Жанр: Драма
Встань и иди
...ши за окном были такого
же синего цвета, как и пробитая лента пишущей машинки. Дождь по крыше и пальцы
Матильды на клавишах старого "ундервуда" мягко выстукивали минорные гаммы.
Каждые пятнадцать секунд раздавался звонок ограничителя. Унылый скрип оповещал о
возвращении каретки к упору, о который она ударялась почти без шума. И опять
слышалось неутомимое мягкое постукивание никелированных клавиш. Сорок пять слов,
четыре строчки, восемнадцать вдохов и выдохов в минуту. Раз навсегда
установленный ритм. Раз и навсегда установлены также потери скорости из-за
откашливаний - отметок времени в тишине - или из-за движений бедрами, когда
Матильда усаживается поудобнее на своей надувной подушке. Раз и навсегда
установлены даже две непременные опечатки на страницу и минута, отводимая
аккуратному стиранию ластиком через одну из дырочек в красной пластмассовой
трафаретке, любезно прилагаемой к товару поставщиком копирки.
А я считывала материал. Не люблю поднимать голову от работы, но молчание
тети начинало меня тревожить. Как правило, у болтливых людей молчание - признак
гнева. Неужели Люк после двух недель размышлений все-таки ей рассказал? Тем не
менее профиль Матильды оставался обычным: притворно суровый и деланноторжественный,
в стиле Людовика XIV, отягощенный пучком и бородавкой на веке;
уродливые, обвислые, как у разжиревших кроликов, складки на шее переходили в
бесформенную студенистую массу, втиснутую в корсаж. Как и всегда, масса эта
постепенно оседала на стуле и, казалось, плавилась, пока каждые пять минут
резкое движение плечами не поднимало ее, принуждая снова бороться с жиром,
утомлением и бедностью. Я подумала: "Милой старушке приходится слишком много
работать, чтобы меня прокормить". И со смутным ощущением вины опять принялась за
считку.
- Поверни-ка голову, я нарисую тебя в три четверти. Ах, правда, ведь он
же здесь, неизбежный Миландр! Я его уже больше не замечала. Покусывая свои
карандаши, он в сотый раз пытался нарисовать мой портрет. Если не говорить о
некоторых возможных вариантах, я, даже не глядя, хорошо представляла себе это
выдающееся произведение искусства: голова анемичного ангела с соломенными
волосами, розовыми губами типа "поцелуй меня, душечка" и синими
неправдоподобными зрачками, упавшими на бумагу, как мыльные пузыри в белый соус.
При мысли, что этот портрет просто выражает его характер, что он, сам того не
сознавая, смеет навязывать мне лицо, отвечающее его собственным жалким вкусам, я
почувствовала, как во мне проснулся демон доброго совета.
- Неужели же тебе совершенно нечего делать? Мне казалось, что ты получил
заказ.
Прежде чем ответить, Люк вытащил изо рта сначала два карандаша, потом
окурок.
- Заказ от книжного магазина с улицы дю Пон на почтовые открытки: сто
экземпляров "Поздравляем с рождеством" с непременными атрибутами - омелой,
остролистом и снегом! Тоже мне работа для художника!
- Тоже мне художник!
- Сегодня ты мила, как папаша Роко, - пробормотал Люк. - Кстати, твоего
любезного соседа что-то совсем не видно. Забился в свою нору. Даже занавеска в
окне не шевелится. У него кончились шпильки или его доконала неврастения?
- Оба они мастера на шпильки - что один, что другой! - заметила Матильда,
бросая на меня неодобрительный взгляд.
Я чуть было не ответила: "Я колю только ослов", но вовремя прикусила
язык, сохраняя во рту этот привкус скисшего молока, ласкового презрения, всегда
отравлявшего мои отношения с Люком. Меня бесили жалкие претензии этого бедняги,
неспособного на большие свершения и пренебрегающего малыми. Можно ли
отказываться от полезного дела, даже если оно не сулит славы, даже если вся
приносимая им слава состоит в том, что ты полезен в меру своих сил? Считываю же
я то, что печатает тетя! Хорошенькое занятие для человека со степенью бакалавра.
