Жанр: Драма
Бильярд в половине десятого
...ак я и чувствовала; я жду не
дождусь увидеть его; по телефону я уже несколько раз говорила с ним, мне
почему-то кажется, что он мне понравится.
- Он тебе понравится. И ты увидишь его не позже сегодняшнего вечера.
- Мне тоже надо идти с тобой на день рождения?
- Непременно. Ты даже не представляешь, как обрадуется дедушка, к тому
же он ведь пригласил тебя по всей форме.
Марианна попыталась было высвободить свою голову, но Йозеф, смеясь, все
так же крепко держал ее.
- Не надо, - сказал он, - так гораздо удобнее беседовать.
- И лгать.
- Умалчивать, - возразил он.
- Ты любишь своего отца?
- Да, особенно с тех пор, как узнал, что он еще такой, в сущности,
молодой.
- Ты не знал, сколько ему лет?
- Нет. Мне всегда казалось, что ему лет пятьдесят - пятьдесят пять.
Смешно, но я никогда не интересовался тем, сколько ему в действительности
лет; только позавчера, получив свою метрику, я узнал, что отцу всего сорок
три года, и прямо-таки испугался; не правда ли, он еще совсем молодой?
- Да, - сказала она, - тебе ведь уже двадцать два.
- Вот именно. До двух лет меня звали не Фемель, а Шрелла, странная
фамилия, да?
- Ты на него сердишься за это?
- Я на него не сержусь.
- Что же он мог такого сделать, из-за чего ты вдруг потерял желание
строить?
- Я тебя не понимаю.
- Хорошо... Почему в таком случае он ни разу не навестил тебя в
аббатстве Святого Антония?
- Очевидно, стройки не представляют для него интереса, быть может
также, он слишком часто ездил туда в детстве, понимаешь, во время
воскресных прогулок с родителями... Взрослые люди отправляются в те места,
где прошло их детство, только если им хочется погрустить.
- А ты тоже совершал когда-нибудь воскресные прогулки с родителями?
- Не так уж часто; обычно мы гуляли с мамой, бабушкой и дедушкой, но
когда отец приезжал в отпуск, он тоже присоединялся к нам.
- Вы ездили в аббатство Святого Антония?
- Да, случалось.
- Все-таки я не понимаю, почему он ни разу не навестил тебя.
- Просто-напросто стройки ему не по душе; быть может, он немного
чудаковат; в те дни, когда я неожиданно возвращаюсь домой, он сидит в
гостиной за письменным столом и царапает что-то на светокопиях чертежей -
у него их целая коллекция. Но я думаю, отец тебе все же понравится.
- Ты мне ни разу не показывал его карточку.
- У меня нет его последних фотографий; знаешь, в его облике чувствуется
что-то трогательно-старомодное - в одежде и в манере держать себя; он
очень корректный и любезный, но гораздо старомоднее дедушки.
- Я жду не дождусь увидеть его. А теперь мне можно обернуться?
- Да.
Йозеф отпустил ее голову и, когда Марианна быстро обернулась, попытался
изобразить на своем лице улыбку, но под взглядом ее круглых светло-серых
глаз эта вымученная улыбка скоро погасла.
- Почему ты не скажешь мне, в чем дело?
- Потому что я сам еще ничего не понимаю. Как только я пойму, я тебе
скажу, но это будет, возможно, не скоро. Пошли?
- Да, - сказала она, - пора. Твой дедушка уже должен приехать, не
заставляй его ждать; ему будет тяжело, если монахи расскажут ему о тебе до
того, как вы встретитесь... и, пожалуйста, обещай мне, что ты не помчишься
снова на этот ужасный щит! Нельзя тормозить в самую последнюю секунду.
- А я как раз подумал - налечу на щит, снесу с лица земли бараки
строителей и прыгну в воду с пустой площадки, как с трамплина...
- Значит, ты меня не любишь...
- О боже, - сказал он, - но ведь это только шутка.
