Жанр: Драма
Анатомия одного развода
...бюсто.
- А я-то наняла ее, уверенная, что она куда решительней, чем этот
адвокатишка Лере! - простонала Алина.
Консоли с пальмовыми листьями славят свою эпоху, как и потолок с
золоченой лепниной; места, где она
отвалилась, во времена республиканской бедности украсились лишь голыми
электрическими лампочками. Слева - три
высоких окна во двор. Справа - гипсовая Марианна, а чуть подальше - большие
стенные часы, идущие на две минуты
вперед по сравнению с часами Алины, накануне выверенными по первой
телепрограмме. Осталось всего человек пятьшесть
любопытных - они склонились над металлическими перилами, идущими вдоль
деревянной балюстрады, отделяющей
адвоката и прокурора от судей, которые, словно церковные каноники, восседают в
жестких дубовых креслах с высокими
спинками. Клиенты, чье дело рассматривали здесь перед этим, и их судьи уже
разошлись; весь клан Ребюсто уместился на
двух скамьях около окон. В затененной же половине не было никого; Луи даже не
соизволил явиться; и только лицемерный
мэтр Гранса обхаживал то председателя, который перелистывал дело, то помощницу -
полну даму с шиньоном,
занимавшуюся тем же, в то время как секретарь суда что-то бормотал словно про
себя. Но вот примчалась мэтр Гренд в
сопровождении кого-то из своих коллег и без обиняков сообщила о результатах
переговоров:
- Мсье Давермель ни о чем и слышать не хочет. Он мне сказал: Ги доверился
мне, разве я могу его предать? Что же
касается вашей жалобы, то эти претензии смехотворны: вот уже более двух лет
Агата саботирует встречи со мной. Алина
фантастическая нахалка. Я бы уже двадцать раз мог потащить ее в суд.
Все происходило быстрей быстрого. В стороне, примостившись на каком-то
сооружении вроде кафедры, помощник
прокурора - молодой человек, лишенный растительности, с большим кадыком, - даже
рта не раскрыл, даже ни разу не
повернул головы, сохраняя величественную позу скучающего римлянина. Мэтр Гренд,
гибкость мышления которой
значительно уступала гибкости стана, весьма живо обменялась малопонятными
замечаниями с мэтром Гранса,
расположившимся внизу, под тем местом, где сидел в кресле председатель, и нос
адвоката, таким образом, находился как
раз на уровне сооружения, которое на судебном жаргоне прозвали прилавком. Есть
ли возражения? Возражений нет?
Почему мэтр Гренд против? Когда приступим к существу дела? Алину сковало
чувство, что она здесь пришлая, чужеземка,
не знающая ни местного наречия, ни местных обычаев, она ощутила, как все
реальное тонет в словах и чернилах, ей
казалось странным, что она зависит от словесной битвы, в которой не может
принять участия.
Но председатель взмахом руки попросил тишины и дал слово истцу; мэтр
Гранса на этот раз без всяких заметок и
обычных адвокатских приемов, даже не сойдя со своего места, в тоне
непринужденной беседы приступил к краткому
изложению дела:
- Что может быть проще, господин председатель! Супруги разводятся, а
детей, не спросив их мнения, поручили
матери, даме весьма почтенной, конечно, но тут же поставившей себе целью
сокрушить авторитет отца. Двое старших -
мать им покровительствует, - несмотря на требования и жалобы отца, вскоре решили
не ходить к нему, но мы не будем их
осуждать. А младшие более эмоциональные, возмущаются тем, что отца постоянно
бранят и поносят, хотя он выполняет все
свои обязанности - регулярно встречается с детьми, платит алименты, добровольно
увеличил их сумму. И вот эти дети
страдают, у матери они на плохом счету, их вечно отчитывают за преданность отцу,
они замыкаются в себе, успокаиваются,
лишь когда приезжают к отцу, мечтают, чтобы эти встречи длились подольше, и в
конце концов требуют, чтоб опеку над
ними передали отцу. Это желание считают вполне обоснованным семь преподавателей,
врач-психиатр, председатель
Комитета общественного надзора. Что еще можно добавить? Отец вторично женился,
хорошо обеспечен, доходы его
возрастают. Намерения младших детей вполне определились, они естественны, на
детей не оказывается никакого давления.