Ворча, я возвращаюсь к чтению. Слово за словом сверяю пять экземпляров
докторской диссертации, начиненной тяжеловесными специальными терминами: "При
рентгеноскопии обнаруживается легкое затемнение под ключицами. Налицо небольшой
фибирозный канал..." Нет, надо "фиброзный". "Затемнения в легких (маленькие
коверны)..." Нет, каверны. И так страница за страницей: пропущена запятая,
случайное повторение, переставлены слова, не та буква. Мой карандаш стоил не
меньше, чем карандаш Люка. Однако я не чувствовала себя униженной. По-прежнему
стучали дождь и тетин "ундервуд". Прошло два часа.
Без четверти двенадцать я чихнула. Как можно неприметнее: просто звук
"ч", произнесенный в нос и почти заглушенный носовым платком. Тем не менее
Матильда повернулась всей своей массой и, погрузив подбородок в многочисленные
складки на шее, подрагивая бородавкой на веке, долго меня рассматривала.
- Интересно, где это ты схватила насморк? Последние две недели ты все
время кашляешь!
Я пригнулась и сделалась совсем маленькой. Я ждала. Но тетя уже говорила
о другом:
- Люк, спустись за почтой. Сегодня утром консьержка к нам не поднималась.
Миландр, не угадавший в себе призвания мальчика на побегушках, не
заставил повторять просьбу и ушел, волоча свои плоскостопные ноги. Вздохнув,
Матильда протянула руку к деревянной чашке с булавками и скрепками.
- В прошлом месяце ты чувствовала себя куда лучше, - грустно говорила
она, аккуратно скрепляя экземпляры. - А теперь что-то не ладится. Да, да, я
прекрасно вижу, что-то не ладится. Ты... ты...
Широко раскрыв рот, она глотнула слово из пустоты и потом выплюнула его
вместе с брызгами слюны:
- Тебе скучно, девочка!
Второе издание: Миландр мне это уже говорил. Я нахмурилась. Если мне не
закатят сцену, то что-нибудь начнут предлагать. Что еще изобрела моя слишком
добрая тетя с ее мелочной, не знающей предела опекой?
- Я встретила нашу районную уполномоченную по социальному обеспечению. Мы
говорили о тебе. Ей так хотелось бы тебе помочь...
- Уволь меня от этого, пожалуйста!
Ухватившись за спинку стула, я разом поднялась на ноги. В подобных
случаях, когда я хотела положить, конец всякому обсуждению, у меня был только
один способ: прикинуться оскорбленной и удрать в свою комнату. Мое неодобрение
выражалось уже тем, как я волочила парализованную ногу, не скрывая своей
хромоты.
- Мадемуазель Кальен придет сегодня вечером, - поспешила добавить
Матильда.
Толкнув дверь, я была уже у себя, в комнатке, которую выбрала потому, что
она самая маленькая из наших трех комнат в мансарде - настоящая келья,
выложенная плитками морковного цвета, обмазанная ослепительно белой штукатуркой,
без всяких рамок, безделушек, двойных занавесок и печки, меблированная только
железной кроватью и шкафом из неполированного бука. Я с облегчением погрузилась
в эту пустоту, которая помогает мне отдохнуть от беспорядка общей комнаты, от
болтовни, от чрезмерной заботливости тети. Я подошла к окну и тыльной стороной
руки протерла запотевшее стекло. Неба уже совсем не было видно. Тучи опустились
на самые крыши, блестящие от стекающего с них дождя. Вдали, между домами улицы
Блан, едва угадывалась Марна: река из ваты текла к Парижу над рекой из ртути,
затопляя баржи и заглушая гудки. Невозможно разобрать, какое время показывают
ажурные башенные часы на церкви Сент-Аньес, растворившейся в тумане по другую
сторону набережной. Этот своеобразный компресс, под которым умирала осень, это
преходящее уничтожение пространства и времени подействовали на меня
успокаивающе, и на какое-то мгновение я почувствовала удовлетворение от того,
что живу, стою прямо, опрятная, одинокая, спрятавшаяся в свое платье.
