Жанр: Драма
Зеленый храм
...мясник
сосисками.
Но что особенно отложилось у меня в памяти в этот период - это, конечно, серия
неприятных случаев, происходивших с нашим другом.
Мы и правда поверили, что в дни, последовавшие за повреждением в электросети, он
постепенно объяснится, примет себя, вернется к себе. Отец и дочь, боясь быть
дезавуированными, ничего об этом не говорили. Но Клер, то желая знать, то больше не желая,
раздираемая противоположными силами: то все делая, чтобы не отпускать от себя, то боясь
отпугнуть, все-таки нашла средство мне шепнуть:
- Если он все скажет, что ты будешь делать?
- Да ничего, дорогуша, ничего.
Действительно, ничего. Представляя себе эту историю, я не мог понять ни почему, ни
каким образом власти предержащие могли бы узнать то, что знаем мы, и принудить нас
говорить. Что касается самой тайны, хотел ли я, чтобы она раскрылась? Не меньше, отвечу я, и
не более, чем Клер. Доверие льстит, но может также и разочаровывать. Наш незнакомец,
поставленный в разряд именно таковых, единственный в своем роде и вдруг раскрытый,
названный, обычный... Это, без сомнения, умалило бы его. Решивший довериться тянется к
признанию; молчание, прерванное ради одного, становится доступнее другим, - и закон...
Нет ничего легче, чем жить между двумя искушениями. Для нашего друга еще легче, чем
для нас. Вот он раскованный, предупредительный, я не осмелился бы сказать: счастливый или
влюбленный, хотя он давал к этому повод, во всяком случае, так прикипевший к нам, что мог
бы считаться моим зятем; и вдруг на другой день - словно его подменили: замкнутый,
подозрительный, печальный, негодующий, как священник, у которого мелькнула мысль
отказаться от сана.
И тогда он становился неблагодарным, повторял без конца, что он не на всю жизнь
остался у нас, а лишь зашел мимоходом, что мы перестарались, что мы напрасно живем в
заточении вместе с ним, что не надо бояться оставить его одного, так как настанет день и он
вынужден будет снова жить один. Он мог упрекнуть Клер за то, что она больше не навещает
свою тетку, а меня - что я пропускаю партии в бридж. Он мог также закрыться в пристройке и
там играть то на флейте, то на губной гармошке. Он мог исчезнуть снова на целый день, мог
уйти ранним утром, а вернуться поздним вечером, неся в руке, - с полуулыбкой, слегка
вызывающей, - то выращенного в садке кролика, задушенного его собакой, то толстых угрей,
которых он чистил сам, от головы к хвосту, прежде чем превратить их в матлот . Однажды он
исчез на всю ночь, и я узнал об этом случайно, услышав рано утром, когда еще не рассвело,
глухой стук лодки о берег и скрежет раскручивавшейся цепи. Клер, ночевавшая не у себя, а у
него, не обмолвилась об этом ни словом. Я подумал, что и мне лучше промолчать. Этот случай
я не отношу к числу происшествий, о которых я говорил.
Первое действительно показалось мне забавным и даже поучительным: вновь встала
проблема - как жить, не имея гражданского состояния.
Спускаясь в супрефектуру для получения третьей "визы", я слегка заехал на повороте на
желтую линию, и два жандарма на мотоциклах, непохожие на местных, выскочили из-за живой
изгороди, пустились за нами в погоню и, катя по обе стороны от нас, стали размахивать руками,
чтобы мы остановились в стороне, потом поприветствовали нас с холодной вежливостью и
потребовали наши документы.
Я говорю не случайно: наши. Не только мои, которые были хмуро просмотрены, но и
моих спутников. Спокойный при составлении протокола, я держался в рамках приличия и мог
показать все, что надо, включая карточку добровольного члена общества "Друзья
полицейских", которую подсовывал в права и тем иногда добивался снисхождения, - но чаще
она вызывает раздражение у самых несговорчивых. Клер, извлекая из своей сумочки брачное
свидетельство, не удержалась и хмуро проворчала:
- Не считаете ли вы, мосье, что из-за десяти сантиметров в сторону, на полном ходу, вы
могли бы не утруждать себя?
