Жанр: Драма
Анатомия одного развода
... А если он
ничего не предпримет, то как это истолкуют?
Когда беглец явится на улицу Вано, его примут с распростертыми объятиями,
осмотрят и с упреком скажут: Малыш-то
совершенно здоров. Значит, ты, Леон, об этом знал? Мать тоже будет недовольна: Я
на тебя понадеялась, а ты дал ему
удрать. Уверена, ты это сделал нарочно! Каждая сторона будет считать его
сообщником противника, а ведь он ничей не
сообщник - нет и нет! К счастью, надо проехать двенадцать станций по Первой
линии, сделать пересадку на площади
Согласия, потом еще четыре остановки, и только тогда Ги доберется до станции
"Севр-Бабилон" - таким образом, Леону
хватит времени подумать и позвонить, чтобы на улице Вано все знали, как глубоко
он сожалеет, что не смог прийти вместе
с сестрами - он уже давно должен был бы позвонить.
Взволнованный, он набрал номер, ошибся, опять набрал. А вдруг там все
куда-нибудь ушли - что тогда будет
делать Ги? Подумал ли Ги о том, что это нехорошо: вчера ни словом не возразить
матери, не отпустившей его, а сегодня
взять и удрать? Не станет ли Ги болтать, что его заперли? Прелестный
разговорчик, и, надо думать, не последний, раз они
уже не одна семья, а два лагеря.
- Алло, папа, ты?
Вот хорошо, трубку взял он. Леон несколько раз кашлянул и проговорил
хриплым голосом:
- Алло, папа... Хочу предупредить тебя: побудь дома. Мамы сейчас нет, а
Ги этим воспользовался и убежал.
На другом конце провода ответили вопросом, на который был тут же дан
ответ:
- А почему ты считаешь, что я должен был ему помешать? Он оказался
здоров, к тому же сейчас рассуждать об
этом поздно. Пока!
Итак, никто не предан. Леон обеспечил себе поддержку справа, теперь нужно
обеспечить слева. Он начал
перелистывать алфавитную телефонную книжку, где записаны номера телефонов
семейного клана, не мог сразу решить, как
звонить Габриэлю - по домашнему или служебному, - затем отбросил номер с
индексом "Прованс" (видимо, телефон банка)
и, набрав другой с индексом "Вожирар", как раз попал на своего крестного:
- Говорит Леон. Можно попросить маму? Десять секунд - и она у трубки;
разумеется, не дожидаясь объяснения,
уже встревоженно кудахчет:
- Что случилось? С кем-нибудь плохо? Ну говори скорей!
- Ничего серьезного, - ответил Леон. - Я задремал, а проснувшись,
заметил, что Ги сбежал. Можешь догадаться
куда.
Она в ужасе. Измученно бормочет:
- Боже мой! Твой отец скажет, что Ги совсем здоров, что это я его
упрятала.
Но Леон, перейдя с фальцета на бас, предложил:
- Хочешь, попробую все уладить? Скажу сейчас папе, что я сам решил
отпустить Ги, потому что он почувствовал
себя лучше.
И он положил трубку: хороший сын, добрый брат, легко добившийся одобрения
обеих сторон.
11 апреля 1966
То же время
Вернувшись в. столовую, где гости спустя три часа после начала обеда
только еще перешли к кофе, Алина, раньше
отказавшаяся от коньяка, вдруг на ходу схватила рюмку Габриеля и залпом осушила
ее. Телефонный аппарат находился
рядом с дверью, и все присутствующие могли слышать и понять, что произошло.
Однако никто у нее ничего не спросил,
только Габриель бросил испытующий взгляд, но ответа не получил. Алина уже давно
усвоила: молчание рождает
сочувствие! Проказы Луи стали известны ее друзьям еще задолго до того, как она
об этом узнала, и, конечно, они весьма
подробно смаковали их, равно как и другие такие же новости, сидя за рюмкой
ликера. Наверняка даже пари держали:
Разведется или не разведется? Но ни одна из этих трех сорокалетних пар - Дюмоны,
Бринге, Тулу, - ни один из мужей и, что
еще хуже, ни одна из жен, которым, как и Алине, мужья, наверно, изменяют, ни
разу ее не предостерегли. Тем более что лет
двенадцать тому назад, меж появлением на свет Розы и Ги, в то время, когда Луи
уже не проявлял к своей жене пылкого
интереса, его проявил один из здесь присутствующих, Альбер Бринге. Безуспешно.