Хлопнула дверь, и шаги Миландра разрушили очарование.
- Только одно письмо, - сказал Люк, - да и то по ошибке, адресованное
бедняге Марселю. Где Констанция?..
- Дуется.
Я вернулась в общую комнату (ту, что прозвала "первозданным хаосом").
Тетя освободила стол от бумаг, переложив их на комод, и поставила на клеенку
корзину с овощами. Я не выношу сидеть без дела и поэтому, вооружившись кухонным
ножом, схватила картофелину.
- Прочти его. Люк, - коротко попросила я.
- Не надо, - запротестовала Матильда. - Писем, адресованных мертвецам, не
читают. Я всегда сжигала письма, которые приходили на имя бабушки после ее
кончины.
Не выпуская тряпки из рук, она принялась разыгрывать дуэнью из трагедии.
Выбившаяся из пучка сальная прядь моталась с одного плеча на другое. Глубокие
вздохи поднимали и опускали огромную грудь, прозванную нами "авансценой" и
разделенную на две половины ручейком серебряной шейной цепочки. Люк в
нерешительности грыз ноготь большого пальца.
- Читай же, - невозмутимо повторила я, срезая со своей картофелины
толстую и широкую спираль кожуры.
Люк выбрал компромиссное решение и, положив письмо возле меня, шепнул
Матильде в виде извинения:
- Это письмо под копирку... Вчера я получил такое же.
Тетя нахмурилась и ушла за ножом для чистки картофеля, а потом за своим
незаменимым резиновым кругом, на котором она вынуждена сидеть из-за геморроя.
Усевшись, она буркнула:
- В конце концов дело твое... Но как ты чистишь! Послушай, не срезай так
помногу! Какие у тебя стали неловкие руки!
Смерив ее взглядом, я подумала: "А ведь у очищенной картофелины цвет ее
лица. А кожура, которую срезает она, прозрачна, как кожица около ее ногтей".
Потом я распечатала конверт, и из него выпал листок желтоватой бумаги - бланк
лицея Жан-Жака Руссо. Текст, размноженный на ротаторе, украшала подпись,
сведенная к росчерку в форме кнута. Письмо было кратким:
"Дорогой мосье!
С большим опозданием возобновляя прерванную войной традицию, мы
организуем во второе воскресенье ноября вечер встречи бывших учеников лицея. В
соответствии с нашим обычаем особо приглашаются лица, окончившие лицей десять
лет тому назад, то есть выпускники тридцать восьмого года. Воспользовавшись этой
встречей, мы также возобновим работу общества дружбы и выпуск его
ежеквартального бюллетеня. Очень рассчитываем на вас, и в ожидании..."
Коротким движением я скомкала письмо в кулаке. Моя рука нервно мяла
бумажный мячик "Жан-Жак Руссо"! То была пора, когда я, живая - вся живая, -
посещала курсы Севиньи. Пора плоских чернильниц, до краев наполненных
красновато-коричневой бурдой, черных лакированных пеналов (шедевр имитации
японских лаков), толкотни и беготни по переходам метро. Пора быстрых решений и
прекрасных иллюзий, итогом которых было признание, доверенное тетрадке в
клеенчатом переплете: "Обязательно стану летчицей".
- О чем письмо? - пробормотала Матильда, когда любопытство взяло у нее
верх над щепетильностью.
- Лицей приглашает Марселя на встречу выпускников.
- Бедняжечка!
Ну нет! Только без нытья! Поверх головы тети я обратилась к Миландру, как
в дни нашей юности:
- Ты пойдешь, Филин?
Люк пожал плечами. Я продолжала настаивать:
- Но ведь выпуск тридцать восьмого года - ваш выпуск... словом... твой.
- Да, - согласился он. - Ну и что из этого? Хотя, понимаешь, вечером
после устного экзамена по философии мы дали друг другу что-то вроде клятвы. Мы
поклялись прийти на этот юбилей, а потом собраться в "Дюпон-Латэне", в подземном
зале - знаешь, в том, с аквариумами - чтобы встретиться, моя дорогая, и об-менять-ся
о-пы-том! В восемнадцать лет обожают громкие фразы!