Про мои шины сказали тут же, что они слишком гладкие и могут подвести меня на
виражах; и наш гость, сидящий на заднем сиденье, тоже был взят в оборот. Жандармы на
мотоциклах, эти вечные скитальцы, были не из нашего района и ничего не слышали о
незнакомце из Лагрэри, поэтому они нашли весьма подозрительной справку о выходе из
тюрьмы, которая была лишена поддержки какого-либо другого документа; они засыпали
юношу обычными вопросами: "Дата и место рождения?", "Чей сын?", "Профессия",
"Домашний адрес?". Вопросы остались без ответа, а нашими объяснениями они не
удовольствовались; им они показались путаными, неправдоподобными, и блюстители порядка
то и дело прерывали нас: "Дайте сказать мосье", - который как раз и не открывал рта. Они
принудили нас следовать за ними, чтобы все прояснить, в ближайшую жандармерию.
Это была именно та жандармерия, в которую мы ехали, и взрыв хохота бригадира
поставил их в тупик и наверняка помешал их карьере.
Менее забавным был другой случай. Не имея больше никаких новостей от мадам Салуинэ,
мы в конце концов поверили, что она смирилась и оставила нас в покое, но однажды утром,
когда часы пробили десять, она явилась непрошеной гостьей. Это было более или менее ее
право, - по согласованию с мосье Мийе, с коим мы проконсультировались позднее, -
контролировать, в каких условиях содержался условно освобожденный. Она не извлекала из
этого никакой пользы. Она скромно представилась, окруженная нимбом своей власти.
- Я уже давно собиралась нанести визит вашему подопечному...
Она пришла вовремя. Я попросил ее подняться наверх, чтобы представить ей достойное
похвалы зрелище: неизвестный прилежно завинчивал гайку в тисках, а рядом сидела моя дочь.
Я попросил ее спуститься, чтобы показать ей, что он располагался на ночлег тут же рядом, в
пристройке, - без особого комфорта, но удобной. Мадам Салуинэ со всем соглашалась, ее
лицо светилось улыбкой, но многоговорящей улыбкой, - она не спросила, почему в шкафу, по
глупости оставленном открытым, на плечиках соседствовали старый мужской халат и
шелковый дамский халатик, на котором там, где должно находиться сердце, была вышита буква
К.
Что касается третьего случая, - пожалуй, его нужно было бы назвать иначе. В одну из
сред к нам пришел Леонар и решительно заявил:
- После обеда пойдем смотреть козочек.
На улице было минус десять. Мороз расписал окна белыми узорами (надо долго дышать
на стекло, чтобы сделать в нем глазок) и превратил в сплошной камень сад, куда наши
кормушки привлекали щеглов, вынужденных кормиться лишь семенами василька и
чертополоха, а дрозды пробавлялись черными ягодами плюща. Прекрасное время для
любителей природы. Машина помогает всегда подойти поближе, а затем мы шли медленным,
размеренным шагом, щадящим выздоравливающую ногу, пока еще не способную на
длительные прогулки. С козочками или без них, мне нравится мерить землю шагами в любой
сезон. Лес нивоза (я специально употребляю это название зимнего месяца, более логичное, чем
"январь", завезенное слово, происходящее от римского бога Януса, столь же не наше, как и
майская богиня Майя)... Лес нивоза в состоянии зимней спячки, - состоянии любого дерева
зимой и разных зверьков: белки, сони или змеи, - сначала кажется лишенным жизни. Но для
ноги, для глаза, для уха это в том же пространстве - совершенно другое место: мутация,
которой не знает город, все время похожий на самого себя, за исключением скверов. Для нас
переходы по лесам и кустарникам в колючем воздухе, по усыпанной затвердевшими листьями
земле, где вдруг попадаются пластины травы, похожие на жесткие ковры, увядшие, ломкие,
неузнаваемые растения, - требуют большего опыта, довольствующегося меньшим
количеством знаков.