Впрочем, алчущих молодых людей
всегда хватало с избытком, а отвислые щеки Бринге Алину не соблазнили; но самое
забавное было в том, что как-то раз
Алина позволила себе несколько поцелуев в такси с каким-то торопливым студентом
и даже пообещала прийти на свидание,
однако слова не сдержала, так как ей самой показалось это предательством! Такой
щепетильности Луи, конечно, не
заслужил.
Сев на свое место, Алина застыла. Вокруг была обычная невнятица,
бессвязная беседа, звон рюмок, кольца дыма -
ничего примечательного. И вдруг ей захотелось, отбросив всякое стеснение,
выяснить все. Кто в этих трех семьях кого
любил? Кто кого обманывал? Дюмон - тот спит со своей секретаршей, это все знают.
А Тулу, Бринге и эти двое молодых
холостяков, приглашенных для украшения общества, да и сам Габриэль, вдовец из
вдовцов, но, облеченный властью и
окруженный хорошенькими машинистками в "Лионском кредите", - сколько лжи
источают они за день? Все знают, сколько
воды тратит семья, сколько газа и электричества уходит в доме. Известно, сколько
конфет выдает на улице автомат. Каждый
раз, когда мужчина занят любовью, нужно регистрировать это с помощью счетчика.
Тогда останется только снять
показания. И будет ясно, как следует держаться. Но вот справа от Алины кто-то
спросил:
- Вы давно не видели Гертруду, вашу коллегу?
- Давно, - отвечает Лаура Тулу, почтовая служащая. - Она уехала в Брест.
Но я встретила ее мужа - как будто он
перестал на нее злиться.
То, что на свете есть женщины, сами бросающие мужей, как-то утешало. И
все же Алина не смогла удержаться и
вмешалась.
- Чересчур великодушен, - сказала она. - Вот Луи покинул меня, но,
клянусь, я еще с ним поквитаюсь.
Почему же они все так смутились? Есть две категории покинутых жен: те,
которые прощают (их считают
дурехами), и те, которые доставляют неприятности (таких обзывают негодяйками).
Чтобы сохранить уважение к себе,
лучше принадлежать ко второй группе.
- Вот вы наконец и свободны! - роняет Лаура.
- Это, пожалуй, не так уж и плохо, - ответила Алина. - Но будем
откровенны, у меня нет шансов начать жизнь
скачала. Мужчины, которые могли бы примириться с тем, что от меня осталось, не
соблазняют меня. У меня нет никакой
профессии, нет иных средств к жизни, кроме алиментов, а они могут обеспечить
лишь самое нищенское существование. Так
что мне ликовать не приходится.
Казалось бы, для присутствующих, с которыми могло бы случиться то же, что
и с ней, такая беседа должна быть
невыносимой. Но нет! Автомобильная авария, уход мужа - все это бывает только с
другими, а раз сама пострадавшая
толкует о своей беде, вежливость никому рта не закроет. И пошло! За три минуты
все эти женатые люди обсудили вопрос со
всех сторон; эти великодушные, свободомыслящие, как будто чистосердечные - не
будем дальше перечислять их
достоинства - болтали, лишь бы показать себя, но не верили ни одному своему
слову. Один из холостяков, Самюэль, бросил
фразу о праве на счастье. Анна Дюмон, уверенная в том, что такое право у нее
есть, поддержала его, глядя с симпатией на
Алину и не веря, что счастье одного приносит несчастье другому - ведь он же
становится свободным. Свобода, не так ли? О
святая свобода! Смахивающая на двуликого Януса Венера, которой не возбраняется
стать Юноной! Другой холостяк, Марк,
разбередил всех еще больше, вкрадчиво заметив, что развода в конце концов вовсе
могло и не быть, если бы не сам брак,
который представляет собой не что иное, как узаконенное сожительство, если бы не
семья, ячейка буржуазного общества...