Я подняла руку, стараясь заставить его замолчать. Но Люк уже закусил
удила.
- Если говорить об опыте, то, надо признаться, мы его получили сполна.
Война, трупы, разрушенные города, плен, упущенные возможности, незаконченное
ученье, в большинстве случаев загубленное будущее... что за прелестные темы для
легкой беседы! Нет, право, не думаю, что все мы еще хотим рассказывать друг
другу о своих успехах. Даже те, кто чего-то добился в жизни, - два-три человека,
не больше, и то одному богу известно, как они это сумели! - даже они, и прежде
всего они, не придут исповедоваться, как им это удалось. К тому же мы забыли
друг друга, жизнь расшвыряла нас в разные стороны: я в какой-то мере поддерживал
знакомство с тремя-четырьмя парнями, которые, насколько мне известно, корпят в
конторе или продают зубную пасту. Да и само место не подходит для встречи: в
зале с рыбками теперь ресторан.
- Ну, это уже мелочи.
Меня удивил собственный голос. Но Люк, не обратив на него внимания,
продолжал громоздить одно на другое возражения, которые выдавали его страх -
вполне оправданный - послужить для своих бывших соучеников выгодным фоном. Я его
уже не слушала, Я напевала - про себя. И при этом машинально вырезала из
картофелины нечто вроде головы монаха, оставляя часть кожуры для капюшона и две
черные точки для зрачков. Но главное, я прикидывала. Задумано неплохо, не правда
ли? Неплохо. И только часы у соседа внизу, пробив двенадцать раз, вывели меня из
состояния оцепенения. Я увидела, что Люк наконец собирает свои рисовальные
принадлежности.
- Я убегаю, - сказал он, одним рывком запирая от пояса до воротника
застежку-"молнию" на своей ужасной куртке.
Истолковав мое молчание по-своему, он подошел ко мне ближе и положил на
мою руку свою грязную ладонь, от которой пахло льняным маслом.
- Ты в самом деле хочешь, чтобы я пошел на этот вечер?
Я ответила не сразу. Мои мысли были далеко. Привычным движением я
откинула волосы, потом тряхнула головой, как довольная дорогой лошадь. И наконец
без всякого перехода объявила:
- А вот я обязательно пойду.
3
Передо мной сидела мадемуазель Кальен, особа неопределенного возраста, в
черном костюме, перчатках, шляпке мышиного цвета, с портфелем из чешуйчатой
фибры под мышкой. Сидела в позе, свойственной людям, для которых
благотворительные визиты - профессия: довольствуясь самым краешком стула, только
касаясь его, уже готовая бежать к другому стулу, по другому адресу. Я говорю об
этом со знанием дела! Тот, кому выпало быть инвалидом, имеет возможность
повидать благотворителей всех сортов. Подобно тому как существует тип мясника
или молочницы, существует и общепринятый тип милосердной дамы.
Матильды нет - ее неожиданно вызвали по срочному делу к клиенту, - и
мадемуазель Кальен вот уже четверть часа изрекает избитые фразы утешений, журча,
словно ручеек с тепловатой, непригодной для питья водой. Я, как обычно, заняла
оборонительную позицию, уйдя в свою неблагодарность, и, не произнося ни слова,
вежливо киваю головой, снова и снова поражаясь тому, как жалость, тягостная даже
тогда, когда ее проявляют близкие люди, становится совершенно невыносимой, когда
ее не оправдывают дружба или родство.
- Значит, вы и в самом деле отказываетесь от моего кота? Но ведь кот -
идеальный компаньон для хронического больного: верный, малоподвижный,
привязчивый. Раньше этот кот жил у восьмидесятилетней старушки, больной раком,
которую мы вынуждены были отправить в приют для неизлечимых.
