Жанр: Драма
Зеленый храм
... не было
вывезено несколько кубометров дров. Появляются целые деревья, не очищенные от коры, они,
верно, избежали общей участи и не попали под пилу. А дождь все идет: небо расчерчено им,
влажный покров весь в нитях дождя, насколько хватает глаз.
- Заграждение в верховьях, должно быть, не выдержало, - сказала Клер.
Оттуда, где играла, а потом замолчала флейта, доносится голос, наш гость тоже подвигает
оконный шпингалет, чтобы вдохнуть вместе с нами запах намокшей земли и взглянуть на
пространства, залитые водой.
- Теперь почти желательно, чтобы заграждение в низовьях тоже уступило. Иначе
деревня внизу будет затоплена. Пойду привяжу лодку в другом месте, а то мы можем и не
увидеть ее больше.
Он прав. Если мы и не боимся ничего, даже что затопит погреба, то определенное число
прибрежных домов построены очень низко, гораздо ниже, чем наш. А на северном берегу
находятся предприятия Равьона, контора Бенза, что касается южного берега, то там - вилла
Мерендо, ферма Ла Шуэ. Особой опасности подвергается на острове тетушка Сьон в своем
домишке, который мы можем видеть отсюда. Он уже со всех сторон" окружен водой, и в ту
минуту, когда он попадает в поле моего зрения, легкий деревянный мостик, служивший к нему
подходом, отделяется от свай и одним мигом оказывается на плаву.
- Тетушка Мелани! - кричат Клер и Лео, вместе бросаясь к лестнице.
Не мы одни беспокоимся. Раньше даже, чем мы прибежали в нижнюю часть сада и
увидели нашего гостя, который расхаживал по колено в воде, пытаясь отвести нашу лодку
назад к яблоне третьего ряда, завыла наконец сирена. Клер накрывает раздвижной лестницей
живую изгородь, достающую ей до носа, - изгородь отделяет нас от старой нашей соседки
мадам Крюшо, которая настойчиво зовет нас. "Сестра по причастию" Мелани Сьон мадам
Крюшо знает, как и мы, что она, парализованная, живущая с сыном-холостяком, который
подрабатывает где-то в кантоне и вернется только к ночи, не сможет выбраться из дому одна.
Оперевшись на палки, мадам Крюшо, у которой малейшая эмоция усиливает старческое
дрожание, что-то невразумительно бормочет, и, мне кажется, я понял правильно, что она
сказала: пожарные лучше расправляются с огнем, чем с водой, их естественным союзником.
Впрочем, за пожарниками дело не станет, они у нас добровольные, а следовательно, живут кто
где, но, надо отдать им должное, тотчас же сгруппировались и в несколько минут оделись.
Колен - их капитан почти в течение десяти лет; он сменил серую униформу на голубую, кепи
- на каску. С ним только два человека, и - своеобразная почесть - он явился ко мне, оценил
лестницу, по которой только что прошел, как и Вилоржей, табачник Беррон и землемер Варан,
которые живут в городе и были моментально подняты по тревоге, - они все поднялись, а
потом спустились с моей лестницы. Весь этот народ уже изрядно промок; капли текут по лицу,
падают с носа или подбородка.
- Что тут поделаешь? - говорит Колен; он может манипулировать шлангом, но
недостаточно экипирован для борьбы со стихией.
- Мелани видели? - спрашивает Вилоржей.
