Жанр: Драма
Бильярд в половине десятого
...его есть состояние?
Молодой настоятель громко рассмеялся.
- Состояние Фемеля, согласно его собственным утверждениям, составляет
восемь тысяч марок.
Торг продолжался. Господа ушли раздосадованные. Никто из них не
поддержал настоятеля. Решение было отсрочено на четыре недели. Но
оказалось, что этот бритоголовый крестьянский сын, которому едва минуло
тридцать, имел по уставу решающий голос. _Вопреки_ его воле ничего нельзя
было решить, зато с его _согласия_ все решалось без промедления.
И тут зазвонили телефоны; обливаясь потом, забегали нарочные, разнося
экспресс-письма от регирунгспрезидента архиепископу, от архиепископа в
духовную семинарию, где доверенное лицо архиепископской канцелярии как раз
в эту минуту, стоя на кафедре, превозносило достоинства неоготического
стиля; и доверенное лицо, залившись пунцовой краской, поспешно побежало к
пролетке, которая уже ожидала его, копыта зацокали по брусчатке, и колеса
пролетки, скрипя, начали описывать головокружительно смелые виражи:
"Скорее! Скорее! Донесение! Донесение!"
- Фемель? Никогда не слышал.
- Проект? Технически он сделан блестяще, да и сметы, насколько можно
судить, убедительны, это надо признать, ваше преосвященство, но стиль!
Стиль чудовищный! Только через мой труп.
- Через ваш труп? - Архиепископ улыбнулся; этот профессор -
артистическая натура, у него пламенный темперамент и к тому же слишком
много чувства и слишком много развевающихся белых локонов. - Через ваш
труп? Ну и ну.
От Грумпетера к Бремоккелю, от Бремоккеля к Воллерзайну летели
шифрованные запросы; смертельно враждующие архитектурные светила на
несколько дней помирились; в шифрованных депешах и телефонных разговорах
они спрашивали друг друга: "Является ли цветная капуста скоропортящимся
продуктом?", что должно было означать: "Можно ли смещать настоятелей?", и
тут пришел ошеломляющий ответ: "Цветная капуста не является
скоропортящимся продуктом".
Месяц с лишним меня окружало небытие, мир и покой царили в моей могиле;
земля медленно осыпалась, мягко обволакивая меня со всех сторон, а в мои
уши вливалось пение работниц; как хорошо бездельничать! Но скоро я начну
действовать, мне придется действовать, как только они вскроют мою могилу,
как только поднимут крышку гроба; они снова отбросят меня назад, в те
времена, когда каждый день был чем-то примечателен и когда каждый час надо
было выполнять какую-то обязанность; игра становилась серьезной. В тот
день в два часа я не стал есть в моей маленькой кухне гороховый суп, я уже
давно не подогревал его и съедал холодным, меня не интересовали ни еда, ни
деньги, ни слава; мне нравилась игра как таковая, мне доставляла
удовольствие моя сигара, и еще я тосковал по женщине, по моей будущей
жене. Станет ли ею та девушка, которую я видел в садике на крыше соседнего
дома, - черноволосая, стройная и красивая Иоганна Кильб? Завтра она
впервые услышит мое имя. Тосковал ли я по женщине вообще или именно по
ней? Мне осточертело мужское общество, все мужчины казались мне смешными -
верующие и неверующие, те, кто рассказывал неприличные анекдоты, и те, кто
их выслушивал, игроки в бильярд и лейтенанты запаса, члены певческих
ферейнов, портье и кельнеры; все они мне надоели, и я радовался, когда в
послеобеденное время, между пятью и шестью часами, мог пройти в потоке
работниц через ворота и увидеть их лица; мне нравилась чувственность этих
лиц, смело платящих дань времени; я бы охотно пошел с одной из работниц
потанцевать и прилег бы с ней в по-осеннему пахучей траве у кладбищенской
стены, я бы разорвал квитанцию и отказался от своей большой игры. Эти
девушки любили смеяться и петь, они ели и пили с аппетитом, иногда плакали
и ничем не походили на лицемерных гусынь, вызывавших меня, своего
постояльца, на ласки, которые казались им смелыми. Пока все еще было в
моей власти - действующие лица и реквизит; статисты еще подчинялись мне в
этот последний день, когда мне не захотелось холодного горохового супа и
было лень подогреть его; но я решил доиграть игру до конца, игру,
придуманную мною в скучные вечерние часы в захолустных городишках, когда я
кончал определять качество цементного раствора, осматривать кирпич,
проверять отвесность каменной кладки и когда вслед за скукой в
строительной конторе неизбежно следовала скука в какой-нибудь мрачной
пивнушке, - именно в те дни я начал набрасывать на клочках бумаги проект
аббатства.
