Жанр: Драма
Таверна трех обезьян
...ым ртом?
- С закрытым ртом? Нет... Меня так учили. Килес сидел на одном из стульев, опираясь
на складной столик.
- А если не умеешь иначе, тогда просто - замолчи! - потребовал Астарлоа с плохо
сдерживаемой злобой.
- Ничего себе... Вот здорово, если даже молиться нельзя. Если ты не веришь в Иисуса,
то оно, конечно, тебе же хуже... Но я хочу молиться, мне не так страшно, когда я молюсь...
Понятно, ты же богатый, и твоя семья заплатит, чтобы тебя не убили... Ну а мне...
- Моя семья уже не та, что прежде. Я не знаю, смогут ли они наскрести столько, сколько
запросили эти уроды. Но ты прав, мое положение несколько лучше твоего. Им выгоднее
отпустить меня целым и невредимым. А если нет, тогда уже за следующего, кого они похитят
ради барыша, им не обломится ни хрена, и весь их маленький бизнес пойдет псу под хвост. Эти
ребята недалеко ушли от настоящей мафии... Тебя они, однако, намерены использовать как
разменную монету в своих ритуальных игрищах вокруг долбанных заключенных. А эти типы из
правительства, хоть и принадлежат к той же партии, похоже, не собираются позволить
выкручивать себе руки, - сказал Астарлоа с необъяснимым злорадством.
Нагнетая обстановку и намеренно усугубляя тревогу своего собрата по несчастью, он
преследовал только одну цель: нарушить однообразие бесконечной вереницы часов хотя бы
всего на один миг, развеять давящую скуку, порожденную полной бездеятельностью и
отсутствием каких бы то ни было развлечений.
- Зачем ты говоришь мне это? Чтобы еще больше унизить меня? Ты еще хуже, чем... я
не знаю что! - прохныкал Килес.
Он начал корчить рожи как маленький капризный ребенок, которому вдруг начинают
перечить.
Но для Астарлоа садистская забава обернулась совсем не тем, чего он ожидал. Килес
склонил голову, истово прижал к груди сплетенные в набожном порыве руки и вновь зачастил
одну молитву за другой, возвысив голос, в лихорадочном ритме, превратив благочестивое
моление в некие шаманские заклинания помешанного.
- Да заткнись ты! Плевать мне на Бога!
Астарлоа соскочил с кровати, словно распрямившаяся пружина, поразительно быстро и
энергично для своей полноты. Он ринулся на Килеса, сгреб его за воротник левой ручищей,
сжал правую в кулак и, точно булавой, без особой спешки и с сокрушительной силой, три раза
подряд впечатал его в лицо сокамерника. Килес истошно, пронзительно завизжал, как свинья,
которую режут. Он все время порывался защитить лицо, дать сдачи ему даже в голову не
приходило. После третьего удара из носа Килеса ручьем хлынула кровь. Астарлоа застыл с
рукой, занесенный для четвертого удара, и оцепенело уставился на окровавленные костяшки
пальцев. Словно сломленный усталостью, он выпустил свою жертву и сказал самому себе:
- Я схожу с ума... Если я не выйду отсюда в ближайшее время, я и вправду рехнусь...
Вслед за этим он тяжело повалился ничком на постель, словно громоздкий тюк. Килес с
беспокойством смотрел на него, придушенно всхлипывая и заливаясь слезами, катившимися по
распухшим щекам.
В то самое время, когда в землянке разворачивалась эта драма, Хульен и его родители
наслаждались свежестью летнего вечера, сидя у дверей своей хибары. Перу, выполнив
положенные обязанности цербера, отправился обратно в город. Он успел исчезнуть вовремя,
так как почти сразу после его ухода к ним пришел повидаться Сигор, единственный сын
Хульена, не подозревавший, что его отец являлся членом ЕТА. Семнадцатилетний юноша
отличался неуравновешенностью и низким уровнем умственного развития: оба недостатка
усугублялись регулярным употреблением дешевого наркотика - порошка сульфата
анфетамина - проще говоря, "спида". Сигор жил в Элоррио со своей матерью.