Менее чем в двадцати метрах от нас останавливается Д5, который приказал построить
покойный дядя Сьон, водопроводчик, как и его сын, и так же, как и он, основавший свою
мастерскую на "твердой земле"; он был одержимый рыбак и поэтому умел управляться со
всякими рыбацкими премудростями, в широких разливах, будто специально задуманных, чтобы
позволить ему насладиться этой затеей. Воды так много, что не видать крыльца из семи
ступенек, соответствующих цоколю, анормальной плотности пустоте, специально исчисленной
согласно с санитарными нормами, чтобы противостоять паводкам; но сейчас вода уже гораздо
выше, она лижет цементные кругляши окон, подоконники которых отстоят от земли на метр;
можно представить себе, что этот уровень воды уже заставил вальсировать мелкие предметы
мебели и отклеивает обои. Самое Мелани с трудом различают сквозь стекло. Она только и
может, что тащить свою неживую ногу из одной комнаты в другую; наконец, она устроилась на
своей большой деревянной кровати, как на плоту, и он медленно плывет, неумолимо
приближаясь к потолку. Заметила ли она нас? Ее здоровая рука, кажется, поднимается; но если
она и кричит, голос у же, должно быть, изменяет ей, во всяком случае, он не смог бы перекрыть
шум потока.
- Боже мой, - кричит Колен, - что же нам делать!
Смятение. Беспомощность. Нужно бы... Что нужно?
Невозможно перестать ходить взад-вперед. Солидная, надежная пятитонка с мотором
затребована Коленом, - Колен скрестил на своей куртке руки, - о ней Вилоржей и слышать
не хочет и всегда не хотел под тем предлогом, что последний потоп случился более десяти лет
назад. Можно пуститься в этот водоворот на ялике со срезанной кормой, предназначенном для
ловли плотвы, но это единственное решение небезопасно...
Однако Колен решается:
- Вы мне обвяжете лодку веревкой, чтобы ее не унесло, и я попробую пересечь поток.
Он излагает свой план. Самую близкую лодку, - то есть мою, - можно тащить вдоль
берега реки и вывести на высоту дома Сьон. Ее поместили бы еще выше, у лысого кипариса,
что растет в саду Шаво, так чтобы веревка не давала ей спуститься вниз, а Колену позволила бы
пересечь поток.
- Это предварительный маневр, он - самый трудный, - поясняет Колен...
Мы снова водворились, где были. Пришлось опять взобраться по лестнице один за другим
под мелким, назойливым дождем. Один из пожарных - сын Равьона, отделился от нашей
группы и побежал рысцой за рулоном веревки. Но ни к чему. Моя лодка не стоит больше на
прежнем месте, привязанная к яблоне. Нас опередили.
- Вернитесь! Вы напрасно стараетесь, - вопит Колен.
Клер застыла и кусает себе ногти. Но наш друг не обращает на нас никакого внимания и
делает, что считает нужным. Он не принял ничью сторону и остался в саду. В то время как мы
размышляли и рассуждали, он устремился в поток. Он гребет стоя, в убыстренном темпе, не
заботясь о тридцати, потом о пятидесяти метрах, которые теряет из-за течения. Он хочет,
конечно, пересечь, оставить ложе Верзу. Он рассчитывает достичь спокойной зоны
затопленных лугов, пересечь их и подняться вверх, а затем, описав полукруг, очутиться в
верховьях острова. На минуту водоворот овладевает им, лодка завертелась, и из-за этого он
опять плывет вниз. Но вот лодка выравнивается и, воспользовавшись раздвоившимся течением,
которое несет мутные желтоватые воды, мягко подходит к озеру, каковым стала тополиная
роща. Плывя полем, скользя между стволами, он может теперь поставить лодку носом к западу
и достичь потерянного участка, проплыть над затопленными пастбищами, пересечь одну за
другой изгороди, чьи заостренные малозаметные верха показывают, как высок здесь паводок.
- Ну и водищи, - говорит Лео.