Игра захватила меня целиком - наброски становились все больше, чертежи
все точнее, сам того не замечая, я вдруг окунулся с головой в составление
сметы; я ведь учился рассчитывать, учился чертить. Я отправил тридцать
золотых марок Кильбу, и мне прислали документацию; однажды в солнечный
день я съездил в Кисслинген, я увидел цветущие нивы, темно-зеленые
свекловичные поля и лес, где в свое время будет стоять аббатство; я
продолжал свою игру, теперь я изучал противников, имена которых их коллеги
произносили с благоговейной ненавистью - Бремоккель, Грумпетер,
Воллерзайн; я осмотрел их сооружения - церкви, больницы, часовни, собор
Воллерзайна; при виде этих безотрадных строений я почувствовал, ясно
ощутил, что дорога в будущее для меня открыта, будущее представлялось мне
страной, ожидающей завоевателя, неведомой землей, где закопаны золотые
монеты, доступные всякому, кто хоть немного знаком со стратегией; будущее
было в моих руках, надо было только действовать; время вдруг стало силой,
а ведь раньше я пренебрегал им, расточал его без всякой пользы, в те годы,
когда продавал за несколько золотых монет свои руки и мозг, свою сноровку
и знания бракоделам и ханжам; я купил бумагу, таблицы, карандаши и
справочники; я начал игру, которая не отнимала у меня ничего, кроме
времени, но время у меня было, даровое время; воскресенья я использовал
теперь для рекогносцировок, я изучал местность, я мерил шагами улицы; на
Модестгассе в доме номер семь можно было снять мастерскую, а напротив, в
доме номер восемь, жил нотариус, который хранил у себя под замком проекты;
границы были открыты, мне оставалось только вторгнуться в незнакомый край,
но лишь теперь, находясь в самом сердце этого края, который мне предстояло
завоевать, лишь теперь, воспользовавшись тем, что враг еще дремлет, я по
всей форме объявил ему войну; я еще раз нащупал в кармане квитанцию, она
была на месте.
Послезавтра порог моей мастерской переступит первый посетитель - это
будет настоятель, молодой, кареглазый, положительный, он еще не стал
владыкой своего аббатства, но уже привык владычествовать.
- Откуда вы узнали, что наш патрон святой Бенедикт не предусматривал
разделения между послушниками и монахами в трапезной?
Настоятель ходил взад и вперед по комнате, часто поглядывая на проект,
и спрашивал:
- Вы сумеете сдержать слово, вы не отступите, эти вороны не окажутся
правы?
И вдруг меня охватил страх перед той большой игрой, которая скоро
перехлестнет рамки чертежей и подхватит меня; да, я затеял эту игру, но
никогда не отдавал себе отчета в том, что могу ее выиграть; я хотел
приобрести славу человека, который отважился выступить против Бремоккеля,
Грумпетера, Воллерзайна, этого мне было достаточно, у меня и в мыслях не
было победить их. Я испугался, но все же ответил настоятелю:
- Да, я сдержу слово, ваше преподобие.
Настоятель кивнул, улыбнулся и ушел.
В пять часов я вышел в потоке работниц за городские ворота, это была
моя обычная прогулка после трудового дня; в экипажах ехали на свидания
красавицы под вуалями, в кафе "Фуль" лейтенанты, слушая сладкую музыку,
пили горькие настойки; каждый день я гулял по часу; я проходил четыре
километра всегда по одной и той же дороге, всегда в одно и то же время;
пусть меня видят в одно и то же время в одном и том же месте торговки,
банкиры, ювелиры, проститутки и кондукторы, приказчики, кельнеры и
домашние хозяйки; они видели меня от пяти до шести с сигарой во рту; это
неприлично, я знаю, но ведь я художник, что обязывает к нонконформизму; я
останавливался перед шарманщиком, который переплавлял в медяки вечернюю
меланхолию; то была сказочная дорога, пролегавшая через царство грез;
суставы моих статистов были хорошо смазаны, невидимые ниточки заставляли
их двигаться, они послушно открывали рот, чтобы произнести те реплики,
которые я вложил им в уста; в отеле "Принц Генрих" холодно щелкали
бильярдные шары: белые шары катились по зеленому полю, красные по
зеленому; манекены сгибали руки, чтобы толкнуть шар кием и поднести ко рту
пивную кружку, они подсчитывали очки, дружески хлопали меня по плечу. "Ах,
да!" "Ах, нет!" "О, прекрасно!" "Не повезло!" - раздавались возгласы
статистов, а я между тем слышал, как комья земли стучали по крышке моего
гроба. И где-то в будущем меня уже ждал предсмертный крик Эдит и последний
взгляд светловолосого подмастерья столяра, брошенный им в предрассветном
сумраке на тюремную стену.