Вы это сами могли констатировать, господин председатель...
Гранса церемонно поклонился, сел и слегка улыбнулся Председатель нагнулся
к помощнику справа и сказал: Да, я
принимал детей у себя в кабинете! Мэтр Гренд, вернувшаяся было на свое место,
обернулась и растерянно посмотрела на
него. Ауденция, которую дали детям, сама по себе не являлась секретной, но,
поскольку она не занесена в протокол, не
может фигурировать в деле. Однако сомнений нет: козырной туз бит, всякая
болтовня по поводу того, что мальчика
прибрали к рукам, теперь совершенно неуместна - ведь сам председатель убедился в
обратном. Остается одно: громить отца,
обрушиться на его недостойное поведение. Жаль, что одна из дочек сидит вместе с
матерью тут, в суде; не надо было
приводить ее, а как теперь заставить ее выйти? Мэтр Гренд встала, громко начала
свою речь, излагая претензии в желчном,
придирчивом тоне.
- Мы понимаем настоящую цену желания этих детей уйти из дома, детей,
посмевших притащить свою несчастную,
угнетенную жизнью мать сюда, в суд, господин председатель! И мы знаем также, что
оно должно было диктоваться
желанием другого, которыййтерпеливо добивался этого. Но я хочу поставить главный
вопрос: отбирая этих неблагодарных
детей у их безупречной матери - а о ней даже мой коллега не пожелал дурно
отозваться и имел на то основание, - кому же, я
вас спрашиваю, кому вы решитесь доверить их воспитание? Мсье Давермелю? Этому
закоренелому бабнику, пятьдесят, а
может, и сто раз обманывавшему свою жену, потребовавшему развода, чтобы жениться
на любовнице, которая, если вы
будете поддерживать необдуманные требования Розы, заменит детям родную мать,
видимо, чтобы передать свой опыт
девочке-подростку? Когда мы представляем себе, какую богемную жизнь, характерную
для среды художников, собирается
предложить своим детям этот безнравственный отец...
Именно этот момент безнравственный отец избрал дня своего появления: он
вошел, вежливо кивая по пути, на
цыпочках, но туфли его все равно поскрипывали. А мэгр Гренд продолжала свою
отповедь - такую длинную, такую
неистовую. Председатель слушал ее, барабаня пальцами по папке, немного наклонив
голову, оглядывая всех и все
примечая: преувеличенное возмущение на лице мэтра Гранса, откровенную усмешку
Луи, смущение Агаты, открывшиеся
от упоения рты мадам Ребюсто-матери и мадам Ребюсто-дочери, словно они вкушали
мед. Наконец мэтр Гренд высказала
свою полную уверенность в том, что суд не совершит серьезной ошибки и не заберет
юных Давермелей у матери, чтобы
передать мачехе, и не лишит их хорошего примера, заменив дурным, а разумную
материнскую требовательность -
легкомысленным отношением к воспитанию. Затем она потребовала оставить в силе
status quo"Существующее положение
(лат)." и еще раз сказала о некомпетентности. После чего села на свое место, и
все присутствующие очнулись, начали
шептаться, слышно стало, как заскрипела половица, защелкали замочки дамских
сумочек, кто-то шаркнул по полу. Мэтр
Гранса, которому по правилам уже не полагалось выступать, делая вид, что он
обращается к мэтру Гренд, громко, чтобы
было слышно во всем зале произнес:
- Сожалею, дорогой друг, что за недостатком аргументов вы сочли возможным
клеветать на отца в присутствии его
дочери и повторили те самые лживые сплетни, которые Роза и Ги не хотят больше
слушать...
- Протестую! - завопила мэтр Гренд, подскочив, как на пружинах.
Раздались три легких удара рукой по "прилавку".
- Я попрошу вас, мэтр! - сурово оборвал их председатель, не уточняя, к
кому именно он обращается.