Маневр уточняется. В окрестностях фермы Ла Шуэ, - стоящей хотя и на отлете, но
имеющей добротные чердаки, - наш импровизирующий спасатель проходит естественную
насыпь, образованную небольшой дорогой на Женесье, делает полукруг и, возвращаясь к
Верзу, крутится на одном месте, отдается на волю потока, развернувшего лодку кормой вперед,
гребет понемножку против течения, чтобы не набирать скорости. Я раскусил его сразу: он
держится на середине, он пытается не быть поглощенным одним или другим рукавом, которые
слишком узки и потому стали стремительными; он нацелил прямо на остров, на затопленный
огород, разделенный надвое высокими арками розария, под которыми он проходит
пригнувшись, как в туннеле; впрочем, в туннеле с просветами, чей низкий свод составляет
сейчас лишь навес из толстых стеблей, оплетающих железный каркас. Вот что поможет
выиграть схватку и получить передышку. При выходе он на минуту исчезает, закрытый рядом
туй, чьи темно-зеленые треугольники вылезают из воды и чьи набухшие основания в течение
часа не перестают тянуться за верхушками. Он должен приостановиться здесь, чтобы
поразмыслить, прежде чем бросить вызов опасному открытому пространству, где поток в углу
дома, совсем близко, коварно разбивается надвое и от одного завихрения к другому тащит
лодку в настоящий водоворот.
- Его выбросит из лодки, - говорит Вилоржей.
- А глициния на что? - замечает Колен. Глициния и впрямь хороший якорь - она
сплетена
в косы, она толстая, как запястье, она прикрепляется к углу дома, а потом обвивает его
вплоть до самой крыши, как веревки, и в мае клонится вниз под тяжестью сиреневых гроздей,
чей сладковатый запах достигает моей кухни. Чтобы лучше видеть, мы перешли к мадам
Крюшо, где собралось теперь, как на спектакль, человек пятьдесят соседей, а больше всего -
соседок, над которыми, как сад, расцвели всевозможных окрасок зонтики.
- Чего он ждет? - спрашивает мадам Пе, которая только что пришла, прихватив с собой
на всякий случай фотоаппарат, болтающийся у нее на груди.
- Он возвращается, - говорит Колен.
Да, совершенно точно. Вот он выпрыгивает, оставляет весло, цепляется сначала за ствол
глицинии, а потом, скользя вдоль стены, протягивает руку к ставню, крепко держится за него и
закрепляет цепь между двумя планками. Вода достигает второй линии стеклышек; ударом
сапога он высаживает стекло; просовывает руку, и освобожденная от задвижки створка окна
открывается под его тяжестью сама собой. Первый тур выигран. Лодка может попасть в
комнату, где плавают вокруг кровати различные предметы: ночной столик, по всей
вероятности, комод ножками вверх, стул - у него только спинка возвышается над
поверхностью воды. Сейчас не время себя спрашивать: почему он вдруг пустился совершать
героические деяния, этот? беглец, который в обычные времена, возвращаясь затемно, старается
не быть никем замеченным и который до сих пор не проявил любезности по отношению к,
моим визитерам. Что он хочет доказать себе и нам? Свою силу, мужество, решимость? Или,
несмотря на разрыв с людьми, частицей которых он сейчас стал, свою случайную
принадлежность виду, свою чисто физическую потребность в великодушии, словно он бросал
вызов и себе и нам? Я был не единственным, кого взволновал поступок нашего друга.
- Это было сильнее его, - шепнула мне Клер.
Ее волосы прилипли ко лбу, платье облегает руки и бедра. Дождь не прекращается, но ни
я, ни она не идем за своими плащами. Решается судьба второго тура. Мы не видели, как он
сажал в лодку мадам Мелани: ведь нужно было затворить двери и, чтобы не перевернуться,
закрепить сперва нос лодки. В течение пяти минут мы могли видеть только корму лодки,
вплывшей в комнату, где рамы, казалось, висят слишком низко. Между тем Колен, в общем-то
за все ответственный, несколько раздражен и с полным основанием боится, что возвращение
будет таким же опасным, как и продвижение вперед, он заставил одного из своих людей влезть
на столб, где есть телефонный провод, ведущий поверх реки прямо к дому Сьон. Провод
перерезан, концы его соединены пеньковым тросом, который притащил коллега. Лодка
выходит, столкнувшись с комодом, - он перевернулся, и ящик, полный белья, выпадает из
него; белье тотчас же рассеивается и, схваченное бурлящим потоком, устремляющимся в Верзу,
превращается в жалкие тряпки - многоцветные пятна на воде. Колен подносит к губам
свисток, а его приспешник, прицепившийся к столбу, начинает размахивать красной тряпкой.