Как-то вместе с женой и детьми я отправился в Киссаталь и с гордостью
показал им творение своей юности; я навестил постаревшего настоятеля и на
его лице увидел следы минувших лет, которых не замечал на своем; он угощал
нас в комнате для гостей кофе и пирожными, испеченными из собственной
муки, с вареньем из слив, собранных в собственных садах, и сливками от
собственных коров; моим сыновьям разрешили пройти на ту половину, где были
кельи, а жена и хихикающие дочери остались ждать их; у меня было четверо
сыновей и три дочери, всего семеро, эти семеро подарят мне семь раз по
семь внуков. Настоятель улыбнулся: "Мы ведь теперь к тому же соседи".
Да, я приобрел обе усадьбы - Штелингерс-Гротте и Герлингерс-Штуль.
- Ах, Леонора, неужели это опять звонят из кафе "Кронер"? Но ведь я
совершенно ясно сказал: шампанского не надо. Я ненавижу шампанское. А
теперь вам пора отдохнуть, пожалуйста, милочка. Не закажете ли вы мне
такси на два часа? Пусть подождет у ворот. Может быть, вас подвезти? Нет,
я не поеду через Блессенфельд. Пожалуйста, если хотите, я могу вас
доставить домой...
Он отвернулся от окна, служившего ему экраном, и вновь взглянул в
мастерскую, где на стене все еще висел большой чертеж аббатства и носились
клубы пыли, которую, несмотря на все старания, невольно подняли прилежные
девичьи руки; Леонора усердно разбирала бумаги в сейфе, она протянула
Фемелю кучу банкнотов, обесцененных уже тридцать пять лет назад, а потом,
качая головой, извлекла из-под спуда еще одну пачку денег, изъятых из
обращения лет десять назад; она тщательно пересчитала на чертежном столе
эти кредитки, которые показались Фемелю совсем незнакомыми, - десять,
двадцать, восемьдесят, сто... всего там было тысяча двести двадцать марок.
- Бросьте их в огонь, Леонора, или, если угодно, подарите ребятишкам на
улице эти фальшивые расписки, свидетельствующие о жульнической операции, с
размахом проделанной тридцать пять лет назад и повторенной десять лет
назад.
Деньги меня никогда не интересовали, тем не менее я слыл стяжателем,
это было чистейшее заблуждение; начиная свою большую игру, я не думал о
деньгах; и только когда я ее выиграл и приобрел популярность и богатство,
мне стало ясно, что у меня есть все предпосылки для этого; я был
энергичен, обходителен, прост в обращении, я служил музам и в то же время
числился офицером запаса, я кое-чего добился в жизни, нажил состояние и
все же был тем, что называется "парень из народа", и никогда не стеснялся
этого; не ради денег, славы и женщин воплотил я в формулы алгебру
будущего, превращая неизвестные "X", "Y", "Z" в зримые величины - в
усадьбы, банкноты и власть, которые я щедро раздаривал, но которые всегда
возвращались ко мне в удвоенном количестве; я был смеющимся Давидом,
хрупким юношей, никогда не прибавлявшим и не убавлявшим в весе, мне и
сейчас была бы впору моя лейтенантская форма, которую я не надевал с
девяносто седьмого года. Глубоко поразило меня только непредвиденное, хотя
как раз непредвиденного я более всего жаждал: любовь жены и смерть дочери
Иоганны. Полуторагодовалая девочка была вылитая Кильб, но, когда я смотрел
в ее детские глаза, мне чудилось, что я смотрю в глаза своего молчаливого
отца, я видел в темной глубине ее зрачков извечную мудрость, глаза ребенка
были, казалось, уже знакомы со смертью; скарлатина заполонила это
маленькое тельце, подобно страшной сорной траве, она поднималась от бедер
вверх, спускалась вниз к самым ступням, девочку сжигал жар; в ней
разрасталась смерть, белая как снег, смерть росла подобно плесени под
пылающей краснотой; смерть пожирала ее изнутри и выбивалась наружу из
черных ноздрей - непредвиденное, то, чего я так жаждал, обернулось для
меня проклятием, оно подстерегло меня в этом ужасном доме, где я вдруг
затеял горячий спор со священником из Святого Северина, с тестем и тещей;
я запретил пение на заупокойной службе, я настаивал на своем и сумел
настоять, но во время мессы я с испугом услыхал, как Иоганна прошептала:
"Христос".
