Жанр: Драма
Встань и иди
... было случая познакомить вас с больным мальчиком, моим
питомцем.
Осторожно - румянец! Я отворачиваю лицо. Я заливаюсь краской, настолько
все это отвратительно и отдает мелким тщеславием дамы-патронессы. Я заслуживала
бы того, чтобы она бросила мне в лицо: "Другие подбирают паршивых животных. Вы
заложили основу своей живодерни!" Но я знала, с кем имею дело. И не ошиблась:
Катрин как-то осела. Значит, цель достигнута - она растрогана.
- Вы... - бормочет девушка, опуская свои ресницы, длинные, как у мадонны.
К счастью, эпитета не последовало. Не люблю комплиментов: большей частью
они созревают на скверной почве - пристыженного недоверия, изумленного бессилия
или удовлетворенной властности. Это было бы совершенно невыносимо, судя по лицу
Катрин, которая раскачивается, словно кадило. Еще немного - и на меня набросят
ореол, как кольцо на бутылку. Она удивлена? Хорошо. Это и требовалось. Довольно.
Оставаясь у самой двери для удобства проведения операции, я опираюсь "на четыре
точки". Отставив ноги назад, выбросив крепко зажатые под мышками костыли вперед,
я могу располагать своими руками. Одной я поддерживаю Клода, а другой глажу его
по голове. Этот акробатический номер высшего класса я не могу показывать
бесконечно. Передав ребенка Матильде, я поворачиваюсь к Катрин, чтобы вздохнуть.
- Я уверена, что вы-то меня поняли.
Это весьма грубая приманка. Нуйи подавился бы. Но для такой девицы нет
необходимости отрезать кусок потоньше - ее открытый рот заглатывает его целиком.
У нее, как у всякой грешницы, большой аппетит на заслуги других. Ты
проголодался, тюлененок? Лови... Я бросаю тебе свою рыбу.
Представление длится час. Сначала в выспреннем стиле. "Вы из тех,
кто...", "Мы из тех, кто..." Те Deum ""Те Deum laudamus" - "Тебе бога хвалим"
(лат.), торжественный католический гимн.", чтобы ознаменовать нашу встречу.
"Потому что я была страшно одинока..." Следующий куплет "И пусть говорят разные
дураки, будто я без предрассудков, я прекрасно знаю, как поступать". Пауза. "Ах,
милая Кати, мне очень нужна помощь. Но вы так заняты, что я не решаюсь вас
просить..."
"Напротив!" - поет птичка. Катрин снова и снова бисирует свое "напротив",
о котором забудет час спустя. Дешевое волнение, заставляющее трепетать голос, но
не сердце, волнение чуть более высокой пробы, чем то, от которого ревут девчонки
в конце сентиментального фильма, мешает ей рассмеяться мне в лицо. Она - да и я
тоже - весьма далека от каких-то там материй, возможно, и высоких, о которых мы
ведем беседу. Я корю себя за то, что разыграла перед Катрин такое представление.
Но что прикажете делать? Бороться можно с сильным характером. А такую рохлю
приходится растапливать, как масло.
Впрочем, тон нашей беседы скоро меняется. Именно выспренний стиль
вызывает вполне низменную реакцию - зевоту - уже через четверть часа.
Интермедия. Интермедия на дамский манер: "Петелька за петелькой, вяжите, мои
спицы". Катрин машинально вытаскивает из объемистой сумки моток серебристых
ниток, пронзенный двумя короткими спицами. Я не последую ее примеру, потому что
мои пальцы теперь отказываются от упражнений такого рода. Зато, наклонившись к
еще только начатому женскому носку, я оцениваю ее работу, подсказываю, советую,
где спускать, признаюсь, что предпочла бы закончить зубчиками. Катрин одобряет:
- А правда, это было бы мило!.. Как вы сказали? Я опять возвращаюсь к
разговору на главную тему:
- Ну вот, теперь мы с вами обе члены своего рода Общества взаимной
помощи. Назовем его ОВП. Нам потребуется... О кинодеятеле я уже не говорю - он в
наших руках... Нам потребуется специалист-невропатолог, который согласился бы
лечить Клода бесплатно. В данный момент я совсем на мели...