Сигнал понят. Наш путешественник снова прикрепляет лодку к ставню, к левому на сей раз, где
торчит катушка электроизолятора, и веслом, после двух или трех осторожных попыток, чтобы
избежать килевой качки и не потревожить пассажирку, скорчившуюся под одеялом на
решетчатом настиле в лодке, он в конце концов подхватывает провод.
Веревка тащит за собой провод, и осторожно, влекомая пожарными, лодка причаливает.
Начинается суета. Мелани вытаскивают из лодки, переносят в тепло, в комнату мадам
Крюшо. А наш друг, - о нем можно сказать, что он принял душ прямо в одежде, -
откликается на поздравления, ему жмет руку мэр, но, чтобы избежать фотоаппарата мадам Пе,
которая начала досаждать ему сразу, как только лодка причалила, он быстро отделяется от
группы селян, в большинстве своем видящих его во плоти в первый раз.
- Извините, мне надо переодеться.
И раньше чем не спустится ночь, он не выйдет из своей пристройки.
Мы сидим в галерее на длинной лавке, отполированной штанами арестованных. Мосье
Мийе только что подошел к нам, - он в платье, украшенном брыжами сомнительной чистоты,
в мантии с полосой фальшивого горностая из шкурки выцветшего кролика. У нас нет времени
перекинуться с ним парой слов. Дверь канцелярии мадам Салуинэ отворяется, чтобы
пропустить юношу лет двадцати, хромого, сутуловатого, чье узкое лицо я сразу узнаю; оно
только что появилось в разных газетах, где про него рассказывалась скандальная история: он
украл автомобиль и, не имея водительских прав, устроил себе стокилометровую прогулку,
окончившуюся ударом о бок "рено", шофер которого погиб тут же. Он проходит поникший, в
наручниках, сцепленный с тюремщиком, которому приходится тащить его за собой.
Мы уже встали, но надо еще немного потерпеть. О хозяине украденной машины известно,
что он не застраховался на все случаи жизни, что у него нет шанса для компенсации, что его
привлечет к ответу противоположная сторона, и у него нет надежды выиграть дело; мадам
Салуинэ не выпускала его из кабинета, пока не ушел шофер-лихач: она, конечно, боялась драки
в коридоре. Весь красный, разъяренный, грозя и проклиная, не идя ни на какие уговоры своих
советчиков, жалобщик наконец вышел.
Входим мы.
- Один погибший, вдова, трое сирот, и я еще не считаю двух новеньких машин, которые
превратились в железный лом, - из-за того, что какой-то идиот захотел хоть на час стать
могущественным, - нет, это просто абсурд! - ворчит мадам Салуинэ, обращаясь к мосье
Мийе.
Она поднялась нам навстречу, она протягивает нам руку, нам всем, и этого жеста мне
достаточно, чтобы понять, к чему она клонит. Она снова садится, но взгляд у нее блуждает, не
останавливается ни на ком, утыкается в бумаги, потом отворачивается от них, словно эти
бланки не способны придать ей уверенности.
- Еще раз примите поздравление! - говорит она, повернувшись к тому, кто в принципе
неизвестно почему все еще подследственный.
Если она на что-то рассчитывает, потому что в костюме - надеть галстук он все-таки не
решился, - мой гость не похож на человека из леса, а скорее на модного певца или на среднего
служащего, гордящегося своей бородой, - то мадам Салуинэ ошибается! Это все тот же
юноша; сев перед ней, он более чем когда-либо застыл и слушает ее как бы не слыша, он
моргает, не подымая на нее глаз, он как будто прошел по другую сторону зеркала, - и ему
кажется, что он случайно в этой канцелярии, окна которой выходят на Королевскую площадь,
окруженную республиканскими зданиями: налоговый центр, социальное страхование,
супрефектура, - все каменное, ничего общего не имеющее с деревней, если не считать
голубого неба над ними, сейчас рассеченного пополам двойной белой полосой, оставленной
самолетом.