И действительно, отсутствует множество летних обитателей леса: перелетных птиц,
зверушек, что забились в норы и впали в спячку, растений, свернувшихся в своих луковицах.
Нет густолиственных содружеств, их заменили голые ветви, колышущиеся в холодном небе. Не
хватает запахов, красок. Не хватает лесного гомона: крика, песен, жужжания, стрекотания,
которые зима до такой степени сводит на нет, что только скромное чириканье верных этим
местам птиц, резкое ворчание голодных животных, без убежища и еще более от этого
одичавших, доказывает, что все-таки пора, лишенная соков жизни, необязательно влечет за
собой безжизненность.
Наш гость (я плохо выразился: в лесу у меня всегда возникает ощущение, что здесь я его
гость) был в хорошем расположении духа. Он взял Леонара за руку. На его зов (не кряканье для
короткого расстояния, а сильный свист, впрочем не услышанный нами, так как речь шла о
сверхзвуковом свистке браконьера) собака ответила очень быстро. Странное животное,
похожее на собаку бельгийского пастуха своим рыжим нарядом и черной головой, казалось,
привитой ко всему остальному, обнюхало нас, одного за другим, не слишком приближаясь, и
побежало вперед, вдыхая воздух то громко, то тихо, но при необходимости удерживаемое
щелканьем пальцев хозяина; он, очень довольный, вернувшийся в родную стихию, не колеблясь
выбирал необходимые повороты, чтобы утвердить успех экспедиции. Так мы пересекли за
двадцать минут высокий дубняк, потом низкий, менее разреженный, где были сделаны кривым
садовым ножом надрезы на боку менее красивых деревьев и где весной вырастет не такой
частый молодняк. Затем мы попали в зону, заросшую кустарником. Когда собака распласталась
и пошла на полусогнутых лапах, вытянув морду, с дрожащим хвостом, рука хозяина, рубанув
воздух, приказала нам держаться настороже, потом притянула к себе малыша.
- Пятеро, - прошептал он. - Они пройдут лесосеку. У них жажда.
Я вспомнил, что, и правда, возле опушки, обыкновенной засеки, освобожденной от
деревьев два года назад, было болото, кишевшее в августе мошкарой, а в этот час покрытое
слоем льда, который легкие копытца не разобьют. Напасть на стадо - это была удача, но не
чудо для того, кто знает, где пасутся косули, домосеки, так хорошо переносящие голод, что
предпочитают грызть какие-нибудь старые зерна, какие-нибудь стебли, лишь бы не ходить
искать что-нибудь получше, особенно если страх преодолевает голод.
- Видишь, самец: у него огромные рога. Четыре козочки: на голове у них нет ничего, а
зад белый и в форме сердца.
Стадо, в одеянии скорее сером, нежели рыжем, топталось на месте, пробиралось между
деревцами в поисках пищи, их уши, окаймленные коричневой полоской, были подвижны,
настороженны. Беглый взгляд. В лесу кто сам обнаруживает, того тоже очень быстро
обнаруживают. У косули такое тонкое обоняние, что оно чувствует пришельца на очень
далеком расстоянии.
Самец начал бить копытцем, глухо заблеял, затем, издав крик тревоги, свойственный
сородичам - подобие лаяния, - одним прыжком поднялся, и за ним последовало все стадо.
Достигнув просеки, пройдя ее до самого болота, наш белокурый великан принялся
каблуком ломать лед, а наш малыш подбирать возле проруби бело-голубые куски и бросать их
на ледяную поверхность. Я оценил этот поступок, как оценил и взгляд сподвижника, такой же
заинтересованный, как и у меня. Меня не покоробила откровенность охотника: тот обернулся и
признался:
- Очень жаль, но я не ем сухой травы. Мне пришлось съесть двух или трех оленят...
