, я укажу им вашу комнату;
разумеется, господин доктор Фемель, бильярдная забронирована за вами и за
господином Шреллой, на это время я освобожу Гуго. Да, Гуго - славный
мальчик, сегодня он полдня висел на телефоне, пытался связаться с вами; я
думаю, он на всю жизнь запомнил ваш номер и номер пансиона "Модерн". В
честь чего состоится парад "Кампфбунда"? В честь дня рождения какого-то
маршала, по-моему, он слывет героем Хузенвальда; во всяком случае, мы
услышим прекраснейшую песню "Отечество, трещат твои устои". Ну и пусть их
трещат, господин доктор. Что вы говорите? Всегда трещали? Разрешите мне
высказать свое сугубо личное мнение по политическому вопросу: так вот,
будьте осторожны, если они снова затрещат. Будьте осторожны!
- Я уже однажды стояла здесь и смотрела, как ты маршируешь, - тихо
проговорила она. - Это было в день парада в честь кайзера в январе тысяча
девятьсот восьмого года, погода была великолепная, мороз трескучий - так,
кажется, говорят стихотворцы; я дрожала, боялась, что ты не выдержишь
последнего и самого трудного из всех испытаний - испытания военным
мундиром; генерал с соседнего балкона чокался с папой, мамой и со мной;
да, старик, в тот день ты выдержал испытание. Почему ты смотришь на меня
выжидающе? Вот именно - выжидающе. Так ты на меня еще никогда не смотрел.
Положи голову ко мне на колени, закури сигару; извини, что я дрожу; мне
страшно; неужели ты не видел лицо того мальчика? Он ведь мог быть братом
Эдит. Мне страшно, ты должен это понять, я все еще не могу вернуться в
свою квартиру, наверное, не смогу никогда этого сделать, не смогу вступить
в тот же старый заколдованный круг; мне страшно, гораздо страшнее, чем
прежде; вы, очевидно, привыкли к окружающим вас лицам, но я уже начинаю
тосковать по моим безобидным сумасшедшим, которые остались в лечебнице.
Неужели вы все ослепли? Почему вы так легко дали себя обмануть? Они убьют
вас даже не за движение руки, а просто так, ни за понюшку табаку. Пусть у
вас будут темные или светлые волосы, пусть вам выдадут свидетельство о
том, что ваша прабабушка крестилась, они все равно убьют вас, если им не
понравится ваше лицо. Разве ты не видел, какие плакаты они расклеили на
стенах? Неужели вы все ослепли? Скажи мне, где я? Поверь, мой дорогой, все
они приняли "причастие буйвола"; каждый из них глуп как пень, глух как
тетерев, а с виду так же безобразен, как тот сумасшедший - последнее
воплощение буйвола; и притом все они так приличны, так приличны; мне
страшно, старик; даже в тысяча девятьсот тридцать пятом году, даже в
тысяча девятьсот сорок втором я не чувствовала себя такой одинокой;
конечно, мне потребуется время, чтобы привыкнуть к людям, но к этим людям
я никогда не привыкну, даже за несколько столетий. Прилично, прилично. На
их лицах нет ни тени грусти, что это за люди, которые не знают грусти?
Налей мне еще рюмку вина и не смотри так подозрительно на мою сумочку; все
вы знакомы с медициной, но лекарство мне пришлось выписать себе самой; у
тебя чистое сердце, ты не можешь себе представить, сколько зла в мире;
сегодня я потребую от тебя новую большую жертву - отмени праздник в кафе
"Крешер", разрушь легенду о себе; вместо того чтобы просить внуков плюнуть
на твой памятник, сделай так, чтобы тебе вообще не ставили памятника; тебе
ведь никогда не нравился сыр с перцем; пускай за праздничный стол сядут
кельнеры и судомойки. Пусть они съедят праздничное угощение; давай
останемся на этом балконе, будем наслаждаться летним вечером в кругу
семьи, пить вино, любоваться фейерверком и глядеть, как маршируют эти
"кампфбундовцы". Кстати, с кем они собираются воевать? Можно мне позвонить
в кафе "Кронер" и отменить праздник?
У портала Святого Северина толпились участники парада в синей форме;
они стояли группами, покуривая сигареты; над их головами развевались флаги
- на сине-красном фоне большая черная буква "К", - духовой оркестр уже
репетировал песню "Отечество, трещат твои устои", на балконах тихо
позвякивали бокалы, ведерки со льдом издавали металлический звон, пробки
от шампанского выстреливали прямо в темно-синее вечернее небо. Но вот часы
на Святом Северине пробили три четверти седьмого; трое господ в темных
костюмах из двести одиннадцатого номера вышли на балкон.
- Вы действительно думаете, что они будут нам полезны? - спросил М.
- Уверен, - бросил первый спутник.
- Без сомнения, - согласился второй.
- Боюсь только, что, выразив симпатию этим "кампфбундовцам", мы
потеряем больше голосов, чем приобретем, - сказал господин М.
- "Кампфбунд" не считается столь уж экстремистским, - возразил первый
спутник.
- Вы ничего не потеряете, вы можете только выиграть, - подтвердил
второй.
- Сколько это примерно даст нам избирателей при оптимальном варианте и
сколько при минимальном?
- При оптимальном варианте тысяч восемьдесят, а в худшем случае - тысяч
пятьдесят. Так что решайте.
- Пока я еще ничего не знаю, - сказал М., - жду указаний от К. Как вы
полагаете, газетчики ничего не пронюхали?
- Нет, господин М., - сказал первый спутник.
- А персонал отеля?
- Они умеют хранить тайны, господин М., - сказал другой. - Но господин
К. должен поскорее дать соответствующие указания.
- Мне лично эти парни не нравятся, - сказал господин М., - они еще во
что-то _верят_.
- Для нас это восемьдесят тысяч голосов. Пусть себе верят, во что
хотят, господин М., - возразил первый спутник.
Собеседники засмеялись, послышался звон бокалов. Вдруг ра
...Поділитися у соцмережах