- Ну и чудаки эти испанцы! Мы одного чуть не причастили тут в пивной из-за того, что
нарывался. Но нам не дали, потому что он был просто чурбан, который пришел побазарить и
схватился за пушку. Я сказал ему, что стоит им дать под зад, как наступит тишь и гладь. И что
не прочь потрепаться о похищениях. Что всех испанцев, испанское государство, ладно, и
Францию туда же, всех их надо взаправду посадить под замок в Эускаль Эрриа.
Умолкнув, Сигор от души хлебнул черного пойла из большой дюралевой фляги.
- Сигор, будет тебе наливаться, похоже, ты уже хорошо погулял во время праздников в
городе. Одного пьянчуги нам в семье за глаза хватает, - сказала мать и презрительно
посмотрела на мужа.
- Не переживай, бабуля, это ведь всего лишь лимонад, - оправдывался парень.
- И как прошли праздники? - спросил Хульен. - У меня не было времени ни
пропустить пару стаканчиков в компании, ни в картишки переброситься.
- Очень здорово, - ответил сын. - В первый день мы сколотили крест. И поставили его
у входа в город, у дверей бара, и требовали раскошелиться в пользу заключенных всех, кто
хотел попасть в город. Кто не платил, тот не входил...
- Ну сущий дьяволенок, - сказала мать, с дурацкой ухмылкой покачивая головой.
- А потом все уроды, какие есть в городе, устроили демонстрацию в защиту двух
стручков, заложников... Ладно, насчет одного, который из андалузского пекла, пока еще не
ясно, правда ли на сей раз... И мы их хорошенько поучили камнями... Пока не явились
солдафоны, и тогда мы им тоже показали. И даже кинули один "коктейль Молотова", во как.
- С этими хануриками надо держать ухо востро, сынок, иначе ты все одно плохо
кончишь. Вот возьмут тебя за задницу... - предостерегла бабушка мальчишку, который
выхлебал свой лимонад до последней капли.
- Твой внук не промах, - с гордостью сказал Хульен, ласково похлопав сына по плечу.
- Ты не видел, как эти солдафоны разозлились, когда мы кричали им - во послушай:
"Пим-пам-пум! Вам каюк! Ужо погодите, мы вас всех подвесим!"
- Схожу на огород, взгляну, как растет латук, - сказал отец.
Он встал со стула, напялил свою древнюю шапчонку и исчез с непроницаемым
выражением лица.
- Ты кого это хочешь провести? Где же ты схоронил бутылочку, в капусте? -
прокаркала мать.
- Летом еще не время капусте, - внес поправку отец из темноты.
- Да какая разница...
Последнее слово всегда оставалось за матерью, с кем бы она ни говорила, и муж не
являлся исключением.
- Как поживает твоя мама? - спросил Хульен Сигора, старательно изображая
безразличие.
- Старушка? Нормально... Нынче она работает в парикмахерской.
- У нее... Она встречается с кем-нибудь? Сумерки скрыли внезапное смущение Хульена
- бедняга весь покраснел, но голос его не дрогнул.
- По-моему, да, с одним типом из Баракальдо, он продает всякую всячину ветеринару и
довольно часто бывает в городе. Но меня это не особенно колышет...
- Чего можно ждать от чужачки из Касереса? - изрекла мать.
Хульен умолк и печально смотрел на черную громаду леса. Все трое притихли, слышалось
только надоедливое стрекотание сверчков.
Два дня спустя, когда настал час кормежки, Хульен сфотографировал Килеса с выпуском
ежедневной газеты "Эхин" в руках, позаботившись, чтобы дата оказалась в фокусе. Астарлоа
наблюдал за процедурой, сидя на своей койке. Перу держал их под прицелом "браунинга", стоя
на верхней перекладине лестницы.
- А я знаю, зачем ты это делаешь. Чтобы все поняли, что меня вправду похитили, -
сообщил Килес, довольный своим умозаключением.
Баски в разговор не вступали. Они собрались уходить.
- Одну минуту, пожалуйста, - попросил Астарлоа с подчеркнутым смирением.