Он стукнул в ладоши - дать волю собаке, она тотчас же покинула нас и побежала во весь
опор, чтобы обнюхать следы. Он добавил:
- Лисы тоже при случае едят оленят. Поскольку вы им покровительствуете, вы не
можете на меня сердиться.
- Ты довольно много прошел сегодня, - сказала Клер. - Лансело не хочет, чтобы ты
перетруждался. Вернемся.
Она взяла его за руку, и мы сделали пол-оборота. На этот раз Леонар вдруг протянул мне
руку, чтобы сыграть в "Это что за дерево?" - школьный вариант нашей любознательности. Он
уже знал много, этот парнишка, гораздо больше, чем большинство горожан, которые от
праздника всех святых до пасхи не видят ничего, кроме стоящих деревьев, ствол или кора
которых ничего им не говорят. Что это за дерево? Ствол короткий и толстый, сильно
разветвленный, испещренный глубокими горизонтальными трещинами: обыкновенный дуб.
Кора менее толстая, изборожденная прямыми щелями: каменный дуб. Гладкая, прямоугольной
формы: бук. Гладкая, в бороздках: граб. Что это за дерево? Ствол оливковый, удлиненный:
ясень. Ствол перекрученный, обросший в изобилии ниспадающими ветвями: ольха. Леонар
выпустил мою руку и схватил руку своего друга:
- А ты - что?
Его подняли, это невинное дитя, он пересек небольшое воздушное пространство и сел
верхом на плечи, обладатель которых, проявляя нетерпение и подпрыгивая, пел, чтобы
переменить тему, старый мотив:
Я - это я.
Ты - это ты.
Мы вдвоем - это пара.
Но с твоим дедушкой,
Будь он грек или китаец,
Будь он русский или галл,
Раб или царь царей,
Все равно всегда будет только трое.
Лед постепенно таял, давая мне возможность доделать зимние работы; я затягивал ремнем
на спине медный пульверизатор и шел обрызгивать фруктовые деревья противогрибковой
жидкостью. Небо стали заволакивать темные, быстрые облака, низко нависшие над
неподвижным маревом, более светлого серого цвета, выплевывающие шесть или семь раз в
день преждевременные дожди, косые из-за юго-западного ветра, который сгонял галок с
колокольни. Когда в этом краю принимается лить дождь, он не экономит воды и безустанно
стучит в окна, не дает подняться молодым дубкам, иссекает так сильно землю, которая из
каменистой стала просто грязной, что у нас на теле появляются волдыри, быстро лопающиеся
пузыри, как на Верзу, полностью забывающей свою синеву под лазоревым небом, зелень
водорослей, даже розовый цвет, в который ее иногда окрашивает закат, отливая все время
грязно-желтым цветом.
Тем не менее между липами на площади Мэрии был натянут брезент, и там, где кончался
разборный паркет, эстрада ждала актеров, занятых в пьесе, которую играли старшие школьники
перед собравшимися внизу ребятами в маскарадных костюмах, прежде чем наступит ночь и
начнет играть оркестр бала-маскарада, предназначенного для взрослых. Это одна из
оригинальных редкостей кантона. В праздник тела Христова не отмечают больше великого
посвящения, в котором участвовали простодушные девочки-ангелы, с крылышками на
лопатках, апостолы с ореолом из позлащенного картона, святые девы и мученики в белых
пеплумах, потрясающие пальмовыми ветвями и с красными лентами вокруг шеи,
напоминавшими отсечение головы. Но привычка к карнавалу неколебима, однако ее
профанируют, хотя за супрефектурой, на углу улицы Жанны д'Арк у Маленго, где выдают
напрокат смокинги, фраки, вечерние платья или подвенечный наряд, а для жирного вторника
- неизбежные кринолины, комбинезоны астронавтов или доспехи мушкетеров, часто
выбирают облачение священников, которые те уже давно не носят. Можно быть уверенным,
что Вилоржея вы там застанете: он всегда кардинал, в то время как мадам Бенза красуется в
старинном просторном чепце святых сестер Сен-Венсен-де-Поля.