Да и Габриель тоже вмешался в эту дискуссию, загорелся, со страстью защищал
семью, говорил, что сексуальная функция
может быть легко отделена от функции воспроизводства, но семья не свободна от
функции воспитания; что потребность в
общей территории для всех живых существ, этого жизненного пространства, на
которое никто не может покушаться,
создает частную собственность и социализм; что семья тоже необходима на тот
период, когда воспитываются дети, что
время это не укорачивается, а удлиняется; что в момент, когда специалисты
подчеркивают, как важно узнать друг друга,
понять, в чем состоит разногласие и в чем равновесие между родителями и детьми,
было бы самоубийством стараться
разрушить то, что продиктовано самой природой, лишь потому, что такова же
практика буржуазной системы. А свободное
дыхание, дорогие дамы, оно, по-вашему, тоже буржуазно? Все это было правильно,
но абстрактно и в качестве
соболезнования звучало даже смешно. Алина перестала слушать. Она была уже вне
мира семейных людей, твердящих себе,
что все, конечно, непрочно, но они пока уцелели и являются превосходным
исключением из общего правила.
- Кстати, вы слышали, что малышка Дену выходит замуж?
От черного к белому. От пепла к пламени. Двинемся-ка в обратном
направлении. Алина углубилась в свои мысли.
Надо внимательней последить за Ги. Без сомнения, наказать его за побег. Но как?
Надо его и побаловать тоже. Но чем?
Надо, наконец, научиться лучше бороться за себя. Кажется, Эмма говорила о клубе
разведенных жен "Агарь"? Адвокат Лере
слишком мягок. Ничуть не лучше ее отца, который сказал ей, когда она была в
Шазе: При разделе имущества требуй лишь
то, что тебе причитается по закону. И ничего больше.
Из вежливости Алина еще минут десять посидела, потом встала, сославшись
на больных детей.
- Бедняжка! - сказала Лаура Тулу после ее ухода. - Она совсем пала духом.
ИЮЛЬ 1966
2 июля 1966
За обитой войлоком дверью Луи не без раздражения слушал Гранса. Тот вел
себя не как его родственник, а как
адвокат - только обращение на "ты" свидетельствовало о том, что он является и
тем и другим, - а ведь Гранса обходился Луи
не дешевле любого другого адвоката и был ему не более предан, чем любой юрист со
стороны. Хотя о приходе Луи было
доложено, кузина не вышла поздороваться с кузеном, а секретарша впустила Луи в
кабинет лишь после по меньшей мере
шестого клиента, выхода которого он долго и терпеливо дожидался в гостиной,
полуслужебном-полудомашнем помещении;
Луи мог засвидетельствовать, что из нее на время приема были убраны два кресла в
стиле Жакоб и несколько дорогих
безделушек.
- Подвожу итог, - сказал Гранса. - Имущество, нажитое семьей, в момент
раздела должно оцениваться по
максимальной стоимости. Мадам Ребюсто оставлена в доме до конца процедуры; она
не может возражать против продажи
имущества.
Мэтр эффектно выделялся на фоне стеллажей, заполненных толстыми книгами
по вопросам права. Впрочем, так же
выделяется аптекарь на фоне своих колб. И врач-психоаналитик на краю дивана...
Что касается дивана, то таковой стоял в
углу комнаты - он предназначался для ночевок внука. Луи с ехидным любопытством
задавал себе вопрос: не шалит ли
порой Гранса на этом диване с какой-нибудь клиенткой, решившей заплатить ему
натурой?
- Мы с тобой проявили терпение. Хотя на твои сбережения был наложен
арест, мы сдержались и не ответили
контрмерами оскорбительного характера. А вот сейчас надо бы выяснить, можем мы
провести раздел имущества полюбовно
или нет. Как бы то ни было, раз есть недвижимое имущество, тут не обойтись без
описи, произведенной нотариусом. Но
чтобы задержаться в доме подольше, Алина может не идти на соглашение, добиваться
экспертизы, снова подать в суд,
который будет решать... Судебные расходы плюс долги окажутся такими большими,
что от дома вам останется из каждых
трех кирпичей - один. Лере постарается вести дело благоразумно, но на днях он
мне признался: На мою клиентку разумные
доводы перестают действовать.