Хульен обернулся с лестницы, Перу снова поднял пистолет.
- Принесите нам что-нибудь почитать, - продолжал Астарлоа, - какую-нибудь книгу,
что-нибудь. С одной лишь газетой... Тем более, когда почти все новости вырезаны... Чтобы
можно было чуть-чуть отвлечься... Надеюсь, я прошу не слишком многого, не так ли?
Тюремщики переглянулись, выбрались из люка и закрыли его с резким стуком.
- Как ты думаешь, то, что меня сняли на фото, хороший знак? И не следовало ничего
просить у них, они все равно только рассердились... Мне, в целом, от чтения мало радости, -
сказал Килес, едва они остались одни.
- Ты всего-навсего идиот. Астарлоа встал с кровати, чтобы поесть.
На следующий вечер вместе с едой пленникам оставили на столике испанскую колоду
карт. Хульен указал на нее с напускной любезностью. Перу тихонько посмеивался на лестнице,
и Хульен, хохотнув, разделил веселье с приятелем.
Когда тюремщики ушли, Астарлоа взял колоду со словами:
- Карты, чтобы мы не скучали... Как тогда, когда Чалбауды платили выкуп за своего
отца. Они должны были оставить бабки, семьдесят кило с гаком, в багажнике машины, а эти
подонки подсунули им взамен пустую коробку из-под красного вина... Таково чувство юмора у
этих невежественных ублюдков.
- А мне вот в Монторо очень нравилось играть в шестьдесят шесть, мы резались по
многу часов. Иногда еще в пикет, но мне не особенно везло...
Прошла еще неделя. Заложники коротали время за картами. Астарлоа предчувствовал, что
их плен окажется долгим. К тому же он допускал, что его семья, возможно, уже заплатила
выкуп, но на заключительном этапе операции ЕТА нарочно медлит с освобождением по
тактическим причинам или из соображений безопасности. Что касается Килеса, принимая во
внимание причины его похищения, то он мог просидеть под замком еще очень долго, прежде
чем дело сдвинется с мертвой точки и обстановка вдруг быстро изменится, причем, вероятно,
не в лучшую сторону.
В первые дни, поскольку Килес не знал других игр, они резались в шестьдесят шесть и
пикет. Но в конце концов Астарлоа смертельно надоели обе: первая была слишком
примитивной, а во второй его невольный партнер показал себя из рук вон плохо. Вскоре
Астарлоа пришло в голову научить Килеса покеру, за которым он обычно посиживал в кругу
друзей в гольф-клубе, и для которого вполне годится также испанская колода. Килесу стоило
титанических усилий понять правила игры в простой покер с прикупом, а когда, наконец, он
сообразил, что к чему, то начал сносить карты с замечательным отсутствием логики. Но потом
дело пошло веселее, и они уже играли совсем неплохо. Располагая весьма скудными
средствами для ставок в их плачевном положении, они играли по двести очков за партию,
которые подсчитывали в уме, на ничтожные привилегии в еде: самые большие куски мяса из
жаркого, грудку цыпленка, количество жареных анчоусов на брата.
Тюремщики догадались, что узники развлекаются покером, и по просьбе Астарлоа
принесли им крошечный блокнотик и карандаш для подсчета очков, что позволило повысить
ставки.
Несколько дней спустя Хульен вернулся очень озабоченный со встречи, состоявшейся в
многолюдном кафетерии в Бильбао. Курьер от верхушки руководства доставил устные
распоряжения, которые надо было выполнить без промедления.
Вечером Хульен и Перу принесли заложникам кое-что помимо пропитания: они оставили
дряхлый магнитофон со вставленной кассетой. Когда пленники остались одни, они тотчас
включили устройство. Голос, записанный на пленку, звучал искаженно, что только усиливало
мрачный смысл послания.
"Испанцы из правительства не уступают и не собираются уступать впредь требованию
перевести заключенных ближе к дому, так сказал министр внутренних дел. А твоя семья,
Астарлоа, заплатила, но слишком мало, они говорят, что больше ничего нет, а это ложь..."