- Говоря по правде, мне было бы как-то уютнее, - завела мадам Салуинэ, - если б я
знала, кому адресовать свои похвалы. Вы представить себе не можете, какая это для меня
головоломка - ваше дело. Вы читали прессу? Вас хвалят. Для вас даже требуют медали за
спасение утопающих, пресса возмущается, она требует прекращения уголовного дела, не числя
за героем ни- чего, что бросало бы на него тень, - и, следовательно, контроль за ним не
нужен, как и хождение по судам.
Верно и то, что несмотря на распространение вашей карточки, до меня не дошло ни одной
жалобы на вас, вы не бросаете вызов юстиции, несколько высмеянной, сознаемся, однако, она
заинтригована: ваш случай сделался объектом анализа в "Темис", профессиональном
журнале...
Факт этот особенно утвердил ее в своей правоте. Она вздохнула, и мосье Мийе
воспользовался этим, чтобы вставить:
- Я читал, я предлагал свои услуги, чтобы лучше осведомить...
- Одно мнение не делает юриспруденции, - отрезала мадам Салуинэ. - Даже если я
приму его во внимание; всякая мера, принятая в защиту или обвиняющая вашего клиента,
которому я обязана мигренью, долго оставляла меня в смущении. Скажу даже, что временами я
завидовала одному из моих друзей, английскому судье, который гораздо меньше, чем я,
нуждается в аспирине, которому необязательно насиловать судейские скрижали, чтобы решить
проблему, никем не предвиденную... Добавлю также, что я консультировалась у многих моих
коллег, и никто не вывел меня из затруднительного положения. Вы отдаете себе отчет, метр,
как мы перейдем от информации, порочащей X, стоящего перед нами, к освобождению
незнакомца, не понимая и не принимая, что он хочет остаться неузнанным?
Если Клер устраивал такой любовник, то мадам Салуинэ, и это очевидно, не могла
постичь столь чудовищное обстоятельство: гражданин без вины, но без имени, способный жить
мирно, но не по предусмотренным правилам. И мосье Мийе, который должен разделять это
чувство, и его клиент, который как будто и не задумывается над задачей, заданной им, и я,
который боится, что выявится другая задача, все мы могли делать лишь одно - почтительно
молчать, опустив веки и застыв на своих трех стульях, отделенных друг от друга пятьюдесятью
сантиметрами паркета. Огромный рыжий секретарь суда, одетый в тот же пуловер с высоким
воротом, что и в день допроса (я узнал с тех пор, что это завсегдатай таких схваток), вырос на
пороге смежной комнаты, положил перед мадам Салуинэ уже готовый формуляр, и она
пробежала его глазами, прошептав:
- Наконец! Мы можем решить, что постановление о прекращении дела осужденного
имеет в виду опознание оного, пусть даже без гражданского состояния, по его приметам,
содержанию и номеру его досье.
Она снимает колпачок с ручки.
- Мосье, вы не будете более контролируемы, вы становитесь свободным в своих
действиях. Но если я, со своей стороны, прекращаю дело, то поиски, предпринятые в интересах
семей, могут быть снова предприняты и вашей семьей, и к какому концу вы придете, можете
меня не извещать. Вам самому предстоит выбрать, подходит вам результат или нет.
Мадам Салуинэ - отнюдь не Медуза, бросает косой взгляд на юношу, которого приводит
в оцепенение лишь тот факт, что им занимаются. Она подписывает, - перо нервно рвет бумагу.
Потом поворачивается ко мне:
- Что касается вас, мосье Годьон, вы освобождаетесь от всякой ответственности.