Заседатели склонились друг к другу и принялись тихо переговариваться.
Послышался шелест бумаги. Палец дамы с
шиньоном уперся в какой-то абзац: видимо, она не возражала, но что-то дважды
пометила в тексте - документ, наверно, был
заранее подготовлен или списан с другого. В зале уже почти никого не осталось. У
металлических перил зевал какой-то
старик. Уходящий день отражался в шестидесяти окнах, время тянулось томительно,
за дверью, около которой маялся
дежурный, уже затихал обычный в суде гул. Минуты три мэтр Гранса шептался с
истцом, мэтр Гренд - с ответчицей и ее
свитой; оба клана были одержимы одной и той же надеждой.
- Мы, председатель суда, а также мэтр Гранса - адвокат Луи Давермеля и
мэтр Гренд - адвокат Алины Ребюсто...
Чтение судебного постановления началось без предупреждения. Все
обратились в слух. Председатель читал очень
торопливо, и чем дальше, тем невнятней. Иногда он останавливался, чтобы что-то
подправить в тексте, затем продолжал,
все ускоряя темп. И вот чтение превратилось в сплошное жужжание, в котором
местами повторялось: принимая во
внимание, что, и каждая из сторон пыталась /смотреть свою победу в благоприятном
для себя аргументе, который тут же
ускользал от них, как при радиопомехах. Вдруг прозвучала фраза, намеренно громко
произнесенная, чтоб ее все заметили:
- О КОМПЕТЕНЦИИ. Принимая во внимание, что органом, наиболее
компетентным, является высшая судебная
инстанция, мы тем не менее ввиду неотложности вопроса позволяем себе вынести
решение...
Первое поражение мэтра Гренд! И сразу следует второе:
- ОБ ОПЕКЕ ДЕТЕЙ. Принимая во внимание, что Роза проявила достаточную
рассудительность и обосновала свои
намерения; принимая во внимание, что Ги нельзя разлучать с сестрой, чувства
которой он разделяет, следует обоих
доверить попечению их отца не в силу какого-либо неблаговидного поступка со
стороны мадам Ребюсто, а по причине ее
беспомощности как воспитателя...
Несомненно, это смягчение в конце было сделано по настоянию дамы с
шиньоном. Мэтр Гранса легонько толкнул
логтем своего клиента. Клан Ребюсто походил на учеников Христа, оставшихся
верными ему и после снятия с креста. Мэтр
Гренд с обиженным видом собирала бумаги, запихивая их в свой портфель. Помощник
прокурора на кафедре делал то же
самое. Только секретарь суда все еще поскрипывал пером. Традиционная формула
завершала постановление.
- УЧИТЫВАЯ УКАЗАННЫЕ МОТИВЫ, считаем себя вправе вынести следующее
решение: с настоящего времени
опека Розы и Ги доверяется их отцу, Луи Давермелю; оговаривается, что мадам
Ребюсто вправе посещать детей или брать
их к себе во второе и четвертое воскресенье каждого месяца...
Обмен! Права, которые имел прежде Луи, теперь получила Алина, и наоборот.
Документ также гласил, что
настоящее постановление утратит силу, если Луи Давермель не вступит в свои
юридические права и не осуществит их на
деле в течение месяца, начиная с сегодняшнего дня. Постановление заканчивалось
витиеватой юридической казуистикой:
Подлежит исполнению, согласно букве постановления, невзирая на апелляцию и даже
до регистрации, ввиду срочности.
Те, кто сидел около окна, проиграли; те, кто находились рядом с часами,
выиграли. Мантии повернули и поплыли
через маленькую дверь, расположенную за кафедрой.
- Ах, какой стыд! Сколько же им заплатили? - шипит Алина, а мэтр Гренд,
увлекая ее, приговаривает:
- Так ведь это только предварительное решение, мы будем апеллировать.
Победитель прошел совсем близко, под убийственными взглядами побежденных.
Он в нерешительности замедлил
шаг.