Килес и Астарлоа уставились друг на друга глазами, расширившимися от выброса адреналина,
который всегда сопутствует сильному испугу.
"Мы вынуждены казнить кого-то одного, любого из вас. А второй останется в камере. Мы
не хотим принимать решение, поэтому сделайте выбор сами, с помощью карт или как угодно".
Астарлоа медленно осел на кровать и закрыл лицо руками. Килес ткнулся лбом в стену и
завыл, горестно всхлипывая.
Внезапно Астарлоа вскочил с кровати, быстро вскарабкался по лестнице и оглушительно
забарабанил в железный люк, выкрикивая с отчаянием:
- Послушайте! Послушайте меня, пожалуйста! В одном из банков Бильбао, в сейфе, у
меня хранятся десять тысяч наличными. Никто о них не знает. Если вы спасете меня, я отдам их
вам, вам двоим... Клянусь!
Килес ринулся к своему сокамернику и попытался стащить с лестницы, осыпая того
ругательствами, самыми сильными из своего словарного запаса. Астарлоа продолжал кричать,
отпихивая недруга ногами.
Прошло несколько часов, заложники не знали, сколько именно. Никто не услышал
посулов Астарлоа, а может, ими просто пренебрегли. Килес лежал на койке, скорчившись и
уткнувшись лицом в подушку, и время от времени всхлипывал. Астарлоа сидел за столом
спиной к нему и неподвижно уставившись в стену. Обернувшись украдкой, он удостоверился,
что Килес не смотрит на него, повернулся на стуле, взял колоду, вытащил оттуда туза и короля
и спрятал карты в носки - туз к одной лодыжке, короля к другой. Затем он встал и подошел к
съежившемуся Килесу.
- Килес... Валентин, - он смягчил тон и попытался заговорить проникновенно, -
хватит плакать...
Килес поднял на него глаза, красные от слез.
- Придется сыграть... другого выхода не остается, - сказал Астарлоа.
- Ты тварь, паразит... Оставь меня в покое, не смей со мной разговаривать.
- Прости, конечно, но от страха ты совсем голову потерял. Давай сыграем. У нас с тобой
равные шансы: как судьба рассудит.
- Почему ты такой бесчувственный? Разве можно на это играть?
У тебя есть другие варианты? Ну, давай же. Уже много времени прошло, я не знаю,
сколько нам еще осталось.
- Не буду. Что придумали, мерзавцы! Пусть убивают, кого захотят.
- Начнем, - подвел черту Астарлоа зловещим тоном.
Он убрал со стола нетронутый ужин, оставив, правда, две бутылки - вина принесли
вдвое больше, чем обычно.
В домике, на кухне, Перу и Хульен с матерью, которая сама назначила себя на роль
третейского судьи, ожесточенно спорили из-за того, кому из них придется выступить палачом,
причем для безопасности им полагалось идти в землянку вдвоем. Перу упрямо не соглашался,
что все должен сделать Хульен, старший по возрасту. Хульену это казалось несправедливым.
Потом его осенило, что они могут разделить ответственность, выстрелив одновременно. Против
такого решения Перу тоже возражал.
- Тогда бросьте жребий, - сказала мать.
После долгих препирательств баски приняли ее предложение. Каждый взял по три
монеты: они решили сыграть в чет-нечет. Тот, кто проиграет три раза, будет палачом.
В то. же самое время Астарлоа и Килес уже вовсю резались в карты: они договорились,
что в живых останется тот, кто первым наберет пятьсот очков. Килес не принял элементарных
мер предосторожности и не проверил до начала игры, полна ли колода.
- В меня больше не лезет, уже живот сводит, - сказал Килес.
Они поделили спиртное поровну. Астарлоа уже почти прикончил свою бутылку.
- Ну так давай сюда. Я хочу еще.
- Кто сдает?
Астарлоа разрешил сомнение, начав сдачу
- Твое слово, - сказал он Килесу.
- Тридцать... нет, сорок. Боже! У меня грандиозное предчувствие.
- Иди ты, хватит блажить, сосредоточься на игре. Карты?
- Дай мне две.