Ручательство, которым вы так гордились, ссылаясь на статью двести семьдесят третью
уголовного кодекса, и которое было для нас гарантией от последствий нежелания обвиняемого
назвать себя, не имеет более объекта всех этих стараний. Вы не будете больше давать мне отчет
о возможных отлучках, если вы не отказываете своему подопечному в приюте. Но, по чести, я
должна вас предупредить о могущих иметь место осложнениях этой безвыходной ситуации: для
вашего гостя, вас самих, вашей дочери.
Намек сделан скромно, и головой покачал лишь один мосье Мийе. Оперевшись на
подлокотник, смягченная, освобожденная от необходимости судействовать, дама в сером,
отныне скорее благоволящая, начинает произносить монолог. Она из тех женщин, чье
исполнение их обязанностей не располагает к дискуссии. И она продолжает, она просто не
может не произнести защитительную речь от имени общества:
- Я сделала все, что могла, мосье Годьон, чтобы привлечь внимание вашего друга. Я не
буду теперь снова приставать со всеми этими мотивировками, но я обязана попробовать в
последний раз указать на их серьезность. В общем поддерживая любопытные выводы
последней конференции об испытательном сроке, он, кажется, считает, что одиночество - то
же самое для души, что диета для тела, но забывает, что доведенные до конца то и другая
обрекают на смерть от истощения. Легально его нет. Очевидно, он этого и хотел. Но там, куда
он идет, он будет вызывать такое удивление, чтобы не сказать - скандал, что все пережитые
невзгоды будут опять повторяться...
- Я знаю, благодарю, мадам.
Четыре слова. Лишь на секунду приняв участие в разговоре, оправданный юноша не
скажет больше ничего. Что он решил не легализовать себя, в этом самом можно не сомневаться.
Он отказался от нашей ультраопознаваемости, где акт о рождении или супружестве, сведения о
судимости, военный билет, водительские права могут быть соединены с нашим медицинским
досье, семейным, фискальным, школьным, банковым и - а почему бы и нет? - политическим,
и все это собрано под нашим номером социального страхования. Но мадам Салуинэ сменила
тон, значит, она отныне убеждена, как и я, что речь идет не о вызове, а о бегстве. Зажатая в
тиски неведения, она хочет, по крайней мере, прощупать меру понимания.
- Недавно, - говорит она, - зарегистрировав смерть, один секретарь мэрии заметил,
что покойный умер во второй раз, никогда не совершив другого преступления, кроме
узурпации имени, - он прожил тридцать лет под именем священника, скончавшегося шестью
месяцами раньше, чем он. Расследование установило в конце концов, что речь шла об очень
славном человеке: у него так много было плохого в жизни, что он ампутировал свое имя и
воспользовался чужим, как протезом.
Она поднимается и продолжает говорить стоя:
- Я не одобряю этого, но решение было, очевидно, более легким. Вы должны понять,
мосье, что на самом деле никакая администрация никогда не сможет принять нулевой статус,
отсутствие у индивидуума всякого намека на определение его как человека. Об этом говорится,
и справедливо, - во второй части статьи из "Фемиды", подписавшийся под которой после
того, как его оправдали, заставляет вспомнить о содержании статьи пятьдесят восьмой
гражданского кодекса о найденыше. Распространение ее на взрослых может показаться
случайным. Но аналогия становится менее спорной при отсутствии всякого точного указания,
касающегося добровольного лишения себя имени, если обратиться к изложению,
заимствованному различными трибунами, и, в частности, в Париже в пользу потерявшего
память мальчика, о котором не знали ничего и которого суд, следуя предписаниям об акте о
рождении, упомянув пол, приблизительный возраст, дату и место, где был найден мальчик,
наделил его именем и фамилией, сообразуясь с календарем, месяцем и святым этого дня. Там,
где вы будете жить, в Лагрэри или другом месте, нужно будет рано или поздно решить этот
вопрос. По отношению к вам еще заметна некоторая неустойчивость, некий скептицизм: люди
не верят в вашу способность продержаться долго и поэтому ждут... Но то, что один юрист
назвал "машиной для нормализации", не может тянуться долго, буксовать. Поэтому хочу
сказать вам: ваше административное досье-фантом перебегает в префектуре от одной
канцелярии к другой. На худой конец найдут способ снова окрестить вас.