Он помог Марианне встать, и они начали спускаться по лестнице на берег
реки.
- Мне в самом деле жаль, - сказал Йозеф, останавливаясь, - что дедушка
узнает это как раз сегодня, в день своего восьмидесятилетия.
- И его нельзя от этого избавить?
- От самого факта - нельзя, а от сообщения - можно, если ему еще не
успели ничего сказать.
Йозеф отпер машину, вошел и открыл изнутри дверцу, чтобы впустить
Марианну; когда девушка села рядом с ним, он положил руку ей на плечо.
- Ну, а теперь послушай, - сказал он, - это совсем просто; вся
дистанция равняется точно четырем с половиной километрам, мне нужен разгон
в триста метров, чтобы развить скорость сто двадцать километров в час, и
еще триста метров для того, чтобы затормозить; причем я считаю с большим
запасом; значит, можно спокойно проехать почти четыре километра, на это
уйдет ровно две минуты; от тебя требуется только одно - следить за часами
и сказать мне, когда пройдут эти две минуты, тогда я тут же начну
тормозить. Неужели ты не понимаешь? Мне хотелось бы наконец узнать, что
можно выжать из нашего драндулета.
- Какая ужасная игра! - сказала Марианна.
- Если бы мне удалось разогнать машину до ста восьмидесяти километров,
то на всю дистанцию понадобилось бы только двадцать секунд... правда,
тогда придется затормозить раньше.
- Перестань, прошу тебя.
- Ты боишься?
- Да.
- Хорошо, пусть будет по-твоему. Но позволь мне по крайней мере ехать
со скоростью восемьдесят километров.
- Как знаешь, если тебе так уж хочется.
- При этом можно даже не смотреть на часы, я увижу сам, где тормозить,
а потом измерю, на каком расстоянии я начал торможение; понимаешь, мне
просто хочется узнать, не надула ли нас фирма со спидометром.
Он включил мотор, медленно проехал по узеньким переулочкам живописного
пригорода, быстро миновал забор, окружавший площадку для игры в гольф, и
остановил машину у въезда на автостраду.
- Послушай, - сказал он, - при восьмидесяти километрах нужно ровно три
минуты, это совершенно безопасно, поверь мне, а если ты боишься, выходи и
подожди меня здесь.
- Нет, одного я тебя ни в коем случае не пущу.
- Но ведь это в последний раз, - сказал он, - уже завтра я, наверное,
уеду отсюда, и больше мне никогда не представится такая возможность.
- На обычном шоссе гораздо удобнее проводить эти эксперименты.
- Да нет, меня привлекает именно то, что перед щитом волей-неволей надо
остановиться. - Он поцеловал Марианну в щеку. - Знаешь, что я сделаю?
- Нет.
- Поеду со скоростью сорок километров.
Когда машина тронулась, Марианна улыбнулась, но все же посмотрела на
спидометр.
- А теперь - внимание, - сказал он, миновав километровый столбик с
цифрой пять, - посмотри на часы и сосчитай, сколько времени нам
понадобится до столбика с цифрой девять; я еду со скоростью ровно сорок
километров.
Далеко впереди, подобно задвижке на гигантских воротах, виднелись щиты;
вначале они казались Марианне низкими, как плетень, но потом стали выше;
они вырастали с удручающей неизбежностью; то, что издали походило на
черного паука, превратилось в скрещенные кости, а что напоминало какую-то
диковинную пуговицу, оказалось черепом; череп вырастал так же
стремительно, как вырастало слово "смерть", летевшее ей навстречу, чуть
было не задевшее за радиатор их машины; буква "с" в слове "смерть"
казалась ей зияющей пастью, которая пыталась крикнуть им что-то ужасное;
стрелка спидометра колебалась между "90" и "100"; мимо них пролетали дети
на самокатах, мужчины и женщины, лица которых уже отнюдь не были
праздничными; предостерегающе подняв руки, они пронзительно кричали, и
казалось, это кричат черные птицы, вестники смерти.