- И три мне... Сколько ставишь?
- Не знаю... Еще сорок.
- Пас... Триста двадцать очков у тебя, и у меня двести восемьдесят. Сдавай.
Астарлоа выложил перед Килесом колоду, допил одну бутылку и взял вторую.
Хульен и Перу проиграли каждый по два раза. Они приготовились попытать счастья в
последний раз. Они заложили руки за спину. Хульен взял только одну монету, Перу - другую.
Под цепким взглядом матери они выставили вперед кулаки.
- Твой ход, - сказал Хульен.
- Раз.
Для Хульена все выглядело достаточно просто. Правда, у него закрались сомнения, что у
Перу может ничего не оказаться, и тогда ему придется считать только свои очки, но это было
маловероятно.
- Два, - решился Хульен, разжимая кулак и показывая единственную монетку в пять
дуро.
Перу изменился в лице и медленно раскрыл ладонь, на которой лежала точно такая же.
- Ладно, теперь все ясно, - объявила мать. Она принялась искать в буфете хорошенько
припрятанную бутылку коньяка "Соберано".
Хульен подбадривал товарища, напоминая, что они будут вместе, заодно: кто фактически
нажмет на курок не имеет никакого значения. Перу сидел, понурившись. Мать поставила перед
ним бутылку скверного коньяка и надтреснутую пузатую рюмочку.
- Четыреста твоих и триста пятьдесят у меня. Эта партия, вероятно, последняя. Тебе
сдавать, - сказал Астарлоа.
Килес неуклюже перетасовал карты. Болезненные спазмы внизу живота усугубляли его
страдания.
- Мне худо. Вино не пошло мне впрок, - пожаловался Килес.
- Мне тоже не сладко. Сдавай снова, шевелись.
- Не хочу, ты меня обыграешь. Я знаю, - Килес рассыпал карты по столу.
- Не заговаривай мне зубы. У тебя на пятьдесят очков больше, а я... я не жалуюсь.
Возьми карты и продолжай игру, или я тебя вздую так, что небо с овчинку покажется.
Килес чувствовал позывы к рвоте. Он собрал карты, перемешал их, дал снять и сдал по
пять каждому. Обоим пришлось вытирать потные ладони о грязные рубахи, чтобы удержать
карты в руках. Килес составил тройку семерок, Астарлоа две пары королей и валетов.
Астарлоа осознавал, что настал момент проучить дурака, который ни разу за всю игру не
заподозрил, что не хватает туза и короля. Капли холодного пота покрыли его лоб и мясистые
щеки, потом он произнес:
- Ставлю пятьдесят.
- Я... и я тоже.
Астарлоа попросил одну карту. Килес оставил тройку и сбросил две. Килеса беспокоило,
что Астарлоа сохранил четыре карты, собственная тройка не внушала ему уверенности. Но все
волосы на его теле встали дыбом, когда он убедился: после сброса и прикупа комбинация не
улучшилась. Он не знал, что к Астарлоа тоже не пришло ничего стоящего, и он, Килес, бьет две
пары противника. Тот же ломал голову над тем, как же ему исхитриться и подменить
бесполезную четверку, которую он получил в прикупе, тузом, припрятанным в правом носке,
зато он прекрасно знал, что у партнера на руках тройка, и если удастся совершить подмену, то
он выиграет партию, а если сейчас выйдет из игры, то на следующей сдаче его положение будет
весьма шатким. Он собрал остатки мужества и поднял ставку на сотню. Судьба была
благосклонна к начинающему шулеру. От азартного волнения непереваренное вино
неудержимо подступило из желудка к горлу, и Килес едва успел вскочить, схватив одной рукой
свои карты, а другой - колоду, до того, как едкая жижа фонтаном хлынула изо рта на
перекладины лестницы. Астарлоа использовал те пять секунд, в течение которых находился вне
поля зрения Килеса, чтобы подменить четверку тузом, достроив таким образом фулл. Три
бурных приступа рвоты исторгли из Килеса остатки последнего ужина, обильно оросив
железные ступени.