Не без денег, а "на мели". Это не одно и то же, это Простительно. Тем не
менее, предосторожности ради, поспешим добавить:
- А один из моих друзей со средствами... Один из Наших друзей ищет такое
дело, в которое их можно было бы вложить.
- Это легко! - говорит Катрин. Я улыбаюсь. Нуйи употребил то же самое
слово в разговоре о ней.
- Я бы не сказала. В наши дни деньги ценятся меньше опыта.
Не будем заводить разговора на последнюю, самую деликатную тему - о
Паскале. Этот разговор будет ей совершенно непонятен. Заниматься господином,
которому но профессии положено заниматься другими, - вот услуга, смахивающая на
скверную шутку. И все же...
- Что еще? - спрашивает ненасытная Катрин. На сегодня хватит. Я больше не
открою рта - это возьмет на себя Катрин! Время бежит, и мне уже не терпится,
чтобы она ушла: Матильде достается - работа, ребенок, стряпня. Но последние
минуты будут для меня самыми поучительными.
После нескольких ничего не значащих фраз, едва задевших мою барабанную
перепонку, Катрин снова оседлала своего любимого конька - заговорила о кино. Вот
она уже критикует экранизацию известного романа. Внезапно ее голос меняется,
пальцы судорожно сжимаются, с лица сходит глуповатое выражение, оно становится
выразительным. Она энергично выступает "за". За страсть. Против розовой водицы,
против сюсюканья киношников.
- Они не имели права упрощать сюжет. Кончится тем, что из коммерческих
соображений в кино будут выставлять любовь в смешном свете.
"Любовь!.." Ее выдает манера произносить это слово. Не с большого "л", но
слог "бовь" она чуть ли не поет, томно и с горячностью кликуши. При этом у нее
глаза богомолки, ужаснувшейся кощунству. Как это ни удивительно, Катрин
сентиментальна. Так глубоко сентиментальна, что способна впадать в
сентиментальность автоматически. Синий цветок (есть три категории дочерей Марии:
синий цветок, синий чулок, синий шнурок "Синий шнурок - знак отличия, выдаваемый
победителю на конкурсе поваров; в переносном смысле - искусная кухарка."), такой
синий, что он упорно не желал попадать в букет. Здесь, как и с Нуйи, требуется
ремарка: вот он, скрытый уголок души. Но этот случай гораздо более горестный.
Она почитает именно то, что в ней самой растрачено попусту.
- Восемь часов! Я бегу. Когда мы увидимся?
- Как можно скорей.
Так будет лучше всего - этот умишко нуждается в подхлестывании. Я ее
провожаю. У дверей Кати переходит к излиянию чувств: чмок в. правую щеку, чмок в
левую. Боюсь, что это ей не труднее, чем почтовой служащей поставить штемпель, и
едва она повертывается ко мне спиной, как я вытираю щеку. Я возвращаюсь в
"первозданный хаос" совсем согнувшись. Я уже не стою прямо и совершенно
вертикально, как мои костыли. Если говорить откровенно, то кто же из нас
двоих... кто кого расшевелил?
13
Настал черед Паскаля.
На этот раз у меня не было такой свободы действий, как с Люком, Сержем
или Кати. Со времен "Жан-Жака Руссо" он в отличие от многих других товарищей
моего брата никогда не бывал у нас в доме. Он был облечен саном, который делал
его особу "священной", окружал барьером обязательств, держал людей на
расстоянии. Чтобы подцепить его на крючок, мне пришлось маневрировать три недели
и нанести ему четыре визита кряду.