- Да ну иди же! - воскликнул Гранса, потянув за рукав. - Что бы ты сейчас
ни сказал, только подольешь масла в
огонь. - Пройдя еще несколько шагов, добавил: - Кстати, не забудь отправить мне
чек. - Еще через тридцать шагов он
стукнул себя по лбу: - Только сейчас вспомнил! Четвертое воскресенье ведь
послезавтра двадцать третьего июня. Конечно,
детям это малоприятно, но им крайне необходимо пойти на свидание к матери.
Проследи за этим! Если дети не появятся у
нее, то для судебной апелляции и решения вопроса в целом у Алины будет лишний
козырь против нас.
- Значит, никогда это не кончится! - вырвалось Луи.
22 июня 1968
Ее стесняло не то, что она сидела нагая на краю кровати наедине с нагим
волосатым мужчиной - у него колючий
подбородок, серые с металлическим отливом глаза. После любовных ласк бывает
такое состояние благодати, когда тело как
бы превращается в изваяние, нагота становится гораздо целомудреннее и
пристойнее, чем нетерпеливость жестов при
раздевании. Даже сама эта комната, отличающаяся строгой изысканностью - с
ковром, с двойными занавесями, с не
пропускающими звуков стенами, - казалась Агате более невинной, чем номера в
случайных гостиницах, где она бывала
некогда с Марком, который так старался заполнить у портье листок только на себя;
надо сказать, он не давал ей повода
сожалеть об этих мелких злоупотреблениях девичьим доверием, даже когда впопыхах,
быстро и опасливо они бросались на
диван - на диван Ги, если случалось, что никого не было дома. Ужасно то, в чем
ей сейчас признался Эдмон, то, что он
только что ей сказал. В такой момент.
- Если мама узнает, она просто с ума сойдет! - сказала Агата.
Да, ужасно, что она, Агата, в сущности, повторяет опыт Одили. Причем с
тем пылом, который обычно затмевает
первое увлечение. Нет, тут ни с чем сравнивать не приходится; ведь до сих пор,
чтобы выдержать родительские распри,
чтобы укрыться от их ссор, чтобы иметь хоть кусочек личной жизни, у Леона был
стадион, у Розы - книги, у Агаты -
мальчики. Но то, что происходит теперь, много серьезней.
- Да ну, - говорит Эдмон, - твоя мать сумеет тебя понять как надо. Ведь и
она прошла через это.
- Тем более она сочтет это недопустимым, - говорит Агата. - В течение
многих лет у нее в личной жизни большие
неурядицы. А я собираюсь еще добавить.
Широкая ладонь Эдмона - на пальце у него сверкает перстень с квадратной
печаткой - берет Агату за плечо,
опрокидывает ее навзничь, и восемьдесят килограммов обрушиваются на ее
пятьдесят. Но на этот раз волосатый малый,
знающий свою власть над ней, использовал свой вес лишь для того, чтобы удобнее
слушать.
- Говорят, что я за мать заступаюсь, - шепчет ей Агата, - но я начинаю
понимать и отца!
Эдмон приподнялся, оперся на локти, сжал ладонями ее маленькие груди.
- Все еще может наладиться, - говорит он.
Но ее странные глаза, не голубые, не фиолетовые, потемнели, рот
полуоткрылся, обнажив мелкие, хищные зубки, и
Агата восклицает:
- Только ничего не налаживай! Нам и так хорошо. Теперь потемнели серые
глаза Эдмона. Сказать мужчине, что не
желаешь выходить за него замуж, даже если он сам этого не слишком хочет, даже
если он сам не може на это пойти, -
значит, его растревожить. Агата вывернулась, протянула длинную белую руку,
подцепила лифчик и прошептала,
застегиваясь:
- Я же не говорю, что не хочу с тобой жить. Но когда любовь скрепляют
штампом на документе, я знаю, что это
дает.
23 июня 1968
Роза и Ги в ожидании чувствовали себя неспокойно. Перед тем как
отправиться голосовать, отец сказал твердо:
Будьте с мамой милы - мы должны теперь вести себя с ней так, как ей надо было
раньше вести себя с нами! Но Роза, еще
накануне переехавшая в Ножан, не удержалась и сказала: Это совсем как в пингпонге:
когда стороны меняются местами,
игра продолжается, а вот мячиком всегда служим мы. Она уже принарядилась и,
посматривая на большую стрелку
электрочасов, приближавшуюся к цифре IX, громко считала:
- ...семь, шесть, пять, четыре, три, два, один, ноль!