Килес возвратился к столу, выложил изгаженную колоду, еще раз посмотрел на свои пять
карт, тоже выпачканные, и выдавил после мучительного раздумья пророческие слова:
- Все в руках Господа. Ставлю сто.
Спустилась ночь. Прошло больше часа с тех пор, как Хульен с матерью оставили Перу в
одиночестве на кухне, ошибочно полагая, что он хочет побыть наедине с собой. Подмастерье
палача выпил целую бутылку сногсшибательного пойла и был совершенно пьян. Когда мать и
Хульен вернулись за ним, он не сумел даже приподняться со стула. Хульен бил его по щекам,
ругался и проклинал себя за то, что совершил такую ужасную глупость, оставив парня одного.
Еще он корил мать за то, что дала Перу коньяк.
- Словами делу не поможешь, а сделанного не воротишь. Подожди до завтра, и все дела.
Ничего не случится за один день, - посоветовала мать, вовсе не желавшая лишних
неприятностей.
- Так нельзя. Приказано все сделать сегодня ночью. Мне надо это сделать самому, сверх
того, придется пойти одному.
- Ну и чего ты хочешь? Чтобы с тобой пошла твоя мать?
Хульен достал из тайника пистолет и попросил мать, чтобы она помогла пьяному
забраться в постель.
Килес сидел на койке и слепо смотрел перед собой. Красноватые потеки рвоты - в
землянке воняло ужасно - запачкали всю рубаху на груди, тянулись из углов рта по
подбородку: у него не было сил даже на то, чтобы просто утереть рот рукой. Он почти
неслышно повторял снова и снова:
- Я очень молод... Не хочу умирать.
Астарлоа стоял, привалившись спиной к стене в углу бункера, где Килес со своего места
не мог его видеть. Время от времени он непроизвольно вздрагивал, не справившись с нервным
напряжением.
Своей скачущей походкой Хульен с заряженным "браунингом" проковылял при свете
фонарика триста метров, отделявшие лачугу от землянки. Он не понимал, почему вдруг именно
в этот момент ему с тоской вспомнилось обнаженное тело бывшей жены. Ночи с луной на
ущербе очень темные.
Хульен откинул люк, который, открываясь, заунывно проскрипел, так как железо
заржавело из-за лесной сырости. Спустившись на несколько ступеней, он поднял пистолет и
снял его с предохранителя. Вопросительно вскинув голову, он осведомился, кому выпало
умереть. Астарлоа по-прежнему стоял, прижавшись к стене: без единого слова он указал на
своего товарища, далеко вытянув руку. Килес вскочил на ноги, заскулил и взмолился о пощаде,
бухнулся на колени и, наконец, поклялся, что на самом деле проиграл другой; на ширинке
штанов расплывалось темное пятно мочи. Хульен продолжил спуск. Но на третьей с конца
ступени ненадежная хромая нога подвела его: он оскользнулся на рвоте своей жертвы. Хульен
свалился мешком - он упал навзничь и сломал шею, ударившись о стальную перекладину;
падая, он нажал на курок. Пуля поразила Астарлоа в сердце, его тело сползло по стене на пол.
Похититель и похищенный умерли с разницей в одну секунду.
Килес сипло заверещал, не в силах шевельнуться и оторвать взгляда от двух покойников.
Но уже в следующее мгновение он поспешно оттащил труп Хульена от лестницы, взлетел вверх
по ступеням и выбрался наружу. От ошеломления и по глупости он пошел по направлению к
единственным огням, которые видел, к светящимся окнам лачуги. Миновав сад, он наткнулся
на отца, который сидел на земле, прислонившись к дереву, и прихлебывал из своей бутылки.
Отец молча указал ему пальцем в сторону городка.