Когда я в первый раз вырвалась на улицу Пиренеев, - Беллорже жил там
неподалеку от церкви Шаронн, - он совещался с десятком молодых людей. Он вышел,
оставив дверь приоткрытой, что позволило мне разглядеть письменный стол, какие
бывают в конторах дельцов, над ним - простое деревянное распятие, а вокруг -
плетеные кресла. Торопящийся и явно смущенный Паскаль извинился, что не может
меня сейчас принять, и без обиняков спросил о цели моего визита. Не могла же я
ответить ему напрямик, что этой целью в некотором роде является он сам. Излишняя
поспешность ни к чему хорошему не приведет. Не располагая достаточным временем и
считая, что лучше уж сойти за надоеду, нежели за сумасбродку, я рассказала ему
вкратце о Нуйи, Клоде, взаимной помощи, об ОВП... Паскаля, казалось, это
позабавило. И, быть может, успокоило. А также несколько разочаровало.
- Посмотрим, - уклончиво сказал он. - Мы вернемся к этому разговору. Я
сталкиваюсь со множеством людей.
И очень любезно - слишком любезно, не дав мне опомниться, он проводил
меня до самой улицы.
На следующее воскресенье, оставив в виде исключения ребенка на Матильду,
- чего я очень не любила делать, - я отправилась прямо в церковь, чтобы застать
своего пастора врасплох среди его паствы; меня сопровождала Катрин - ей было
любопытно присутствовать на протестантском богослужении. Из щепетильности или,
если угодно, из вежливости я постаралась прийти до начала службы, но похоже, что
зря - половина верующих явилась с опозданием, намного позже нас.
- Они приносят с собой в церковь Евангелие! - шептала Катрин.
Невозможно заставить ее молчать, помешать шептать всякие пустяковые
замечания, прикрывая рот ладонью.
- Скажите пожалуйста! У них это так же, как у нас. Как у нас! Ко мне это
отношение не имело; во всяком случае, клятвы моих крестных отца и матери ни к
чему меня не обязывали. А что общего с этой церковью было у Кати - католички
образца "четыре раза в жизни" (крестины, причащение, бракосочетание, отпевание),
твердо решившей использовать пышное великолепие своей церкви для того, чтобы
покрасоваться? Кончилось тем, что я с раздражением сказала:
- Да помолчите же вы, право!
Я слушала Паскаля и диву давалась. После псалма, читая главу двадцатую
Исхода, то есть полный текст десяти заповедей, Беллорже обрел тот голос, каким
отвечал мне по телефону, - фальцет чтеца в трапезной. Он говорил этим голосом до
самой проповеди. Голос служителя протестантской церкви удивительным образом
чередовался у него с другим, голосом Паскаля Беллорже. Стоило ли желать, чтобы
он говорил всегда одним и тем же?.. Уже хорошо усвоив искусство проповеди, он
использовал все возможности своего голоса, не упуская ни одной модуляции или
ударения, преуспевая в быстрых подъемах: "О братья мои!.." Но вот он неожиданно
запутался в комментариях, в увязке. Слабый оскал зубов на какую-то долю секунды
приоткрыл его острый, как булавка, клык - время, достаточное для того, чтобы
наскоро пришить прописную истину к конкретному случаю.
Широко взмахнув рукой, как мухобойкой, - от этого жеста мне стало не по
себе, - он благословил прихожан и, снова превратившись в партикулярное лицо,
замешался в медленно расходившейся толпе. Мягко ступая и бросая быстрые
внимательные взгляды поверх очков, он переходил от группы к группе. Он пожимал
руки с апатичной серьезностью. Я ждала его у входа в церковь. Когда он подошел,
я увидела, как его улыбка встала между ним и мной, словно барьер.
- Вы хотели видеть меня за исполнением моих обязанностей? Ну и что, было
не слишком плохо?
Одобрения, которого он выпрашивал, не последовало.
- А я все-таки предпочитаю Собор Парижской богоматери! - брякнула Катрин,
которая, надув губки, осматривала голые стены церкви.
- Великолепие внутреннего убранства храмов заслоняет от нас великолепие
бога! - сухо ответил Паскаль. - Вы меня извините, я должен принять по меньшей
мере пятнадцать человек.
Он сделал шаг и обернулся ко мне.
- По поводу Нуйи... Его и в самом деле можно рекомендовать? Это вопрос
деликатный. Что касается вашего маленького больного, мне сообщили, что
существуют специальные учреждения...