- Это ты, ты еще здесь? - спросила она тихо.
- Конечно, и я точно знаю, где нахожусь, - ответил он, улыбаясь и в
упор глядя на букву "с" в слове "смерть". - Не волнуйся!
Незадолго до окончания рабочего дня десятник конторы, ведающей
расчисткой развалин, повел его в трапезную, в углу которой лежала груда
щебня; щебень перекладывали на ленту транспортера, а транспортер
забрасывал его на грузовики; влага, скопившаяся во всем этом мусоре,
превратила осколки кирпичей, куски штукатурки и неизвестно откуда
взявшуюся грязь в клейкие комья; по мере того как гора щебня уменьшалась,
на стенах проступала сырость - сперва появлялись темные, а потом светлые
пятна, похожие на сыпь; под этими пятнами виднелось что-то красное, синее
и золотое - остатки стенной росписи, которая показалась десятнику ценной,
- там была изображена тайная вечеря; фреску покрывал сплошной налет
сырости; Йозеф увидел золотую чашу, ослепительно белую облатку, лицо
Христа, светлое, с темной бородкой, и каштановые волосы святого Иоанна.
- Посмотрите, господин Фемель, сюда, здесь нарисовано что-то темное,
это кожаный кошелек Иуды. - Десятник осторожно стер сухой тряпкой белые
пятна, благоговейно очистив кусок картины: двенадцать апостолов сидели
вокруг стола, покрытого парчовой скатертью; Йозеф увидел ноги апостолов,
края скатерти, пол зала тайной вечери, вымощенный плитами; он с улыбкой
положил руку на плечо десятника и сказал:
- Молодец, что позвал меня, фреску надо, конечно, сохранить, прикажите
очистить и высушить ее, прежде чем предпринимать что-нибудь дальше. - И он
уже собрался было уходить; на столе его ждали чай, хлеб и селедка; была
пятница, и это можно было определить по тому, что в монастыре кормили
рыбой. Марианна уже выехала из Штелингерс-Гротте, чтобы погулять вместе с
ним, но вдруг, за секунду перед тем, как отвернуться, он увидел в углу
картины, в самом низу, буквы "XYZX"; сотни раз, когда отец помогал ему
готовить уроки по математике, он видел написанные его рукой "Y", "Y", "Z",
и сейчас он увидел их вновь над пробоиной от взрыва между ногой святого
Иоанна и ногой святого Петра; колонны трапезной были взорваны, высокие
своды разрушены; уцелели только остатки стены с фреской тайной вечери и
буквы "XYZX".
- Что-нибудь случилось, господин Фемель? - спросил десятник и положил
ему руку на плечо. - У вас ни кровинки в лице, или это из-за вашей
зазнобы?
- Да, из-за нее, - ответил он, - из-за нее. Можете не беспокоиться,
большое спасибо, что позвали меня.
Чай показался Йозефу невкусным, хлеб, масло и селедка тоже; была
пятница, и это можно было определить по тому, что в монастыре кормили
рыбой; даже сигарета показалась ему невкусной; он прошел через все здание,
обогнул монастырскую церковь, вошел в подворье для паломников, осматривая
все места, важные с точки зрения статики, но не нашел ничего, кроме
одной-единственной маленькой буквы "х" в подвале монастырского подворья;
почерк отца нельзя было спутать ни с каким другим, так же как его лицо,
походку, улыбку, так же как чопорную вежливость, с какой он наливал вино
или передавал за столом хлеб; то был его маленький "х", "х" доктора
Роберта Фемеля, владельца конторы по статическим расчетам.
- Прошу тебя, прошу тебя, - сказала Марианна, - опомнись.
- Я и так опомнился, - ответил он, отпустил акселератор, поставил левую
ногу на педаль сцепления, а правой нажал на тормоз; машина заскрежетала и,
вихляя во все стороны, придвинулась вплотную к большой букве "с" в слове
"смерть"; пыль поднялась столбом, завизжали тормоза, к машине, махая
руками, бежали встревоженные пешеходы, между словом "смерть" и скрещенными
костями появился усталый ночной сторож, державший в руках котелок с кофе.