Я никогда не произносил вслух этого имени, не осмеливался даже мысленно
вымолвить его, и все же я знал: оно жило во мне, ничто не могло убить это
имя, шепотом сказанное сейчас Иоганной, - ни четки Домгреве, ни пресные
добродетели хозяйских дочерей, жаждавших заполучить себе мужа, ни
махинации с исповедальнями шестнадцатого века, продававшимися на тайных
аукционах за большие деньги, которые Домгреве снова превращал на курорте
Локарно в мелкие грешки; это имя не могли убить ни мошеннические проделки
ханжей-священников, проделки, коим я сам был свидетелем, ни их жалкие
интрижки с совращенными девушками, ни необъяснимая жестокость моего отца,
ни мои бесконечные блуждания в извечных пустынях горечи и отчаяния и в
ледяных океанах будущего, где меня поддерживало одиночество, словно
гигантский спасательный круг, и где моим единственным оружием был смех;
это слово не убили во мне; я был Давидом, маленьким Давидом с пращой, а
также Даниилом в пещере льва, готовым встретить непредвиденное - смерть
Иоганны. Это случилось третьего сентября тысяча девятьсот девятого года; в
то утро уланы, как всегда, скакали по брусчатке мостовой; по улице шли
молочницы, мальчики из пекарни и клирики в развевающихся сутанах; перед
мясной Греца вывесили кабана; притворное огорчение отразилось на лице
домашнего врача Кильбов, который вот уже сорок лет удостоверял рождения и
смерти в этой семье; в его обвисшей кожаной сумке лежали бесполезные
инструменты, с их помощью ему удавалось утаить от нас всю тщету своих
усилий; врач прикрыл обезображенное тельце девочки, но я его снова открыл,
я хотел видеть тело Лазаря и глаза моего отца, которые жили на лице этого
ребенка всего лишь полтора года; рядом в спальне кричал Генрих; колокола
на Святом Северине прозвонили к девятичасовой мессе, дробя время на
множество осколков; сейчас Иоганне было бы уже пятьдесят лет.
- Военные займы, Леонора? На них я не подписывался; они достались мне
по наследству от тестя. Бросьте их в огонь, как и старые деньги. Два
ордена? Ну конечно, я же строил траншеи, прокладывал минные галереи,
укреплял артиллерийские позиции, стойко держался под ураганным огнем,
вытаскивал с поля боя раненых; да, крест второй степени и первой степени,
давай сюда эти штуковины, Леонора, дай их мне - мы бросим их в водосточную
трубу, пусть их затянет тиной в сточной канаве; однажды, когда я стоял за
чертежным столом, Отто вытащил их из шкафа; я слишком поздно заметил
роковой блеск в глазах мальчика; он увидел ордена; и уважение, которое он
питал ко мне, намного возросло; слишком поздно я все это заметил. Выбрось
их по крайней мере сейчас, пусть хотя бы Йозеф не обнаружит их в моем
наследстве.
Раздался легкий звон - Фемель бросил свои ордена, и они заскользили по
покатой крыше к водосточной трубе, а оттуда скатились вниз в сточную
канаву и легли оборотной стороной кверху.
- Почему вы так испугались, детка? Ведь это мои ордена, я могу с ними
делать все что хочу; слишком поздно, но лучше поздно, чем никогда. Будем
надеяться, что скоро пойдет дождь и вся грязь с крыши стечет в канаву;
поздненько я принес их в жертву памяти моего отца. Да сгинут почести, что
были возданы нашим отцам, дедам и прадедам.
Я мнил себя сильным, хотя вовсе им не был; я воплощал алгебру будущего
в формулы, превращал ее в образы настоятелей, епископов, генералов и
кельнеров, но все они были статистами, и только я один выступал соло, даже
в пятницу вечером, когда пел в хоре ферейна "Немецкие голоса" "Что там в
лесу блестит на солнце?..". Я хорошо пел эту песню, я научился петь у отца
и, втайне посмеиваясь, выводил ее своим баритоном; дирижер, размахивавший
дирижерской палочкой, не подозревал, что он подчинялся моей дирижерской
палочке; все наперебой приглашали меня на всякие официальные торжества,
предлагали заказы, смеясь, хлопали по плечу.