Двенадцать ударов полудня проскрипели на соседней колокольне, и звук был тотчас
подхвачен часами монастыря бенедиктинцев. Секретарь суда укладывает бумаги. Мадам
Салуинэ вежливо проводила нас до дверей. Но пока мы тащились по галерее и слушали
разглагольствование все менее оживленного мосье Мийе, сыпавшего комментариями, которые
не представляли интереса, мадам Салуинэ поравнялась с нами и, словно мы были незнакомы,
прошествовала вперед, выпрямилась во весь рост метр шестьдесят, присоединилась к своим
внимательным коллегам, к низко согнувшимся в поклоне адвокатам. И уже на менее
несгибающихся ногах она миновала решетку, прошла впереди нас к паркингу, где возле белого
"остена" ее ожидала лицеистка с ученической сумкой.
- Эй, мама, - крикнула она, - ты скоро?
Эта непринужденность в отношениях с матерью, чей авторитет производит впечатление
на преступников и судейских крючкотворов, пахнула на нас свежестью. Чего не скажешь о
встрече с хроникером, специалистом по гражданским делам, предупрежденным бог знает кем в
последнюю минуту. Мосье Мийе не собирался его избегать и не стал ускорять шаг. Мы
покинули его и потрусили к своему автомобильчику. Тщетно. Перед тем как нам отчалить, к
нашей машине подскочил запыхавшийся журналист.
- Какие у вас планы? Чего бы вам теперь хотелось?
- Чтобы меня не знали! - зло ответил спрашиваемый.
И сверх всего мосье Мийе, который шел спотыкаясь, сподобился-таки дотащиться до нас.
- Минуточку! Я только что над этим раздумывал. Кто знает! Немного потрусив закон...
извините, забыл число... короче, закон, который толкует поздние отказы от права... можно
будет в высоких инстанциях прибегнуть к удостоверению о происхождении, выданному
префектом...
Мотор загудел, но я не трогаю, и этот дурак Мийе с победоносным видом заключает:
- В этом случае, возможно, было бы лучше выбрать вам самому имя, чем ждать, чтобы
вам навязывали...
Да, находка. В первый раз я слышу приступ дикого смеха, вызванного этой подсказкой.
Сумасшедшая веселость охватила моего пассажира.
- Отлично, - хлопнул он себя по лбу. - Вот хорошее решение, мосье простофиля!
Чтобы спокойно жить никем, ты предлагаешь стать кем-нибудь.
Мешки с удобрением, ящики с растениями, подпорки с кармашками, полными семян,
появились на тротуаре перед семенной лавкой. Освобожденные от последних белых наледей, с
восьми часов утра начали оживать шашечные доски сельскохозяйственных культур, где над
каждой клеткой уже трудился крестьянин. Трава напротив снова становилась густой, там
паслись черные коровы, покачивая розовым выменем и хлопая языком о ноздри, они нежно
мычали и протягивали морды к хлевам, где на грязной соломе, еще слишком слабые, чтобы
следовать за матерью, лежали телята. Что касается тополевой рощи, она переживала этот
растекающийся туман, это желто-зеленое время года, где, если переводить органическую
химию на поэтический язык, фея Ксантофилла еще владычествует над феей Хлорофиллой.
Я должен был заняться, отложив все дела, моим садом. Я впервые пренебрег посадкой,
прополкой, натягиванием защитной пленки, отказался от борьбы с улитками и большим
красным слизняком. Мои артишоки не были снова окучены. Пустые стояли мои бадейки для
огурцов, тыкв, томатов. Пока пуст был мой питомник, где не вырастет без моей п
...Закладка в соц.сетях