- О боже, - сказала Марианна, - неужели надо было так пугать меня?
- Прости, - сказал он тихо, - пожалуйста, прости меня. Я потерял
контроль над собой. - Он быстро развернулся и уехал, прежде чем вокруг
машины успели столпиться зеваки; четыре километра он вел машину с
нормальной скоростью, держа руль одной левой рукой, а правой обнимая
Марианну; так они миновали площадку для игры в гольф, где хорошо
натренированные женщины и мускулистые мужчины старались добраться кто до
шестнадцатой, кто до семнадцатой, а кто и до восемнадцатой лунки.
- Прости, - сказал Йозеф, - ей-богу, я больше никогда не буду. - Он
свернул с автострады, и теперь они ехали мимо живописных полей, вдоль
тихой опушки леса.
"XYZX" - эти же самые буквы он видел на светокопиях чертежей величиной
с две почтовые открытки, которые его отец тасовал по вечерам, как колоду
карт; "Вилла на опушке леса для издателя" - "XxX"; "Перестройка здания
общества "Все для общего блага" - "YyY"; "Жилой дом для учителя на берегу
реки" - один только "Y"; сегодня Йозеф увидел эти же самые буквы между
ногой святого Иоанна и ногой святого Петра.
Машина медленно проезжала по свекловичным полям, из-под широких зеленых
листьев уже вылезали толстые корнеплоды, за жнивьем и лугами виднелся
Козакенхюгель.
- Почему ты не хочешь мне сказать, что случилось? - спросила Марианна.
- Потому что я сам еще не разобрался, потому что не знаю, прав ли я.
Может быть, это просто дурной сон; может быть, немного погодя я все тебе
объясню, а может, и нет.
- Но ты уже не хочешь быть архитектором?
- Нет, - сказал он.
- И потому мчался прямо на щиты?
- Возможно, - ответил он.
- Я всегда ненавидела людей, которые не знают цены деньгам, - сказала
Марианна, - которые бессмысленно мчатся с недозволенной скоростью прямо на
щит со словом "смерть" и без всяких оснований заставляют волноваться тех,
кто наслаждается заслуженным отдыхом после трудового дня.
- Но у меня были основания мчаться на щиты. - Йозеф поехал медленней, а
потом остановил машину на песчаной дороге у подножия холма; он поставил
машину у сосны с нависшими над дорогой ветвями.
- Зачем ты остановился? - спросила она.
- Пошли, - сказал он, - давай еще немножко погуляем.
- Уже поздно, - возразила она, - твой дедушка наверняка приедет поездом
четыре тридцать, а сейчас уже четыре двадцать.
Йозеф вышел из машины, взбежал вверх по склону и, приставив руку к
глазам, посмотрел в сторону Денклингена.
- Да, - закричал он, - я вижу, поезд уже выходит из Додрингена; все та
же старая пыхтелка, как в дни моего детства, и отходит она в то же время.
Пошли, четверть часика они подождут.
Он снова подбежал к машине, потянул Марианну с сиденья, а потом, взяв
за руку, потащил за собой по песчаной тропинке вверх; они уселись на
прогалине; Йозеф показал на равнину, его палец следовал за поездом,
который шел мимо свекловичных полей, мимо лугов и жнивья к Кисслингену.
- Ты даже не представляешь себе, - сказал он, - как хорошо я знаю
окрестные деревни и как часто мы приезжали сюда этим поездом; после смерти
матери мы почти все время жили в Штелингене или Герлингене, и я ходил в
школу в Кисслингене; по вечерам мы бегали к этому поезду, потому что с ним
приезжал из города дедушка, к этому самому поезду. Ты его видишь? Он как
раз отходит от Денклингена; как ни странно, но мне всегда казалось, что мы
бедные; пока была жива мать и пока бабушка жила с нами, нам давали меньше
еды, чем другим детям, которых мы знали, и мне не разрешали надевать
хорошую одежду, я носил только перешитые вещи, в нашем присутствии бабушка
раздаривала чужим людям все хорошее, что мы получали из аббатства и из
наших усадеб, - хлеб, масло, мед; нам самим приходилось есть искусственный
мед.