Еще один процесс, еще один приговор. Луи чувствовал, как в нем нарастает
враждебность: он уже просто не
выносил этого хитрющего кота. А тот вкрадчиво продолжал:
- Я предлагаю тебе назначить опись в пятницу, восьмого числа - эта дата
подходит нотариусу. Хочу тебе дать
совет... Женщины обычно яростно оспаривают столовое серебро, белье, миксер,
стиральную машину, кушетку - все, что
украшает их жалкую жизнь. О денежном эквиваленте они думают меньше. Я полагаю,
что твоя новая жена не так уж
держится за все эти вещички старой супруги. Будь сговорчив! Но не слишком.
Только чтобы добиться своего. Лист с
описью станет длиннее. Алина будет считать, что ты у нее в руках. Она с легким
сердцем согласится подписать документ, не
засвидетельствованный у нотариуса. Но когда будет продан дом и проведено
изъятие, ты вознаградишь себя.
Совет с противным душком - позиция Гранса стала более жесткой. Он сам это
пояснил:
- Согласись, до сих пор я проявлял сдержанность по отношению к мадам
Ребюсто. У нее четверо детей, она моя
родственница по браку с тобой. Но теперь твердость необходима. Ты знаешь, что
она мне звонила?
- Когда? - проронил Луи.
- Позавчера. Чтобы сообщить о твоих гнусных поступках. Чтобы защитить
детей от твоей алчности. А когда я
сказал ей, что адвокат не имеет црава вести прямые переговоры с противником, она
меня просто-напросто обругала.
- Есть у нас и другие проблемы, - сказал Луи. - Ты знаешь, я добился,
чтоб дети были у меня на пасху, в доме моих
родителей на улице Вано. Алина туда без конца звонила, вызывала тетю Ирму. Ты не
можешь себе представить, чего только
она ей не наговорила! Тетя до того извелась, что перестала снимать трубку. Но
она дважды заметила, как Алина бродит по
улице, поджидая, когда выйдет Агата. Надо сказать, Агата просто невыносима! Все
ходила, вздыхала со скучающим видом
и с нетерпением подсчитывала, сколько ей тут осталось быть, вечно грызлась с
Розой из-за пустяков, нашептывала что-то
Леону, который хочет угодить всем на свете, но, на мой взгляд, больше
сочувствует матери, ибо дома царит как паша.
Гранса покачивал головой: такая у него была вежливая манера проявлять
сочуствие к мелким неприятностям. А
сам, не теряя времени, пробегал глазами страницы досье, раскрытого на столе.
- И с тех пор как дети вернулись к себе домой, все началось снова, -
жаловался Луи. - Агата под любыми
предлогами уклоняется от встреч со мной. Леон делает то же самое, но я не
настаивал, зная, что он готовится к экзаменам.
Однако он срезался, и теперь его мамаша утверждает, что по моей вине. Роза
бунтует против попыток подкупить ее,
отдалить от меня. Ги остался на второй год - оказывается, опять виноват я, хотя
он живет у нее. Ну и бездельник же этот
парень! Спорит с Алиной! Удирает ко мне! Я не говорю, что Алина мучит его. Но у
мальчишки нет выбора: если ты
любишь отца, стало быть, не любишь маму. Она или душит его поцелуями, или лупит
чем попало.
- Кто тебе это сказал? - спрашивает Гранса, внезапно проявляя внимание.
- Он сам.
- Роза это подтверждает?
- Роза никогда не обмолвится о том, что происходит у них дома.
- Не доверяй! - говорит Гранса. - Ребенок, который жалуется на одного из
родителей, чтобы лучше выглядеть в
глазах другого, - это часто случается. Но если она снова будет бить его,
предупреди меня: я составлю акт. А пока повторяю
то, что уже как-то говорил тебе: ни жалоб, ни требований до окончания раздела
имущества. А потом посмотрим, как нам
быть. У тебя больше ничего нет?