Но если доктор Лансело тоже предстает перед вами в костюме средних веков с
античумной горелкой (в случае необходимости все прямо к нему и отправятся), то большинство
танцующих, предпочитающих, чтобы их отгадывали, каждый раз переодеваются по-новому,
особенно молодежь; и многим известно, что позднее некоторые лица (как мужского, так и
женского пола), когда кто-нибудь отцепит маску, будут несколько удивлены, но отмолчатся.
Пусть падают на голову дождинки, как и положено по сезону, это не исключение. На
улице под большими материнскими зонтами прошли маленькие арлекины, миниатюрные феи.
Клер, сопровождая Лео, наряженного домовым, уже ушла. За неимением инструкций я никогда
ни к чему не прикасаюсь в мастерской в ее отсутствие. Я подумал сесть за пианино, но
флейтист был не в ударе. Сидя на самом краешке кресла (он редко устраивается там удобно:
можно подумать, что он всегда готов немедленно подняться и уйти), он по виду читал книжку,
"Рыбы морских пучин", но я полагаю скорее, что он просто размышлял. Его, наверное,
удивило, что он был пойман на слове девушкой, отказавшейся запереться у себя в комнате и
решившейся выйти одной, как он ей и предлагал. Клер никогда не пропускала маскарадов; в
полдень она вернулась из города с двумя картонками, маленькой, где лежал маскарадный
костюм Лео, и большой, в которой я смог только увидеть что-то шелковое, что должно было
превратить мою смуглянку в гейшу. Если я правильно угадал - сцена произошла в
пристройке, - на эту тему имелись небольшие расхождения.
- Вы знали, что она должна была привезти мне костюм? - внезапно сказал он.
- Что?!
Непритворное восклицание. Так как я не находил ничего лучшего, чем корпеть над моей
декларацией о доходах, главным образом состоящих из пенсии, которая не была повышена
даже до уровня 9,7% инфляции, что признано мосье Барром, я мог вывести итог, который
ничем не помог бы фининспектору.
- Да, - уточнил он, - под кимоно лежала белая ряса и капюшон кающегося грешника.
Хитрюга! Кающийся грешник - это обычно я. Я не одалживаю этот костюм. Я купил его
вот уже тому двадцать лет и каждый раз достаю его из шкафа, и все это знают. Перед моим
уходом на пенсию я состоял в группе из пяти-шести человек, которые, принимая во внимание
их должность, не могли остаться неузнанными. Если же я и подумывал воздержаться в этом
году, то единственно затем, чтобы не оставлять нашего гостя одного... Но меня заменили им.
Конечно, это могло быть средством самозащиты, вызвать уважение к себе, а капюшон давал то
преимущество, что под ним спрятался бы этот преизбыток белокурости, которая, выбиваясь
из-под маски, тотчас выдала бы нашего гостя. Затея была веселая, но преследовала цели
политические. Клер уже просила меня снова пригласить наших старых партнеров по бриджу:
Лансело, мосье Пе, священника, мосье Паллана, при случае мосье Бенза. Наш друг теперь
ходил нормально. Даже под контролем, он мог преспокойно удрать весной, нежное дуновение
которой, казалось, уже чувствовалось. Я сам видел, как он с интересом разглядывает только что
вынырнувшие на поверхность подснежники - предшественники крокусов; я видел, как он
трогал набухшие почки, приклеивавшиеся к пальцам. Вскоре зацветут персики... После побега
моя дочь, не находя ничего лучшего, казалось, решила играть на новом объявлении в газете -
она верила в свой козырь: аппетит возлюбленного, который обострялся, может быть, из-за
чуточки ревности. Но не надо было забывать, что речь шла не об обычной связи. Однако я
ничего не мог сделать, не навредив дочери или не оттолкнув юношу. Впрочем, он продолжал
беззлобно и даже с некоторой веселостью:
- Кажется, сегодня вечером я буду себя прекрасно чувствовать, ведь я увижу людей, как
и я, без лица и без имени. По-моему, такая ситуация должна воодушевлять меня. Вообразите,
мосье, что маленький хитрец проведывает, в чем дело, прыгает на эстраду и начинает кричать:
"Неизвестный из Лагрэри среди нас! Кто это? Принимаю пари!"