Я возвращалась домой разъяренная и трясла руку Катрин.
- Это вопрос деликатный! Подумаешь! Он боится. Боится себя
скомпрометировать. И что он посоветовал сделать с Клодом! Если бы мы считали,
что его надо поместить в приют для парализованных детей, он был бы уже там.
Паскаль меня избегает, это ясно.
- Он хорошо одевается, - безучастно ответила Катрин. - Только ему
следовало бы носить роговые очки.
В следующий вторник я опять появилась на улице Пиренеев в обществе
мадемуазель Кальен, которой надо было съездить на площадь Вольтера. Выходить
одной мне становилось все труднее. Я уже дважды хлопалась, и чего мне только
стоило подняться без посторонней помощи! На этот раз Паскаль, которого я нарочно
не предупредила, чтобы не дать ему подготовить какую-нибудь отговорку,
отсутствовал: он только что уехал в церковь Трините "Трините - крупнейшая
протестантская церковь в Париже." на улице Клиши.
Упорство - мой худший недостаток. Через неделю я опять отправилась к
нему, уже одна, предварительно послав письмо по пневматической почте. Это был
героический подвиг. Шел снег. Щадя кошелек Матильды, я отказалась от такси и
спустилась у ворот Шарантон в метро. Слабость помешала мне вовремя приехать на
станцию Домениль, и я проехала пересадку. Чтобы экономией расходовать свои силы,
я решила ехать по кольцу - это значительно удлинило мой путь, но зато позволило
пересаживаться только раз. И все-таки я здорово трахнулась на лестнице и смогла
подняться только с помощью сержантика колониальной пехоты. Когда я добралась до
улицы Пиренеев, одна из моих деревянных свай поскользнулась на снегу. Новое
падение, при котором я слегка рассекла себе бровь о край тротуара. С десяток
прохожих подняли меня и отвели в ближайшую аптеку. Какая удача! Я тотчас
воспользовалась ею, чтобы позвонить Беллорже. Тот прибежал и отвел меня к себе,
увенчанную повязкой Вельпо и очень довольную тем, что несчастный случай
предоставил мне наконец идеальную возможность начать разговор.
Приемная была безлюдна. Безлюдна, как и гостиная с плетеной мебелью.
Паскаль усадил меня в кресло - пожалуй, чересчур заботливо, потом сел за свой
письменный стол. Как и Нуйи, он принялся играть ножом для разрезания бумаги.
Только его нож с медной ручкой был почтенным военным сувениром, и сам он
держался по-иному. Не наступательно и не оборонительно. Нейтрально. Это был
новый Паскаль. Его лицо уже не казалось невозмутимым и не пряталось за очками.
Правда, оно было слишком уж улыбающимся, слишком уж сдобренным благосклонностью,
но внимательным, даже настороженным за стеклами своих иллюминаторов.
- Вы ужасно неблагоразумны, Констанция. Что же вы хотите сказать мне
столь важное и столь неотложное?
Поскольку Беллорже назвал меня по имени, я могла ответить ему тем же:
- Разве все люди, приходящие повидать вас, Паскаль, хотят сказать вам
что-либо важное? По-моему, это скорее ваша обязанность, пастор, заставить их
думать о важном.
Лицо Паскаля выразило удивление.
- Вы правы, - ответил он. - Однако смею думать, вы пришли сюда не для
того, чтобы послушать священника.
- Смотря по тому, что он скажет. Есть разные очаги, но огонь был и есть
один. Для меня, Паскаль, важен огонь. Я люблю, чтобы он был ярким и...
- И вы любите притчи! - пустил стрелу Паскаль. Очко в его пользу. Я
одернула себя: "Попроще, девочка! Вычурные фразы - это годится для Катрин; а он
и сам в них мастак! Недаром в песне поется:
Встретил пекарь пекаря.
Говорить-то некогда.
Постояли, поболтали
Про погоду, про куму,
А про булки - ни гугу.
Ни священника, ни депутата наставлять не приходится - они сами наставляют
своих верующих и избирателей. Поговорим немного о погоде".