- И ты ненавидел свою бабушку?
- Нет, сам не знаю почему, но у меня не было к ней ненависти; может
быть, потому, что дедушка водил нас к себе в мастерскую и тайком угощал
вкусными вещами; и еще он водил нас в кафе "Кронер" и кормил до отвала; он
всегда повторял: "Мать и бабушка делают большое дело, очень большое
дело... не знаю только, достаточно ли вы уже большие для таких больших
дел".
- В самом деле он так говорил?
- Да. - Йозеф засмеялся. - Когда мать умерла, а бабушку увезли, мы
остались с дедушкой, и с тех пор нам хватало еды; под конец войны мы почти
все время жили в Штелингене; я слышал, как ночью взорвали аббатство; мы
сидели тогда в Штелингене на кухне; крестьяне и все наши соседи кляли
немецкого генерала, который приказал взорвать монастырь, и бормотали себе
под нос "зачемзачемзачем". Через несколько дней к нам явился отец, он
приехал в американском автомобиле, и его сопровождал американский офицер;
отцу разрешили пробыть с нами всего три часа; отец привез нам шоколад, но
нас испугала эта клейкая темно-коричневая масса, мы никогда не ели
шоколада и согласились его попробовать только после госпожи Клошграбе,
жены управляющего; отец привез госпоже Клошграбе кофе, и она сказала ему:
"Не беспокойтесь, господин доктор, мы следим за вашими детьми, как за
своими собственными", а потом прибавила: "Какой позор, что они взорвали
аббатство, да еще перед самым концом войны"; отец ответил: "Да, позор, но,
быть может, на то была воля божья"; госпожа Клошграбе возразила отцу:
"Бывает, что люди выполняют не божью волю, а волю дьявола", отец
засмеялся, и американский офицер тоже засмеялся; отец был с нами ласков, и
я в первый раз увидел слезы у него на глазах; он заплакал, когда ему надо
было уходить от нас; раньше я не предполагал, что он может плакать; он был
всегда сдержан, не проявлял своих чувств; отец не плакал даже тогда, когда
ему надо было возвращаться из отпуска в свою часть и мы провожали его; на
вокзале все плакали: мать, бабушка, дедушка и мы с сестрой, - все, кроме
него... Видишь, - сказал Йозеф, показывая на дым от паровоза, похожий на
развевающийся флаг, - они только что прибыли в Кисслинген.
- Сейчас дедушка отправится в аббатство, и там ему скажут то, что,
собственно говоря, ты должен был сказать сам.
Я стер меловые буквы между ногой святого Иоанна и ногой святого Петра,
а также маленький "х" в погребе подворья для паломников; он их не найдет,
никогда не обнаружит и ничего не узнает от меня.
- Три дня фронт проходил между Денклингеном и городом, - сказал Йозеф,
- и мы с госпожой Клошграбе молились по вечерам за дедушку; потом он
явился вечером из города, бледный и грустный, таким я его еще никогда не
видел; он ходил с нами смотреть на развалины аббатства, бормоча то же, что
бормотали крестьяне, то же, что бабушка постоянно бормотала в
бомбоубежище: "зачемзачемзачем".
- Наверное, он был счастлив, что ты помогаешь восстанавливать
аббатство?
- Да, - сказал Йозеф, - но я не могу больше давать ему это счастье; не
спрашивай - почему; не могу, и все.
Он поцеловал Марианну, зачесал ей за ухо прядь волос и еще раз провел
рукой по ее волосам, стряхивая с них сосновые иглы и песчинки.