Руки брата Олегарио
Эпизод первый
Можно сказать, что до рокового дня, когда приключилась беда, я вел спокойную, даже
приятную жизнь - в точности как Спенсер Трейси в "Отважных капитанах", пока юнец
Фредди Бартоломью не ухитрился осложнить ее. Разумеется, мне приходилось мириться со
всеми ограничениями и рутиной, присущими монашеской жизни в общине, но к этому я давно
привык, учитывая, что в минувший день Святого Олегарио мне исполнилось сорок пять лет, из
которых тридцать прошли в соблюдении строжайшей дисциплины, ибо моя набожная матушка
определила меня в семинарию сразу после кончины моего неверующего родителя. Поясню, что
сие прискорбное событие произошло не на море, тем более не на реке или каком-нибудь
болоте. Помимо того, что мы родом из краев, далеких от побережья - Пелеас де Абахо,
провинция Самора я подозреваю, что мой отец вообще никогда не мылся целиком. Кукурузное
зернышко, застрявшее у него в горле на свадебном банкете кузена Пакона Калабасаса по
прозвищу Снегоочиститель, повинно в том, что он отправился прямиком в ад.
Однако я не намерен пускаться в путь до самой Убеды, провинция Хаэн - иными
словами, так далеко уклоняться от темы, и перейду непосредственно к обескураживающим
событиям, о которых, собственно, и речь. Как я уже говорил, я монах. Вот уже много лет я живу
и учительствую в коллегии Эль Сальвадор, что стоит на вершине крутого подъема, каковой и
представляет собой улица Итуррибиде де Бильбао. Помимо курса испанского языка для
студентов старшей ступени я провожу семинары по киноискусству в средних классах и время
от времени даю уроки труда в младших: последнее обстоятельство сыграло не последнюю роль
в том несчастном случае, который принес мне столько горя - подобно тому, как сорвавшаяся
черепица, казалось, ждала удобного момента, чтобы погубить Чарльтона Хестона в фильме
"Бен Гур".
Итак, я жил припеваючи, отдавая все силы души преподаванию семиотики швейцарца
Фердинанда де Соссюра, отца современной лингвистики, и, с особым удовольствием,
киносеминарам. С ранней юности я являюсь страстным поклонником седьмого искусства: я
киноман. Мне очень повезло, что актовый зал колледжа оборудован как превосходный кинозал,
с экраном, на котором картины, снятые в широком формате, блистали во всем своем
великолепии. В этой связи с огромным удовольствием я вспоминаю просмотры фильмов
"Падение Римской империи", "Спартак", "Сил", "55 дней в Пекине", "Паттон", "Десять
заповедей", "Лорд Джим" и особенно "Лоуренс Аравийский"... Однако недавно я предложил
ребятам насладиться шедевром Роберта Россена "Отпетые мошенники", и директор, брат
Каликст, прозванный учащимися Плевком, гневно укорял меня за безнравственность фильма.
Какая узость взглядов!
Но не будем больше отвлекаться и немедленно перейдем к сути дела. Катастрофа
постигла вашего слугу 13 января 1977 года в день Святого Гумерсиндо и Святого Марсиано.
Брат Бернабе, набитый дурак, носивший прозвище Бурдюк, расхворался: слег с гриппом, как он
утверждал, хотя всем известно - в действительности Бурдюк частенько выбывал из строя
вследствие обильных возлияний, и в его больничные листки верилось еще меньше, чем в
клятвы Джека Леммона в "Днях вина и роз". Короче, в результате на меня взвалили его
дневной урок труда, то есть неисправимых дурней из третьего "Д". Тупицам пришла пора
предъявить поделки, которые они должны были смастерить дома в течение недели. Тихоня
Ларраури, один из самых невежественных юнцов, притащил некое месиво из глины, еще сырой,
налепленной кое-как на деревянную доску: по его заверениям, изделие представляло собой
макет базилики Святой Бегоньи, хотя, скорее, оно напоминало сцену из какого-нибудь боевика
- панораму после взрыва, скажем, кинотеатра. Для начала я отвесил молокососу пару оплеух
за очевидное нерадение и еще одну добавил на закуску за вопиющее нахальство. Тихоня,
всхлипывая и шмыгая носом, хныкал, что его кощунственное творение имеет столь жалкий вид
оттого, что совершенно не просохло. И хотя его оправдания были вздорными, он вымолил у
меня разрешение выставить эту кучу грязи на карниз за окно под слабые
...Закладка в соц.сетях