Кот восьмидесятилетней старухи и малоподвижный! Кот по мерке для
паралитика. Одним выстрелом убить трех зайцев: спасено котов - один, успокоено
неизлечимых больных - одна, щедро одарено Констанций - одна! Моя покровительница
продолжала настаивать:
- Очень красивый кот, знаете, очень нежный, очень чистоплотный и очень
хорошего здоровья...
Шутка достаточно затянулась. Наконец я открыла рот:
- Нет, благодарю вас. Будь ваш кот гадкий или паршивый, он еще мог бы
меня заинтересовать. Но на кота - совершенство легко найдется желающий. Он во
мне не нуждается.
Мадемуазель Кальен казалась сбитой с толку. "Он во мне не нуждается..."
Эта девчонка путает роли, испытывает натренированное терпение.
- Тогда, может быть, я принесу вам книги? У нас есть хорошие романы и
несколько отличных пособий для самообразования, которые были бы вам
небесполезны. Вы много читаете?
- Не очень. Четыре-пять книг в год. Это почти все, что стоит читать.
Современная литература занимается проблемами, которые кажутся мне или скучными,
или надуманными. Что касается трудов, предназначенных специально для инвалидов,
то я никогда не беру их в руки... Пускай любитель дынь читает "Маленький
садовод", а холодный сапожник - "Сапожное ремесло во Франции"... Но паралич не
профессия. И еще меньше любительское занятие, ручаюсь вам. Напоминания о моем
состоянии мне не нужны: я слишком хорошо помню о нем и без того.
Мадемуазель Кальен вздрагивает. Серые перчатки нервничают. Раздуваются
крылья учуявшего бунт носа. Но ведь твердость - не правда ли? - тоже может стать
одной из форм сочувствия.
- Вы себя знаете, но не принимаете. А между тем вам было бы легче...
Увы! Меткие ответы - мой худший порок.
- Конечно, легче. Но я не люблю того, что легко. И я спрашиваю себя:
почему от инвалидов и бедняков всегда требуют, чтобы они принимали свое
положение, а не забывали о нем?
- Принять себя - значит заслужить право быть собой.
- Велика заслуга поддакивать всему, что нас принижает!
- Не надо громких фраз.
К счастью, я сумела удержаться от резкости: "А вы увольте меня от фраз
банальных", - в конце концов эта особа желала мне добра и не заслужила такого
отношения. Мадемуазель Кальен, запыхавшись от долгой перепалки, к которой ее
отнюдь не подготовили вкрадчивые благословения и хныканье обычной ее клиентуры,
опустила веки с видом обескураженной святой. Готовясь уйти, она проверила, все
ли пуговицы застегнуты. Но деликатность удержала и ее тоже.
- Послушайте, дитя мое, меня послали сюда, чтобы вам помочь. По крайней
мере, я так полагала. Чудес мы не творим, но иногда облегчаем людям жизнь. Если
вам что-нибудь надо, скажите.
- Мне ничего не надо.
Смягчившись (несмотря на это "дитя мое"), испытывая некоторое смущение и
понимая, что совесть моя не совсем чиста, я постаралась сделать свой отказ менее
категоричным:
- Конечно, после смерти моего отца наше материальное положение
изменилось. Но тетя сумела достать пишущую машинку и ротатор, и они дают нам
средства к существованию. Кроме того, я получаю небольшое пособие по
инвалидности. Маленькая квартирная плата, немного изворотливости и скромный
рацион одиноких женщин...
Ответная реакция как нельзя лучше: моя посетительница уселась на стуле
более основательно. Наши улыбки встретились. "Хорошо, что я осталась", -
призналась одна. "О да! - говорила вторая. - Уйди вы на секунду раньше, моя
храбрая барышня, и ваше уважение было бы для меня потеряно. Поймите этот дрянной
характер, к которому совершенно не подступишься с вашими речами-отмычками. Чтобы
меня приручить, надо говорить со мной на моем языке". Вдруг мадемуазель Кальен
сощурила один глаз, словно прицеливаясь.
- Вы живете не одна. Не будьте чересчур бескорыстной.