- Стоп! - крикнул Ги и нажал на кнопку переговорного устройства, так как
раздались два звонка.
В трубке послышалось какое-то кудахтанье, за которое их мать и получила
свою кличку, а затем жесткая фраза,
посланная в пространство тому, кто услышит:
- У вас осталось всего две минуты, отправляйте ко мне детей.
- Мигом, ребята! - крикнула сверху Одиль. - Там еще какая-то машина
остановилась, и в ней кто-то сидит.
Наверняка судебный исполнитель.
Был ли это судебный исполнитель или просто услужливый сосед,
завербованный в качестве свидетеля, но он уже
удрал, не дождавшись. Встреча была ледяной, причем самое неприятное, что лед
этот начал таять. Розу и Ги целовали по
другую сторону садовой решетки, как сироток на кладбище: мать и бабушка молчали,
только плакали. Детей усадили в
машину на заднее сиденье. Мать внимательно следила за ними в зеркальце заднего
вида, и только когда машина
остановилась перед бензоколонкой, где она ее обычно заправляла, чтобы долить
двадцать литров бензина, Алина
прошептала, поднимая ветровое стекло:
- Вот видите, вам все-таки надо встречаться со мной. Муж может бросить
свою жену, но ребенок не может бросать
мать.
- Алина! - шепнула бабушка Ребюсто. - Ведь это не по их вине.
Автомобиль проехал мимо школы, перед которой пестрели предвыборные
плакаты, и остановился около магазина
скобяных товаров, куда Алина зашла купить скребок для пола. Она вышла оттуда
вместе с мадам Голон, и та,
остановившись на пороге, принялась разглядывать сидящих в машине, пока Алина
забежала в колбасную; хозяйка
колбасной была занята, но все же, вытянув шею, тоже подошла к витрине. И
наконец, уже в самом доме, проходя мимо
комнаты привратницы, Роза окончательно убедилась, что мать посвятила в свои дела
четырех или пятерых человек,
имевших весьма расплывчатое представление о праве на встречи с детьми, в
надежде, что они будут потом говорить: Ну
разве я не права была, мадам? Ей уже вернули деток. Я сама их видела сегодня
утром с матерью.
- Вот вы и снова у нас, мадемуазель Роза! - сказала привратница.
- Только два раза в месяц, - ответила Роза, - так же, как прежде бывала у
папы.
Алина, стараясь сдержаться, быстро прошла к лифту. По ее скупым жестам,
как и раньше по ее слезам, Роза поняла,
что мать даже в ярости продолжала любить своего бывшего мужа, связанного теперь
другой узами, - в этом Роза не могла
сомневаться. Она не сомневалась и в том, что мать продолжала любить свою дочь,
хотя эта дочь не оказала ей
предпочтения. Когда родители разводятся, разве дети виноваты, что они вынуждены
участвовать в разводе? Разрываясь
между двумя привязанностями, разве не вынуждены они огорчать одного, чтобы
сохранить другого? Агата сделала свой
выбор. Все равно ведь будешь виновата, так лучше уж следовать собственному
выбору, надеясь, что в будущем тебе не
придется стать перед подобной дилеммой. Когда они вышли из лифта, Роза, не
совладав с собой, бросилась матери на шею,
и Алина разрыдалась.
И тут же Алина стала прикидывать, строить планы.