Он встал, показывая, что беседа окончена.
- Я подыскал себе домишко в Ножане, - сказал Луи. - К концу месяца туда
перееду. А двадцать пятого я женюсь.
- Привет кузине, - откликнулся по привычке Гранса.
8 июля 1966
Она очень плохо спала: ворочалась, нервничала, едва начавшаяся дрема
сменялась кошмаром, она то и дело тянула
руку вправо, как бы желая убедиться еще раз в том, что кровать пуста. Там
простыня так и осталась холодной. Это обычное
место мужей - правая сторона, левой рукой они обнимают, а правую оставляют
свободной. Судебные решения не властны
над ночными снами, которые бесконечно сменяются. Называет ли Луи во сне другое
имя? Осознает ли он, ворочаясь, что
щека его уже не покоится меж плечом и грудью, на золотой ладанке, которую
некогда подолгу жевали молочные зубки и
которую Алина продолжала носить, как носит солдат жетон с регистрационным
номером?
Она встала с ощущением, что "волосы, как проволока, впились ей в голову"
- так Алина обычно говорила о
мигрени; быстро проглотила две таблетки аспирина, за ними еще две, но не смогла
преодолеть сверлящей головной боли, к
которой присоединилась судорога в ноге. И все же Алина поднялась, хромая на
онемевшую ногу, поцеловала проснувшихся
детей, накормила их, проследила за тем, чтобы все четверо, отправляясь з гости к
Фиу, привели себя в порядок, чтобы
застегнули пуговицы, вычистили туфли, взяли с собой носовые платки, усадила их в
машину Жинетты, заехавшей за ними
в десять часов, да еще успела сунуть ей в багажник какой-то чемодан, сказав на
ходу: Вот то, о чем я тебе говорила. Не в
силах проглотить кусок, упорно думая о том, что нельзя ронять своей репутации,
она наскоро расставляла по местам мебель,
протирала ее в поясках ничтожной пылинки, когда через нарочно распахнутые двери,
вроде как на мельницу - открыть -
значит принять, - к ней вторгся кто-то и уже из коридора, громко топая ногами,
вопросил:
- Здесь есть кто-нибудь? Прошу выйти!
- Вы что, пришли грабить меня? - выходя к нему навстречу, любезно
осведомилась Алина. Долговязый
светловолосый молодой человек с трепещущими за стеклами очков ресницами слегка
опешил. Если взять за образец
внешность нотариуса из Шазе, весьма решительного с фермерами и угодливо
сгибающегося перед маркизом, следовало
сделать вывод, что респектабельность обязывает всех нотариусов быть седыми и
толстыми. Алина была исполнена
недоверия к незнакомым людям; к тому же она многое не поняла из того, что
посоветовал ей адвокат Лере, поэтому все ей
казались только врагами.
- Извините, - поклонившись, сказал пришелец, - мне приходится выполнять
неприятное поручение. Мсье
Давермель еще не пришел? А мы точно условились: в два часа.
- А вы знаете моего мужа, мьсе адвокат? - спросила, насупившись, Алина.
- Пока еще не имею чести. - И скромно добавил: - Позволю себе уточнить: я
не мэтр Верме, а его первый
помощник.
Очевидно, патрон не беспокоил себя по столь незначительным делам.
Помощник, который, несмотря на маленькое
жалованье, привык говорить о крупных суммах и носом чуял, богат ли клиент,
небрежным взглядом окинул комнату. Этим
мебельным гарнитуром тикового дерева фирмы "Мобиляр", который семья купила с
двадцатипроцентной скидкой,
предоставляемой служащим этого учреждения, и выплачивала его стоимость путем
бесконечных вычетов из жалованья,
Алина немало гордилась. Как и своими портьерами. Как и ковром во всю комнату.
Еще вчера упавшая на ковер сигарета
повергла бы ее в транс, а завтра от всего этого уже ничего не останется. Ей
стало нечем дышать. Церемония "примирения",
тянувшаяся много месяцев, была большим испытанием; но тогда все происходило
между адвокатами, поверенными,
судебными чиновниками, судьями где-то в отдаленном вихре длившейся в суде
процедуры, и Алина видела только бумаги.