- Отец вскоре вернулся из плена и забрал нас в город, несмотря на
протесты дедушки, который уверял, что для нас было бы куда лучше, если бы
мы росли не среди развалин. Но отец говорил: "Я не могу жить в деревне и
хочу, чтобы мои дети были со мной, я их почти не знаю". Мы его тоже не
знали и первое время дичились; мы чувствовали, что дедушка тоже боится
отца. В то время все мы разместились в дедушкиной мастерской, потому что
наш дом был непригоден для жилья; на стене в мастерской висел громадный
план нашего города; все разрушенные здания были отмечены на нем жирными
черными значками; делая уроки за дедушкиным чертежным столом, мы часто
прислушивались к тому, что говорили отец, дедушка и другие взрослые,
толпившиеся перед планом. Они часто спорили, потому что отец всегда
повторял одно и то же: "Все это - долой... взорвать!" - и чертил букву "х"
рядом с очередным черным значком, а остальные всегда возражали ему: "Боже
избави, это невозможно"; отец говорил: "Сделайте это, до того как в город
вернутся люди... сейчас здесь еще пусто и вам не надо ни с кем считаться;
сметите все это с лица земли..." Но остальные отвечали ему: "Этот оконный
проем сохранился еще с шестнадцатого века, а эта стена часовни - с
двенадцатого"; тогда отец бросал грифель и говорил: "Хорошо, поступайте
как знаете, но, поверьте мне, вы еще раскаетесь... поступайте как знаете,
но меня увольте". Ему отвечали: "Дорогой господин Фемель, вы наш лучший
специалист-подрывник, вы не можете бросить нас на произвол судьбы"; отец
отчеканивал: "И все же я брошу вас на произвол судьбы, если мне придется
считаться с каждым древнеримским курятником. По-моему, стены - это стены,
и, поверьте, они отличаются друг от друга только тем, прочные они или нет,
к черту, взрывайте эту дрянь, и все сразу станет на место". Когда они
ушли, дедушка засмеялся и сказал: "О боже, ты ведь должен понять их
чувства", но отец тоже засмеялся и ответил: "Я понимаю их чувства, только
я их не уважаю", а потом добавил: "Пошли, дети, купим шоколаду", и он
отправился с нами на черный рынок, там он купил себе сигареты, а нам
шоколад; мы влезали с ним в темные полуразрушенные подъезды домов,
карабкались по лестницам: отец хотел купить еще сигары для дедушки; он
всегда покупал и никогда ничего не продавал; если мы получали хлеб и масло
из Штелингена или из Герлингена, то брали в школу и его долю; отец
разрешал нам отдавать продукты, кому мы захотим; однажды мы купили на
черном рынке масло, которое сами только что подарили; в свертке все еще
лежала записка госпожи Клошграбе, в которой говорилось: "На этой неделе я
могу Вам послать, к сожалению, только один килограмм". Отец засмеялся и
сказал: "Ну да, людям ведь нужны деньги на сигареты". Как-то к нам опять
пришел бургомистр, и отец сообщил ему: "В развалинах францисканского
монастыря я обнаружил грязь из-под ногтей, которая восходит к
четырнадцатому веку, не смейтесь, это - четырнадцатый век, вполне
доказано; грязь смешана с ворсинками от шерстяной пряжи, изготовлявшейся,
как известно из достоверных источников, в нашем городе _только_ в
четырнадцатом веке; таким образом, мы имеем первоклассную
культурно-историческую реликвию, господин бургомистр". Бургомистр ответил:
"Вы заходите слишком далеко, господин Фемель", а отец возразил: "Я зайду
еще дальше, господин бургомистр". Но тут засмеялась моя сестренка Рут,
которая сидела рядом со мной и, сажая кляксы, писала что-то в своей
тетради по арифметике; она вдруг звонко рассмеялась; отец подошел к ней,
поцеловал ее в лоб и сказал: "Да, детка, это и впрямь смешно". Я
почувствовал ревность, ведь меня отец еще ни разу не целовал в лоб; мы
любили его, Марианна, но все еще немного побаивались, особенно когда он
стоял перед планом с черным грифелем в руках и говорил: "Взорвать... долой
все это". Отец был всегда строг, когда дело касалось моих занятий, он
часто повторял: "Есть только два пути - либо ничего не знать, либо знать
все; твоя мать ничего не знала, по-моему, она не закончила даже начальной
школы; и все же я никогда не женился бы ни на какой другой женщине; одним
словом, решай!" Мы его любили, Марианна; и когда я сейчас думаю, что в то
время ему было немногим больше тридцати лет, мне просто не верится; мне
всегда казалось, что он гораздо старше, хотя он вовсе не выглядел старым;
иногда он даже был веселым, чего теперь с ним не бывает; по утрам, когда
мы вылезали из своих кроватей, он уже стоял у окна, брился и кричал нам:
"Война кончилась, дети", хотя война кончилась уже четыре или пять лет
назад.