- Общество, молодой друг, - истинная услада жизни.
Мои седовласые коллеги пытались с кислым видом выспросить меня о том о
сем, но я пел, и только; пел "Том-рифмоплет" с половины восьмого до
десяти, ни минутой позже. Миф обо мне должен был возникнуть прежде, чем
разразится скандал. "Цветная капуста не является скоропортящимся
продуктом".
Я бродил с женой и детьми по Киссаталю; мальчики ловили форель; мы
гуляли среди виноградников, среди нив и свекловичных полей, гуляли в рощах
и пили пиво и лимонад на вокзале в Денклингене; и при всем том я знал, что
лишь час назад отдал чертежи и получил взамен квитанцию; одиночество,
подобно гигантскому спасательному кругу, все еще держало меня на
поверхности, и я еще плыл по волнам времени, минутами погружаясь вглубь,
переправлялся через океаны прошлого и настоящего и проникал в ледяной
холод будущего; одиночество не давало мне утонуть, смех был моим
"неприкосновенным запасом", и я очень бережно расходовал его. Вынырнув на
поверхность, я протирал глаза, выпивал стакан воды, съедал кусок хлеба и
шел с сигарой к окну; там, в садике на крыше дома напротив, гуляла
девушка, иногда она мелькала сквозь просветы в беседке или, стоя у перил,
смотрела на улицу и видела там то же, что видел я: подмастерьев,
грузовики, монахинь, жизнь, бьющую ключом; ей было двадцать лет - ее звали
Иоганной, она читала "Коварство и любовь", я знал ее отца, и мне казалось,
что грозный бас Кильба, который я слышал в певческом ферейне, не
соответствовал безупречной репутации его конторы, его бас не гарантировал
секретности, о которой постоянно твердили конторским ученикам; бас Кильба
нагонял на людей страх, в нем звучали тайные пороки. Знал ли он, что я
женюсь на его единственной дочери? Что в тихие послеобеденные часы мы
иногда улыбаемся друг другу? Что я уже думаю о ней с пылкостью законного
жениха? Она была черноволосая и бледная; я запретил бы ей носить платья
цвета резеды, зеленое пошло бы ей куда больше; во время своих прогулок я
уже мысленно выбирал для нее платья и шляпы в витринах Гермины Горушки,
мимо которых проходил каждый день в одно и то же время, без двадцати минут
пять - и в дождь и в солнечные дни; надо излечить Иоганну от этого ее
простодушия, не гармонирующего с голосом отца; я буду покупать ей
великолепные шляпы величиной с колесо, из грубой зеленой соломки; нет, я
не собирался стать ее повелителем, я хотел любить Иоганну; ждать уже
осталось недолго. В воскресенье утром, запасшись букетом, я подъеду к ним
в экипаже, приблизительно в половине двенадцатого, когда они закончат
завтрак после торжественной мессы и мужчины перейдут в кабинет выпить
рюмочку водки: "Я прошу руки вашей дочери". Каждый день после полудня,
выплыв из океана времени, я подходил к этому окну, показывался ей,
кланялся, мы улыбались друг другу, и я опять отступал назад в темноту, я
здоровался отчасти и для того, чтобы она не думала, будто за ней никто не
наблюдает; я не хотел сидеть у окна, подобно пауку в своей паутине; я
считал неудобным следить за ней, когда она меня не видит, есть вещи,
которых _не делают_.
Завтра она узнает, кто я. Это будет как гром среди ясного неба, Иоганна
засмеется, а уже через год она будет счищать щеткой следы известки с моих
брюк; когда мне минет сорок, пятьдесят, шестьдесят лет, она по-прежнему
будет делать это, вместе со мной она достигнет преклонного возраста и
превратится в очаровательную старую даму. Окончательно мое решение созрело
тридцатого сентября тысяча девятьсот седьмого года, днем, приблизительно в
половине четвертого.