Раздел же имущества превращал судебное решение в осязаемую реальность,
становился мукой, похоронами.
Сжав зубы, с раздувшимися от волнения ноздрями, она опустилась в кресло
напротив клерка, уже деловито
сосредоточенного, но начинавшего нетерпеливо и нервно постукивать ногой по полу.
Оценка и опись имущества - всегда
дело тяжелое, даже если оно обходится без воплей, слез и брани. Эта дамочка не
первой молодости совсем не плохо была тут
устроена, зря она выбрасывает из дому гульнувшего муженька. Мэтр Верме всегда
говорит: Если у вас сгорит полдома,
страховая компания вам возместит убыток. При разводе вы потеряете немного
больше, но тут уж остаетесь без страховки.
Так что и это доступно только богачам.
- Дом будет продан позже, - сказал клерк, желая разрядить тяжелую
атмосферу ожидания. - Сегодня мы займемся
только мебелью. С этим управимся быстро. Я уже подготовил соглашение.
- Но оно еще не подписано! - сказала Алина.
Сказала подчеркнуто сухо, громко, ибо в эту минуту в дверях появился Луи.
Он вошел вместе с каким-то человеком, которого Алина тут же узнала: это
был судебный исполнитель,
приносивший ей самый первый вызов в суд. Ее перехитрили; но если он заручился
помощью этого человека, значит, боится
помощника нотариуса. С подчеркнутой незаинтересованностью оба законника
принялись за переговоры.
- Нет брачного контракта, нет личной собственности, нет изъятий по личным
мотивам, все имущество общее: это
просто! - бормотал один.
- А у вас есть квитанции? - спрашивал другой. Алина вытащила из ящика
связку счетов. Помощник перелистал их,
вынул один.
- Начнем с этой комнаты, раз мы здесь находимся, - проговорил он. - Буфет
был приобретен пятнадцать лет тому
назад за...
- Он - часть мебельного гарнитура, который не может быть разрознен, -
сказала Алина. - Эта мебель мне нужна для
детей. Но ее не следует оценивать по продажной цене. Гарнитур куплен со скидкой.
- После девальвации он стоит вдвое дороже, - уточнил Луи.
- Будем применять расчетную таблицу? - спросил клерк, посмотрев на
судебного исполнителя.
- Если следовать таблице, в выигрыше будет тот, кто оставляет гарнитур
себе, - ответил судебный исполнитель. - Я
не могу советовать мсье Давермелю...
- Если детям нужна эта мебель, будем придерживаться таблицы, - проворчал
Луи.
Ему не надо было долго демонстрировать свою готовность. Чиновники сами
заторопились, сообразив, что муж
хочет поскорей закончить дело, чтобы использовать полученные деньги, и потому
они наскоро проводили свою опись под
командой Алины. Детям, как оказалось, была нужна кухонная мебель, обстановка их
комнат, стиральная машина,
холодильник, простыни, одеяла, белье, посуда. Когда пришли в спальню, Алина
вооружилась свое самой язвительной
улыбкой и сказала:
- Кровать, конечно, двуспальная, так что же, я должна уступить ее своей
преемнице?
Заминка возникла возле пианино, столь нужного девочкам, чтобы играть
гаммы, но на нем Луи играл ещ в детстве.
- Да, оно досталось нам из семьи этого господина, - вымолвила Алина. - Но
ведь дети носят фамилии Давермель.
Луи отдал и пианино - вернее, выменял его не без огорчения на секретер в
стиле Людовика XVI - подарок тети
Ирмы. Алина тут же заявила, что это вещь старинная.
- Ну, тогда отправьте его на распродажу, - сказа Луи.
Судебный исполнитель усомнился в подлинности вещи, тогда Алина допустила,
что это, возможно, стилизация. И
тут же добавила, что стенные часы в стиле Наполена тоже подделка, хотя ей
подарил их отец, а ем подарил управляющий
имением, который сам получил эти часы от маркизы - своей хозяйки, - когда она
освобождала дом от ненужных вещей.