Ну что ж! Холодное время года предоставляло богатые возможности для
болтовни. Накануне бюро погоды не ошиблось, предсказав, что выпадет снег. "Для
половины верующих он явится предлогом не пойти в церковь", - ответил мне
Паскаль. Мы приближались к главному предмету. И я подумала: "Что за жалкий
служака тот, кто подходит к своей работе только со стороны второстепенных
деталей". Однако, воспользовавшись таким поворотом разговора, я забросала
Паскаля несущественными вопросами. "Собьем его с толку. А заодно пополним нашу
картотеку". Из ответов постепенно выяснилось, что война очень ему помешала. Во
время оккупации ему пришлось жить в Монпелье, где он в течение четырех лет
изучал теологию на протестантском факультете, который закончил в 1946 году.
Сначала он стажировался у пастора в Шаранте, а на следующий год был рукоположен
в сан. По семейным обстоятельствам и личным мотивам он пожелал возвратиться в
Париж, недавно был избран приходом Шаронн, священником которого теперь состоит,
и национальный церковный совет соблаговолил этот выбор утвердить.
- А теперь вы женитесь, Паскаль?
Похоже, что этот вопрос поставил его в затруднительное положение. Он снял
очки и, прежде чем ответить, протер стекла.
- Несомненно... В конце концов это естественный порядок вещей. Видите ли,
Констанция, брак для нас - довольно трудный вопрос. Мы зарабатываем... нам
назначают жалованье... несколько ниже прожиточного минимума. Нашим женам
приходится трудиться, как служанкам, и в то же время занимать определенное
положение в обществе. Нельзя сказать, чтобы желающих было очень много. Чаще
всего это дочери священников...
Паскаль излагал эти простые истины ровным голосом, который не должен был
бы меня раздражать и тем не менее вызывал во мне враждебное чувство. У меня
сорвался с языка новый неделикатный вопрос:
- В конце концов, Паскаль, к чему же вы стремитесь?
Паскаль засмеялся снисходительным блеющим смешком.
- Мое будущее? Но, Констанция, у пастора его нет. В протестантской церкви
нет епископов. Что мы есть, тем мы и останемся.
Ирония (ирония дружелюбная), которая только что приподнимала уголки его
рта, уступила место беспокойству. Беллорже откинулся на спинку стула, поднял
подбородок, вытянул губы.
- Вы хотели сказать...
Я ничего не хотела сказать - я воспользовалась удобным случаем. Я не
шевелилась и ожидала продолжения фразы, как ждут весеннего дождя после первой
упавшей капли.
- Вы хотели сказать, что мы не можем оставаться тем, что есть, и что
надо...
Здесь были бы уместны все назидательные глаголы, но я ему не подсказываю
ни одного. Благодарю покорно! С какой стати я буду ставить себя в смешное
положение? Пусть рискует сам. Он не решался. Однако он не решался также и
совершенно избежать прямого разговора и выдал мне похвальный лист.
- Боже мой, - глухо произнес он, - а я-то поначалу решил, что вы просто
суетитесь без толку! Да, признаюсь в этом... и признаюсь, что и до сих пор
опасаюсь, не творите ли вы добро ради времяпрепровождения. Что вами руководит?
Какая выгода...
- А вы, Паскаль, разве вы извлекаете какую-то выгоду?..
Паскаль улыбнулся. На этот раз уверенный в себе, он поднял руку прямо
вверх.
- А это? - твердо спросил он, указывая пальцем в потолок, в направлении
того места, где пребывают избранные.
Рука бесшумно упала на письменный стол. И Паскаль, позволивший
возобладать в себе священнику Беллорже, пустился в разглагольствования:
- Видите ли, за моей спиной двадцать веков веры, а за вашей каких-нибудь
двадцать лет мужества. Чего я хочу - быть может, недостаточно сильно, - я хорошо
знаю. Чего хотите вы - несомненно, гораздо сильнее меня, - вы не знаете.