- Да, Леонора, заплатите, пожалуйста; деньги вон в той шкатулке, и
дайте девушке две марки на чай, да, две марки - она принесла свитер и юбку
от Гермины Горушки для моей внучки Рут, сегодня Рут должна вернуться в
город; зеленый цвет ей особенно к лицу; как жаль, что молодые девушки не
носят теперь шляп; я очень любил покупать шляпы. Такси заказано? Спасибо,
Леонора. Вы хотите еще поработать? Воля ваша, конечно, отчасти это
объясняется любопытством, ведь правда? Вам незачем краснеть; да, еще от
одной чашечки кофе я не откажусь. Мне следовало бы узнать точно, когда
кончаются каникулы. Но ведь Рут уже приехала? Мой сын вам ничего не
говорил об этом? Надеюсь, он не забудет, что я пригласил его на мой
сегодняшний праздник? Я распорядился, чтобы швейцар внизу, принимая цветы,
телеграммы, подарки и визитные карточки, давал каждому посыльному по две
марки на чай и говорил, что я в отъезде; выберите себе самый красивый
букет, а то и два букета и возьмите их к себе домой; если это вам доставит
удовольствие, можете остаться здесь хоть до самого вечера.
Чашка с только что налитым кофе больше не звенела, очевидно, на белых
листах бумаги перестали печатать назидательные сентенции или предвыборные
плакаты, но картина в окне оставалась прежней; напротив, на крыше дома
Кильбов, был виден опустевший садик, возле беседки росли поникшие
настурции, позади виднелись очертания крыш, еще дальше - горы, а над ними
сияющее небо; в этом окне я видел когда-то свою жену, потом своих детей, а
также тестя и тещу, это случалось, когда я подымался в мастерскую, чтобы
заглянуть через плечо в чертежи своих помощников - молодых прилежных
архитекторов, проверить их расчеты, установить им сроки; к работе я
относился с тем же безразличием, что и к слову "искусство"; другие делали
ее не хуже меня; я хорошо платил им, я никогда не мог понять фанатиков,
приносящих себя в жертву слову "искусство", я помогал им, посмеивался над
ними, давал им работу, но не понимал их, я просто не мог этого постичь. Я
постиг только то, что называется "ремеслом", хотя меня и считали
служителем муз, мною восхищались именно как художником; мне могут
возразить: разве вилла, которую я построил для Гральдуке, не была
по-настоящему смелой и современной? Да, она была такой, даже мои коллеги
по искусству восхищались ею, хвалили ее, но, несмотря на то что я
спроектировал и построил эту виллу, я все так же не мог взять в толк, что
такое искусство; они принимали это слово слишком всерьез, может быть,
потому, что слишком много знали об искусстве, что не мешало им самим
строить мерзейшие коробки. Я уже тогда понимал, что лет через десять эти
коробки не будут вызывать ничего, кроме отвращения; зато сам я мог иногда,
засучив рукава, стать за этот вот чертежный стол и спроектировать, к
примеру, административное здание для общества "Все для общего блага", да
так спроектировать, что дураки, считавшие меня жадным до денег выскочкой,
деревенским олухом, только диву давались; я и по сей день не стыжусь этого
здания, построенного сорок шесть лет назад; что это, искусство? Пусть
будет так, я никогда не знал, что такое искусство, быть может, создавал
его, сам того не ведая, никогда не принимая его всерьез; мне была
непонятна и ярость трех корифеев, которые готовы были растерзать меня.
Боже ты мой, неужели нельзя позволить себе шутку, почему эти Голиафы
совершенно лишены чувства юмора? Они верили в искусство, а я нет; они
считали, что их честь пострадала из-за человека без роду и племени. Но
ведь все люди были когда-то без роду и племени, разве нет? Я открыто
смеялся над ними, я поставил их в такое положение, что даже мой провал
показался бы победой, а уж мой успех - настоящим триумфом.
Поднимаясь вместе со всеми по лестнице в музей, я чувствовал что-то
вроде сострадания к своим противникам. Я с трудом приноровил свой шаг к
той торжественной поступи, к которой уже приучили себя эти уязвленные мною
господа; таким шагом шествуют люди, поднимаясь по ступеням собора в свите
королей и епископов или на церемонии открытия памятников; шаг этих господ
выражал подобающую случаю взволнованность, они шли не слишком медленно и
не слишком быстро, они знали, чего требует их достоинство, а я не знал; я
бы с удовольствием взлетел на лестницу по каменным ступенькам, как молодой
пес, пробежал бы мимо статуй римских легионеров со сломанными мечами,
копьями и пучками прутьев, напоминающими факелы, мимо бюстов цезарей и
слепков с детских гробниц, вверх по лестнице на вт
...Закладка в соц.сетях