Еще не все пропало. На чем же основывалось это хоть и предварительное, но
такое скандальное решение? Якобы на
желании самих детей, высказанном этому судье-женоненавистнику, которого во время
апелляции, возможно, заменит
другой, менее пристрастный и придерживающийся буквы закона. Достаточно одного
доказательства, подрывающего этот
якобы добровольно сделанный детьми выбор, чтобы все поставить под сомнение; к
примеру, несколько строчек, где дети
заявляли бы, что очень любят маму, очень любят папу и не могли отказать ему,
когда он предложил им переписать письма,
которые он составил. Один из родителей науськивает детей на другого - ну не
война ли это? Надо будет еще решить эту
проблему с комнатами. Старшие ее союзники проявили себя настоящими эгоистами,
из-за них Алине придется пренебречь
своими интересами и удовольствоваться диваном в гости ной, а собственную комнату
разделить на две каморки благо два
окна позволяют это сделать. Но и этого может оказаться мало: необходимо
обласкать Ги, привязать к себе Розу. Алина
всегда стремилась прежде всего угодить старшим, получше устроить их, хотя они
все больше отходят от семьи, тогда как
для матери предметом самых нежных забот должны быть именно младшие, которые
долго еще будут от нее зависеть. Их и
надо вновь привлечь к себе и суметь удержать... Но как? Как? Если вам не хватает
жилья. Если вам не хватает денег. Если
вам не хватает законов, доказывающих вашу правоту И не хватает хладнокровия. А
все потому, что не хватает счастья,
самого обычного, самого необходимого, власть матери, вскормившей своих детей, а
это такая сила которую редко может
победить постель.
Агаты дома не было: она провалила экзамен - еще одно огорчение! - и
решила утешиться, отправившие
праздновать первый университетский успех Леона; отмечалось это в доме у Соланж;
она тоже сдала экзамен и была
принята. Впрочем, они могли бы все это отпраздновать и у Алины, которая очень
радовалась, что Леон избрал отвергнутую
его отцом карьеру фармацевта, видя в этом какую-то замаскированную обиду для
Луи. Отсутствие старших давало большой
простор младшим. По крайней мере так казалось. Но Роза и Ги были не в своей
тарелке. Они неприкаянно бродили по
комнатами - и впрямь пришли в гости, уже совсем позабыв обо всех своих делах,
без особой охоты к ним вернуться.
Платьице Розы, костюм Ги делали их тут совсем чужими. Роза на минутку забежала к
себе в комнату, заметила, что ее
книги, безделушки, одежда - за исключением того, что присвоила себе Агата, -
были в беспорядке сброшены в большую
коробку; девочка вернулась в гостиную, не выразив никакого протеста.
- Послушай, приласкай их, чем-нибудь позабавь, не оставляй одних! А я
займусь остальным, - шепнула на ухо
дочери растерянная бабушка Ребюсто.
Но Роза и Ги уселись у края стола, решив поиграть в слова. Алина присела
к ним, дети молчали, и она включилась в
игру, упорно ища почву для сближения хоть в какой-нибудь фразе.
- Ну вот, смотрите-ка: ВОЗВРАЩЕНИЕ - а ты не догадалась? - спросил Ги.
- Да нет, догадалась, - ответила Алина, - и если ты выбрал именно это
слово, а не другое, поняла, что и ты думаешь
о том же.
Намек был ясен, он сопровождался нежными словами, знаками внимания: Ну,
мои дорогие, чем мы полакомимся?
Может, запеканкой с черносливом? И так как Ги любил икру кефали, а Роза обожала
кровяную колбасу, это странное меню
было принято и заказано бабушке, которая тут же специально отправилась за
покупками, несмотря на больные ноги. Роза и
Ги начали понемногу смягчаться и с раскаянием поглядывали друг на друга, но
сразу после кофе началось великое
стенание: Ну скажите откровенно, мои дорогие, разве вам так плохо дома, У мамы?
Вы поняли, как огорчили меня?
Неужели вы на самом деле решили уйти от меня - ведь у меня нет никого, кроме
вас, уйти к отцу, где вы будете мешать его
новой семье? Я столько лет о вас заботилась, а теперь потеряю вас обоих? И
пошло: когда она рожала Розу, пришлось
накладывать щипцы; Ги, когда был малышом, любил соски только фирмы "Гигоз", у
него был какой-то бесконечный
коклюш, столько пришлось провести бессонных ночей, а операции - она была
совершенно изнурена родами, но все
доставляло мне радость, раз у меня были вы, а вот ваш папочка, не буду его
осуждать, да вы сами об этом прекрасно знаете,
проводил время в свое удовольствие. И наша прекрасная семья распалась. И нет уже
нашего чудесного дома. И кончилась
счастливая жизнь, все это правда, но разве я в этом виновата? А ваше
необдуманное бегство? Пять дней я жила в таком
страхе! А этот чудовищный процесс, который затеян от вашего имени и о котором вы
уже сожалеете!