Я растерялась. "Что ответить на это, Констанция? Может быть, ты ткнешь
пальцем в пол и скажешь: "А земля? А моя жизнь? В другую я не верю..." Может
быть, ты добавишь, что за неимением лучшего сама живешь жизнью других... на
худой конец, его жизнью... что согласна принять его вознесение на потолок как
часть программы и охотно помогла бы ему вскарабкаться туда и сорвать приз...
Ого! Ты увидишь, как он в ужасе подскочит и закричит, что благодати у него
достаточно, что ты возрождаешь специально для него искушение на горе "Ссылка на
евангельское предание об искушении Христа сатаной.". Если же ты, наоборот,
смолчишь, он подумает, что ты признаешься в немощи, более серьезной, чём та,
другая, и достойной его забот. Перед тобой окажется апостол, соблазненный
возможностью, которую ты ему предоставила. Он будет играть свою роль, а ты -
свою, которая заключается в том, чтобы всегда способствовать его движению вперед
(допинг!). Нацелившись очками прямо на меня, поглаживая руками край письменного
стрла, словно край кафедры, Паскаль продолжал:
- Не вы первая ищете пути к мирской святости. И ваше понимание этой
святости немногим отличается от нашего. Именно спасая других, легче всего
спасаешь себя. Но только вы трудитесь ради конечной цели, а мы - ради
бесконечной.
- Почему же вы в таком случае ухитряетесь делать так мало?
Паскалю явно не понравилось, что его прервали. Тем не менее я хватаю свои
подпорки и продолжаю, подчеркивая каждую фразу легкими ударами костыля по полу:
- Все вы, здоровые и уверенные в себе, как будто топчетесь на одном
месте. Какую пользу приносят вам ваше здоровье и уверенность?
Несмотря на множественное число, Паскаль должен был почувствовать себя
задетым. Подняв руку перед собой, как щит, он пробормотал классическое
извинение:
- Слабость человеческая...
Его остановила моя улыбка - самая злая из всех, какими я располагаю.
- Да, конечно, - признал он, - нынешнее поколение относится недоверчиво к
советам, не подкрепленным Примерами.
Ну вот, мы и у цели. Еще одно маленькое усилие. Немного того смирения,
именуемого христианским, которое делает смущение эффектным. Нос Паскаля
опустился согласно лучшим традициям жанра.
- Разумеется, - шепчет он, - я таким примером не являюсь.
И на том же дыхании.
- Именно это вы хотели сказать мне, не так ли? Я наклонила голову,
внезапно почувствовав себя обеспокоенной и сконфуженной. У меня уже не было
никакого желания насмехаться над Паскалем. А он не был ни подавлен, ни
оскорблен, ни даже пристыжен. Тщетно пыталась я его понять: "Ему произнести mea
culра "Грешен (лат.)" не труднее, чем почесаться. Это зуд благочестия". И тут же
возражала себе: "Вот ты брюзжишь, брюзжишь! Но ты никогда не сумеешь держаться
так легко и свободно, с такой елейной скромностью". Снова овладев собой,
Беллорже непринужденно сказал:
- Вы дрожите, Констанция! Хотите чашку горячего-горячего чая?
Я вернулась к обеду совершенно разбитая, с твердым намерением тотчас же
лечь. Но мне пришлось от него отказаться, когда я увидела, что Матильда гладит
белье соседки с нижнего этажа, которая недавно родила. Еще один из ее фортелей в
ответ на один из моих непоследовательных поступков! Я искала трудов и терний. Я
добрая душа. А Матильда просто добра. Воспользовавшись моим отсутствием, она
хотела было проделать эту работу тайком от меня.
- Оставь, тетя, это мое дело.
Матильда неохотно уступила мне место. - С таким плечом ты хочешь гладить?
Нет, серьезно, ты его видела, свое плечо? Прошу тебя, сходи на этих днях к
Ренего.
Не без труда сняв пальто, я устроилась перед столом, чтобы гладить сидя.
Злополучное плечо попыталось взбунтоваться. А я - врать:
- Простой ревматизм. Оно мне немножко мешает. Но не болит.