Эта нескладеха попала в самую точку! Ничто и никогда не смущало мою душу
так, как самопожертвование Матильды. Явно воодушевленная своим успехом,
мадемуазель Кальен продолжала наступление.
- Я вам ничего не приношу, это решено. Но позвольте мне что-нибудь с
собой унести. Чуточку вашего доверия...
Как легко меня этим подкупить! Я почувствовала, что моя скованность
проходит. Поколебавшись с секунду, я бросилась в словесные хитросплетения так же
решительно, как раньше - в волны Марны:
- Пожалуйста! Так вот: единственный способ помочь мне - это указать, как
я могу еще оставаться сама собой.
Продолжительное молчание... Уполномоченная по социальной помощи
покачивала головой со взволнованным (или скептическим?) видом. А я по своей
гадкой привычке комментировала про себя ее поведение. В чем же дело? Что вас
удивляет, мадемуазель? Ведь вы так утомлены всем этим, так все знаете заранее,
вся эта болтология должна быть вам уже знакома. Наверное, она навязла у вас в
зубах еще тогда, когда вы были помоложе, когда ваше призвание служить людям еще
не заглушила рутина службы... Понимаю... Вас ошеломило, что подобные претензии
могли возникнуть у колченогой девицы, которой уже трудно обслуживать даже себя.
Но вспомните последние филантропические лозунги, рассчитанные на людей
обидчивых: "Дарующий всегда платит долг!" (немножко переборщили, верно?). Или:
"Благотворительность - только кружка для пожертвований". Или вот еще: "Помогите
тем, кто вам помогает!" - формула, которой руководствуюсь сейчас я сама.
- Я думаю, вы и без того помогаете своей тете, - наконец осторожно
произнесла мадемуазель Кальен, указывая подбородком на пишущую машинку.
Деликатный вызов: прежде всего, девочка моя, есть гражданский долг. "Куча
скучных дел", - как сказал юморист. К этому можно добавить: дел, которых, как
правило, к хватает, чтобы опустились руки даже у людей здоровых. Но, по мнению
Матильды, мой гражданский долг состоит в том, чтобы его вовсе не иметь: ведь я
инвалид, страдающий тяжелым физическим недугом. Ах, как бы все это выразить, не
впадая в назидательный, ханжеский или наивный тон - три ненавистных мне стиля?
Бывало, сетуя на то, что она называла "политикой каштана", директриса курсов
Севиньи жалобно вздыхала: "Нынешняя молодежь! Она стыдится своих добрых чувств,
выпускает колючки, иронизирует, делает вид, что насмехается над людьми и над
собой. Я теперь просто не знаю, как к ней подступиться. Но уж мадемуазель Кальен
наверняка знала, что не следует трогать скорлупу каштана до того, как она лопнет
сама.
- Я хорошо понимаю, что, ничего у вас не прося, я прошу слишком многого.
Извините меня за то, что я столь требовательна.
- Ну что вы! - простодушно ответила моя визитерша. Потом, изобразив на
лице кривую улыбку, призналась:
- По счастью, с этим приходится сталкиваться не каждый день.
Добрый знак. Она не напустила на себя ни важности, ни испуга, ни даже
таинственности, маскирующей неодобрение. Как неблагоразумно судить о человеке
слишком поспешно! Люди, которых вы считали бесцветными, обладают даром
хамелеона. Поняв, что я собой представляю, мадемуазель Кальен изменила выражение
лица, приладив новую маску - маску добродушия. Разумеется, добродушия
серьезного, но приправленного щепоткой иронии, которая делает эту серьезность
выносимой. Покачивая шляпкой, она шутливо философствовала:
- Вот вам и ваши добрые чувства! Они и чуть-чуть горьки... и чуть-чуть
навязчивы... и вдохновлены не столько любовью к ближнему, сколько любовью к
самому себе. Но в конце концов в наш век, который их не жалует, это единственный
способ добиться, чтобы они были приняты. Гордость выручает там, где святость уже
не поможет. Да, но вот и я сама уже говорю громкие фразы... В принципе я одобряю
все и даже готова предложить вам работу. Только...