Я весело рассмеялся:
- В таком случае вам достаточно только выйти... Но не будем рассказывать сказки.
Только моя дочь могла бы вас выдать, и здесь бояться нечего. По-моему, она хочет испытать
вас.
- Испытать своей властью надо мной?
Он поднял ко мне неспокойное лицо, на котором глаза так сузились, что осталась только
голубая черточка между веками.
Я тотчас нашелся:
- Что касается власти, то вы отлично знаете, что это вы имеете власть над Клер, и я
удивлен, потому что хорошо знаю ее. С тех пор как вы у нас живете, для нее весь мир крутится
вокруг вас. Но не будем больше об этом... Однако вы должны признать, что она меньше
получила, чем отдала. В подобных случаях должник часто спрашивает себя, как он может
поквитаться, не замечая, что достаточно было бы жеста.
Я не настаивал. В половине девятого Клер, - которая в свободные минуты привела,
сфотографировала, покормила и спровадила Лео в мясную лавку, - появилась в маскарадном
костюме, с широким шелковым японским поясом на спине, искусно уложив свои черные
волосы, воткнув в них цветные булавки. Короче, почти японка, исключение составляла обувь.
Вообще все участницы маскарада чаще всего оставляют свою обувь, как и мужчины, даже в
тоге, свои начищенные ботинки. Все время лил дождь, и, когда собиралась сесть в машину
гейша, решившая не лишать себя этого вечера, кающийся, для которого это было действительно
покаянием, так вот, кающийся в капюшоне вдруг вынырнул из при- стройки и был тотчас же
расцелован. Я прошептал:
- Лучше было бы сделать две ездки, чтобы не видели, что вы приехали вместе.
Я сделал одну. Я сделал две. Четверть часа спустя я сделал даже третью, и под тентом, где
толкались в пляске под ритмы тамтама, оказался еще один кающийся, умеренных габаритов; я
подошел к другому человеку, державшему в руках свою японку без восторга и благодарности; в
эту минуту подоспел кардинал, в паре с Щеголихой, и сказал:
- Одолжите нам на некоторое время вашу дочь, господин директор. Я впервые вижу, что
она танцует только с вами.
- Что вы хотите, Ваше высокопреосвященство? - сказал я ему в спину.
Обернувшись, Вилоржей так и замер на месте. Сомнений нет: голос, исходивший от
костюма, - это был не я, а мой двойник, возможно, пришедший из соседней общины.
Наблюдая за своей парой, чтобы к ней никто больше не цеплялся, я присел рядом с
Коломбиной, которая тотчас доверительно сообщила мне:
- В нашем возрасте, господин директор, быстро выдыхаешься.
Это была Адель Беррон. Клер несколько раз прошла мимо меня, не делая мне никаких
знаков. Потом я ее не видел больше. Тщетно искал я в тесной толпе белый капюшон. Я
подождал еще немного и вернулся домой; я застал свою дочь в гостиной в дезабилье.
- Он спит, - сказала она. - Я была вынуждена его увести. Он хотел доставить мне
удовольствие, но, сказать по правде, он задыхался.
Потоп продолжается. Облака находят друг на друга, проливаются; даже когда дождь
утомляется, остается еще достаточно туману, чтобы с черепичных крыш все равно лилось, -
они не успевают высыхать. Метеосводка сообщает о "фронтальной системе дождей,
блокированной на западе страны" и о сорока миллиметрах в день на дождемере. Паводок
захватил нижнюю часть сада; моя лодка теперь привязана к одной из яблонь первого ряда.