- Рассказывай басни! - буркнула Матильда. В этот момент я прикоснулась
пальцем к утюгу, чтобы узнать, достаточно ли он нагрелся.
- Он холодный, твой утюг! Как ты можешь гладить такой ледышкой?
Приложив уже всю ладонь, я повторила:
- Холодный-прехолодный. Нет тока.
Но легкое потрескивание и запах горелого напугали меня одновременно с
Матильдой.
- Ты в своем уме? - закричала она. Я тупо рассматривала свои пальцы со
сморщенной от ожога кожей. Я совершенно ничего не почувствовала.
За несколько дней до рождества два недоумевающих монтера пришли к нам
ставить телефон.
- Нечасто приходится делать отвод в комнату прислуги, - признался один из
них. - Что, очередная блажь вашей хозяйки?
К чему выводить его из заблуждения? Это должны были сделать мои костыли:
калек в прислуги не берут. Я бросилась к аппарату, чтобы прочитать свой номер на
белом кружочке в центре диска. Водомерная 70-67... Какое разочарование! Я корчу
рожу! Слово "Водомерная" ничего не подсказывало моему воображению. Я
чувствовала, что просто покрываюсь от него плесенью. Но вот мне на помощь пришла
мнемоника, и, прибегнув к классическому приему, я заменила название на
сокращенное обозначение: ВДМ. И у меня получилось: "Войдем". В новую жизнь, черт
побери! "Входите, входите, дамы, господа..." Напевая эту назойливую фразу, я
слала призывы во все стороны, сообщая свой пароль тем, кто мог им
воспользоваться: Сержу, Паскалю, мадемуазель Кальен. И даже Катрин, хотя та жила
через дорогу. Из трубки неизменно неслось: "Поздравляем с рождеством!" К этому
прибавлялись различные пожелания - вежливые, почтительные или буйные. Нуйи был
особенно болтлив. Он непременно хотел повести меня ужинать под рождество в
ночной ресторан и орал в трубку:
- Ну, пожалуйста! Заботу о твоих ногах я беру на себя.
Нелепое приглашение! Мне пришлось также отклонить предложение мадемуазель
Кальен, навязывавшей мне два пропуска (один для меня, второй для Клода) в
столовую Помощи инвалидам. Не надо! Я была еще и состоянии заплатить за крылышко
индейки и за свою долю праздничного пирога. К тому же у каждого свои праздники.
Зачем мне, неверующей, красть предлог для кутежа у церковного календаря?
Воздержавшись от праздничных подарков, я ничего не положила от имени
младенца Иисуса в ортопедический башмачок Клода и, поскольку рождество
приходилось на вторник, отпустила малыша с его матерью на елку, устроенную
муниципалитетом. Сама я в тот день не выходила из дому и употребила это время на
то, чтобы вдвоем с Матильдой сшить детские штанишки из черного бархата. В
прежние годы моя тетя отличалась некоторой набожностью, но на следующий день
после бомбежки категорически заявила, что никогда больше не станет молиться
богу, допустившему уничтожение всех ее родных.
- Ты могла бы хоть в кино сходить, - повторила она мне четыре или пять
раз. - Какую жалкую жизнь ты ведешь из-за меня.
По-моему, скорее это я отравляла жизнь Матильде. Моя собственная не была
скучной. Точнее - была, но уж не настолько. Притаившись в центре паутины, я
ждала. Я ждала своих мух.
В четверг двадцать седьмого декабря я дождалась первого результата.
Когда я открыла окно, Катрин крикнула мне через улицу:
- Гольдштейн вернулся. Он меня вызывает. Вы сможете пойти со мной к нему
сегодня в два часа?
К моему великому сожалению, я не могла. У нас было слишком много дел - к
концу года ротатор вертелся с полной нагрузкой, выполняя заказы коммерсантов,
спешивших разослать предложения своих услуг и новые прейскуранты. Матильда была
завалена работой. Мне пришлось отпустить Катрин одну. Вечером она взобралась к
нам, чтобы повидать меня.
- Все в порядке, Констанция! Дело на м
...Закладка в соц.сетях