- А теперь пошли, - сказала Марианна, - нельзя, чтобы они ждали столько
времени.
- Пусть подождут, - ответил он. - Я еще должен узнать, что было с
тобой, овечка. Я ведь почти ничего о тебе не знаю.
- Овечка, - повторила она, - почему ты меня так называешь?
- Просто мне вдруг пришло в голову это слово, - ответил он, - скажи
мне, что было с тобой; каждый раз, когда я замечаю, что у тебя такой же
говор, как у додрингенцев, мне становится смешно, тебе он не идет; я знаю,
что ты училась в тамошней школе, хотя ты и не оттуда родом; и еще я знаю,
что ты помогаешь госпоже Клошграбе печь пироги, готовить и гладить белье.
Марианна положила его голову к себе на колени, прикрыла ему глаза рукой
и сказала:
- Ты хочешь знать, что было со мной? Со мной? Ты это действительно
хочешь знать?.. Падали бомбы, но они так и не попали в меня, хотя бомбы
были очень большие, а я очень маленькая; люди в бомбоубежище совали мне
разные лакомства, а бомбы все падали и падали, но не убили меня, я
слышала, как они взрывались и как осколки с шумом пролетали сквозь ночь,
подобно порхающим птицам, и кто-то пел в бомбоубежище "Дикие гуси с шумом
несутся сквозь ночь". Отец мой был высокого роста, темноволосый и
красивый, он носил коричневый мундир с золотым шитьем, на поясе у него
висело что-то вроде кинжала, отливавшего серебром; он выстрелил себе в
рот; не знаю, видел ли ты когда-нибудь человека, который выстрелил себе в
рот? Нет, не видел, ну, тогда благодари бога, что он спас тебя от этого
зрелища. Отец лежал на ковре, и кровь текла по турецкому ковру, по
смирнскому узору - настоящему смирнскому, дорогой мой; моя мать была
белокурая высокая женщина в синей форме, она носила красивые элегантные
шляпки, но не носила кинжала у бедра; у меня был еще младший братик,
белокурый мальчик, намного моложе меня; братик висел над дверью с
пеньковой петлей на шее, покачиваясь взад и вперед; я смеялась, я
продолжала смеяться и тогда, когда мать накинула мне веревку на шею,
бормоча себе под нос: "Он так велел", но тут вошел какой-то человек, без
мундира, без золотого шитья и без кинжала, с пистолетом в руке, он
наставил пистолет на мою мать и вырвал меня у нее из рук, я заплакала, на
шее у меня уже болталась веревка, и мне хотелось сыграть в ту же игру, в
какую играл мой младший братик, - в игру под названием "он так велел";
однако человек, зажав мне рот, спустился по лестнице со мной на руках,
снял с меня петлю и посадил на грузовик...
Йозеф попытался отнять руки Марианны от своего лица, но девушка крепко
прижала их к его глазам.
- Ты не хочешь узнать, что было да
...Поділитися у соцмережах