Судебный исполнитель считал, что часы старинные. И помощник нотариус тоже. Тогда
Алина вышла из себя, заявила, что
они все сговорились, и отказалась продолжать разговор. Пререкания продолжались
целых полчаса, и уже совсем за
бесценок пошли люстры, ковры и куча всяких безделушек - лишь бы завершить
соглашение. Луи пока сохранял
хладнокровие. Алина, однако, догадалась, что с хочет все провернуть возможно
быстрее, и решила во пользоваться этим.
Наседка превратилась в хищного ястреба. Уже осталось оценить только мастерскую,
и Алина согласилась с тем, что
содержимое этой комнаты полностью принадлежит Луи. Однако сделала исключение
книг по искусству. А вот как быть с
картинами, нагроможденными в одном из углов комнаты, не знала. Адвокат Лере
предупредил ее: по положению,
творчество художника является также собственностью его супруги, словно она его
соавтор. Но Луи упрямо держался за
свою мазню. Требовать более дорогой оценки картин было бы выгодно для Алины - но
не слишком ли это лестно для Луи.
Лучше унизить его, проявив пренебрежение.
- Все это, конечно, никакой ценности не имеет, - сказала Алина. - Я бы,
пожалуй, оставила только портреты детей.
- Нет, - ответил Луи. - Для меня это единственная возможность видеть их
каждый день у себя дома. А вам, вам
ведь поручено их воспитание.
Его решительный тон меньше удивил Алину, чем странное обращение на "вы".
Что может быть хуже - когда тебя
отталкивают, перечеркивают прошлое. Может, он и любит своих детей. Но кто же дал
ему их?
- Пусть так, - ответила Алина. - Тогда я ничего не подпишу.
- Послушайте, мадам, - возмутился клерк, - речь ведь идет о картинах, не
имеющих никакой ценности, вы сами так
сказали, а мсье Давермель - их автор. Мы почти уже закончили, а вы хотите все
поломать, и из-за чего?
- Я не подпишу, - упрямо повторила Алина.
- Тогда и я начинаю колебаться, - холодно добавил Луи. - В пользу мадам
было сделано слишком много уступок. Я
на это соглашался из чувства приличия. Даже зная, что кое-что утаивалось. Но
если мы не можем достойно завершить
соглашение, я попрошу вас, господа отметить, что здесь не хватает, например,
столового серебра, полученного мною в
наследство от моей бабушки. Могу сказать вам, где оно находится. У меня есть
друзья на этой улице, и они мне сообщили.
Глазевшие по сторонам клерк и судебный исполнитель старались не
улыбнуться и скрыть возникшее осуждение.
Насторожившись, Алина забормотала:
- Ах, ты смеешь обвинять меня, шпионить за мной! - Стремясь скрыть
охватившую ее панику, она тут же ушла в
гостиную. Готова была казнить себя. Нет, не за то, что так поступила. Только за
неблагоразумие. Ведь соседки, оказавшись
на ее месте, сделали бы то же самое: что можно, надо спасти. Но Луи, такой
обходительный с посторонними, такой грубый с
нею, даже несмотря на свой отвратительный поступок, сумел околдовать всю улицу.
Мерзкий кот! Жаль, что он так хитер и
не решался бегать за кошками в своей округе, уж тогда бы вряд ли он был здесь
таким любимец. Но надо что-то
предпринимать, и срочно. Скомпрометировать услужливую Жинетту, подвергнуть ее
обвинению в сокрытии - нет,
невозможно!
- Вношу уточнение, - говорил за ее спиной Луи. - Моя свояченица мадам Фиу
сегодня утром положила в свою
машину чемодан.
Алина повернулась:
- Я одолжила Жинетте столовое серебро для приема гостей. Ну и что?
В день описи имущества такое оправдание выглядит нелепо. Но все-таки это
хоть какое-то оправдание. Под
понимающими взглядами трех мужчин Алина уже начала беспокоиться о двадцати
луидорах, запрятанных в сахарницу, о
жемчужном ожерелье свекрови, которое
...Закладка в соц.сетях