Да, они сожалели, но не о своем отъезде, а об этих последствиях, этой
тоске, потоке слез, который становился все
сильнее, захватил бабушку, и теперь они обе утопали в слезах. Роза однажды
слышала, как отец ответил Одили,
посоветовавшей ему откровенно поговорить с Алиной: Это с ней-то? Нет, я не
смогу. Ты не знаешь всей силы
дакриореи"Обильное слезотечение". Роза поискала это слово в словаре и сочла отца
жестоким. Говорят, кто легко проливает
слезы, тот недолго страдает. Но все же страдает. И чтобы прекратить этот поток,
чтобы не испытывать к себе отвращения,
ибо вы - причина слез, вы готовы растаять, утешить, согласиться с чем угодно.
- Если бы тут был ваш отец, он понял бы, что убивает меня.
Алина закрыла лицо руками, начала икать, но сквозь пальцы все же
подглядывала на Розу и Ги.
- Только вы могли бы убедить его...
Убедить - но в чем? Роза приметила в шелку меж указательным и средним
пальцами блестящий взгляд,
исподтишка устремленный на нее. Алина сочла, что дочь уже сдалась и настал
подходящий момент.
- Впрочем, лучше написать несколько слов... Я уже об этом не раз думала.
На маленьком столике лежат фломастер и школьная тетрадка со спиральной
проволочкой; в тетрадке проставляли
очки, играя в слова. Глаза у Алины были еще красны от слез, но она настрочила
что-то и протянула тетрадку Розе:
- Вот что я предлагаю... Вы перепишите это, и оба потом подпишетесь.
Ги, который стоял за спиной у сестры, уже успел прочитать написанное.
Искоса посмотрел на мать. Но Роза ни на
кого не смотрела, опустила голову и углубилась в чтение, поставив на стол локти,
словно усердно изучала что-то, лицо ее
оставалось непроницаемым. Это замкнутое лицо одержимая надеждой Алина не узнала.
Бабушка Ребюсто с нескрываемым
ужасом смотрела то на дочь, то на внучку.
- Дай мне минут пять, - медленно произнесла Роза. - Нам с Ги надо
подумать.
Не спеша она направилась в свою прежнюю комнату, вошла туда очень
спокойно, захватив с собой тетрадь,
фломастер, потом позвала Ги, ничего не разъясняя ему, и закрыла дверь. Алина
была удивлена, что ей не ответили сразу, но
не осмелилась следовать за Розой.
Но уже там, за дверью, Роза собралась с мыслями и стала непримиримой.
- Ты, конечно, не станешь это подписывать? - взволновался Ги.
- А ты как думал! - ответила Роза со странной улыбкой, грустной и вместе
с тем твердой.
Был лишь один выход, наиболее радикальный, но и самый неприятный; однако
не разрешить этой проблемы сразу
значило при каждой встрече снова сталкиваться со слезами, всевозможными
уловками, с нажимом. Когда нормальной
семьи нет, надо уметь вести себя с должной твердостью, делать так, как никогда
не позволила бы себе, если бы отец и мать
сами не были главной причиной этого ужасного раскола. Роза вырвала из тетради
листок, сложила его вчетверо, потом в
восемь раз и сунула глубоко в вырез платья, за лифчик. Затем она вырвала другой,
чистый, свернула его в трубку и при
помощи зажигалки Агаты, любившей иногда покурить, подожгла бумажку.
Именно этот крохотный, осыпающийся факел увидела Алина, внезапно
толкнувшая дверь: больше дожидаться ей
было невмоготу. Наполовину
...Закладка в соц.сетях