Складка губ углубилась, растянулась до ушей. Ее "только" прозвучало
протяжно, как звук органа, - водопроводные трубы успели исполнить за это время
несколько тактов импровизации.
- Только, - повторила мадемуазель Кальен, - боюсь, что для начала я смогу
предложить вам всего лишь скучное и невыигрышное дело.
Еще бы! Тяжелый труд, не сулящий славы, наверняка сразу отобьет желание,
если оно несерьезно. Придумано неплохо. Мадемуазель Кальен продолжала:
- Всякие бумаги... Это вас не развлечет. В круг наших обязанностей входит
и канцелярская работа, которая отнимает у нас много сил, сокращая время,
отводимое посещениям на дому. Так, например, мне предстоит разослать воззвание к
щедрости коммерсантов. Пока отпечатаешь восковку, размножишь ее в пятистах
экземплярах, разложишь по конвертам... вот и половины рабочего дня как не
бывало! Если, в ожидании лучшего...
- Я согласна.
Надо было не дать ей времени опомниться. Не позволить ей совершить
оплошность - отслужить благодарственный молебен. Благодарность... благодарю
покорно! Мне достаточно и того, что она оказалась в положении поставщика,
явившегося предлагать услуги и уходящего уже в роли клиента.
- Я согласна. Доверьте мне это дело. Вам придется только оставить для
меня канцелярские принадлежности у консьержки. Через два дня письма будут
готовы.
Мадемуазель Кальен поднялась со стула. Прощаясь, она непроизвольно
протянула руку слишком высоко, как для благословения - видимо, такой жест уже
вошел у нее в привычку. Но она тут же спохватилась, опустила руку и обменялась
со мной корректным рукопожатием.
- Кстати, - добавила она, - я целыми днями в бегах. Но есть место и час,
где и когда вы можете меня наверняка застать. Это Центр социального обеспечения
Мэзон-Альфор, с десяти до одиннадцати утра. Он помещается в том же здании, что и
городская библиотека, вход со стороны сквера. До свидания, Констанция. Нет, нет,
не вставайте...
Но я уже встала, и мадемуазель Кальен не могла помешать мне проводить ее
до дверей.
Пять минут спустя в комнату ворвалась Матильда.
- Поздравляю. Я опоздала, но все хорошо. Мы с мадемуазель Кальен
столкнулись нос к носу на улице Гранд.
Что ты ей такого сказала? Во всяком случае, похоже, что ты ее совершенно
покорила. Как? Ты уходишь из дому? В такое время, одна! Это неблагоразумно, уже
смеркается.
Я накинула пальто и вынула свои палки из подставки для зонтов.
- Мне надо в лицей, и на сей раз я возьму такси, - ответила я ей без
дальнейших объяснений.
Я так торопилась, что на площадке чуть не сшибла седого карлика -
сухонького, с плоской головой, черными глазками величиной с пуговки от ботинок,
втиснутыми в узкие красные петли век. Мне удалось избежать столкновения, но я не
избежала противного скрипучего замечания папаши Роко:
- Ага, Шалунья отправляется в экспедицию. Береги свои лапки, дочка. Ты
сегодня премило выглядишь.
В тот вечер директора я не застала: он получил это назначение недавно и
теперь переезжал на свою новую квартиру. Отправиться в лицей на следующее утро я
не могла: Матильда выполняла срочный заказ. Мне удалось ускользнуть из дому
только около четырех. В лицее директор заставил меня прождать сорок минут, чтобы
в конце концов отослать к заведующему учебной частью, а тот, в свою очередь,
передал меня старому преподавателю, занимающемуся всем, что касается бывших
выпускников. К счастью, этот преподаватель еще помнил Марселя.
"Мальчик, позволивший себе на выпускном экзамене схватить тридцать шесть
по греческому языку!" Из-за этих тридцати шести он, несмотря на всю странность
моей просьбы, и не отказался сообщить мне адреса.
Всего одиннадцать. Одиннадцать из двадцати семи. К тому же это были
старые адреса, в больш
...Закладка в соц.сетях