Напротив тополевая роща целиком покрыта водой, изрыгаемой трубами дренажа, которые,
пролегая под дорогой, делают обычно обратную работу. Этим утром на совете, проходящем в
два приема, первый - официальный, публичный - вокруг большого стола мэрии, а другой -
в бистро, где иногда вновь рождаются споры и ссоры перед стоящей на столах выпивкой, за
которую раз в месяц Вилоржей расплачивается муниципальным чеком, Бье и Гашу,
выборочные лица от фермеров, выказывали признаки беспокойства. Невозможно делать
что-либо на полях, где тракторы увязают, и поэтому их нельзя подготовить к весенним посевам.
В долине, чего многие и опасались, работы, развернувшиеся в Большой Верзу, в первый раз
подвергшиеся серьезному испытанию, велись как будто не в том направлении; все подъемные
затворы открыты, заграждения в верховьях реки, как и в низовьях, мешают поступлению воды.
Что касается третьей очереди работ, которую мы видели на Белеглиз, то создается впечатление,
что это просто лагуна, кладбище металлических бронтозавров, погруженных на двадцать
сантиметров в грязь.
Сами мы, поскольку равнина стала слякотной, а лес - как губка, вынуждены сократить
наши длительные прогулки и превратить их в походы гуськом на уровне обочин с левой
стороны заасфальтированных дорог, делая вид, что нам нипочем под нашими непромокаемыми
капюшонами душ, падающий сверху, и тот, что наддает снизу, когда грузовики едут по лужам.
В каком-то смысле эта неприветливая погода не вдохновляет "возвращения к природе", как
пишут газеты. Моя дочь более спокойна, хотя Лансело, после недавнего осмотра, насмешничал:
"Прекрасно, все в порядке, я прекращаю визиты, эта нога не требует больше, чтобы я ею
занимался... Вы здоровы, Годьон!" Впрочем, он вернулся на следующий день в сопровождении
кюре и мосье Пе, но им так и не удалось завязать беседу с нашим гостем, который по
настоянию Клер собирался сыграть на флейте "Соло сцены на Елисейских полях" Глюка, но
удалился, когда мы начали изучать карту.
На колокольне пробило три часа. В гостиной над нами наш гость упражняется, разбирает
пассаж "Праздника Дьявола", один из первых кусков, где флейту перестали бы считать не
переносящей свинга. В мастерской Клер тщательнейшим образом обрабатывает книжный блок,
намечает кромку роликом внутри книги. Что касается меня, то я исправил диктант, где Лео
написал: "В колонне шли колонисты", сделав вполне логичную ошибку. Потом я бился с ним
над задачей, несколько спорной в практическом отношении: "Содержатель гостиницы
предлагает семье, состоящей из родителей и троих детей, цену ежедневного пансиона в 22
франка со взрослого и 16 франков с ребенка. Цена путешествия - 188 франков. Семья будет
ежедневно тратить 12 франков на свои нужды. Каким должен быть расход за три недели
каникул?" Первая реакция Лео показалась мне превосходной:
- Это что-то очень дорого!
Вторая утвердила меня в моем уважении к нему:
- А на чай в этой гостинице дают?
Гениальная голова. Но у Лео не было времени производить подсчеты. Далекое рычание,
сопровождаемое треском, криками, бросило нас всех к окну. Окно было открыто, и шум стал
похож на шум водопада. Внизу сада Большая Верзу, вздыбившись, стремительно понесла
грязные хлопья пены, ветки, пластмассовые бутылки и продолжает захватывать луга. Потом
внезапно появляется какой-то кипящий комок и закрывает то, что оставалось видимым от
дороги. Потом появляется второй, потом третий, они сталкиваются и рассыпаются у подножия
тополей, образуя завихрения, расплываясь, уходят далеко и умирают в разбушевавшемся
разливе. Уровень воды поднимается. Течение ускоряется, угоняя бидоны с маслом для
электропилы, на воде появляются радужные пятна, пробегает стружка, кругляки разной
величины, иногда с метр в диаметре, приплывшие, очевидно, с лесопилки, откуда
...Закладка в соц.сетях
