Жанр: Драма
Как все было
... когда... Я должен от этого
освободиться... Но как?
По моим понятиям, существуют две системы: полная оплата на месте и рассрочка.
Система оплаты на месте работает, как я выше описал, и работает надежно, при условии, что
приняты нормальные экономические меры предосторожности. Система рассрочки именуется
любовью. Меня не удивляет, что люди по большей части выбирают второй вариант. Нам
всем нравится покупать в рассрочку. Но при оформлении покупки редко кто прочитывает
мелкий шрифт внизу. О процентах мы не задумываемся... суммарную цену не
подсчитываем... По мне лучше платить полную сумму на месте.
Иногда мне говорят, когда я выражаю свои взгляды на этот счет: "Да, я тебя понимаю.
Это упрощает все дело. Но когда платишь за секс (мы, конечно, бываем уже пьяны ко
времени такого братания), когда платишь за секс, - авторитетно говорят те, кто в жизни не
платил за секс, - сложность в том, что шлюхи не целуют". Говорят это не без сожаления и
тепло думают о своих женах, которые как раз целуют (но кого? кого еще? - подмывает меня
спросить). Я киваю и не пытаюсь их разуверить. У людей такие сентиментальные
представления о проститутках. Что будто бы они лишь изображают половой акт, а потом
прячутся в скорлупу скромности и сберегают сердце и губы для возлюбленных. Возможно,
что бывает и так. Но - шлюхи не целуют? Целуют за милую душу. Надо только заплатить за
это. Подумайте, где еще вам могут дать губы в обмен на деньги?
Я не нуждаюсь в вашей жалости. Я теперь поумнел, и у вас нет основания относиться
ко мне свысока. Возможно, я вам теперь не нравлюсь (а может, и никогда не нравился). Но,
как я уже сказал, я больше никому не обязан нравиться.
Деньги не могут купить любовь? Очень даже могут. Любовь, как я уже говорил, это
такая система, которая обеспечивает, чтобы после секса тебя называли "милый".
17. Sont fous, les Anglais
ГОРДОН: Гордон меня зовут. Ну конечно, вы и не можете знать. Гордон Уайетт, теперь
улавливаете?
Мне не положено с вами говорить, наверняка это против правил. Известно ведь, что вы
обо мне думаете, верно? Грязный сладострастник, совратитель школьниц, бросил жену и
ребенка... с такими ярлыками кто же захочет тебя выслушать?
Замечания по делу о Гордоне Уайетте, давным-давно осужденном военно-полевым
судом и сосланном в соляные копи.
1. Когда мы познакомились с Мари-Кристин, она была такая забавная, веселая. Я
женился, привез ее в Англию. И года не прошло, она завела роман. Думала, я не раскумекаю.
Конечно, я раскумекал. Неприятное переживание, но я перетерпел. Было у меня подозрение,
что, когда родилась Джилиан, у нее был еще один романчик, но точно утверждать не могу. Я
бы и это перемог. С чем я не мог смириться, это что с ней перестало быть весело. Вроде как
появились раньше времени старческие черты, какие-то понятия обо всем. Жуткое дело.
Совсем на нее не похоже. Во всем-то она права, все-то она так и знала, в таком духе.
2. В доступе к дочери судом отказано по причине извращенного интереса заявителя к
девочкам. (Они что, опасались, как бы я не стал совращать собственную дочь, черт бы их
побрал?) Последующие личные просьбы категорически отвергались мадам. Приходилось
выбирать: надо ли и дальше добиваться права видеться с ребенком, зная, что все против тебя
(и суд, к которому ты проявил неуважение, и присяжные, и приставы, и прочие), и только
рвать себе душу напрасными надеждами; или же подвести черту и начать с чистого листа? И
то же самое - ребенок, что для нее лучше: думать, что, может быть, существует кто-то, или
что определенно нет никого? Непростой вопрос.
3. Главное же, что я обязан заявить, это что я не могу мириться с клеветой на мою
жену. На мою нынешнюю жену. Я ее не "совращал", и она не была мне Лолитой. Мы просто
познакомились (и вовсе не в школе, между прочим) - и сразу готово дело. Сопротивление
бесполезно. С тех пор живем в любви и согласии, худого слова не слышим, растут двое
отличных ребятишек. Правда, трудно было найти новое место преподавателя. Перебивался
одно время переводами. И сейчас немного перевожу. Но кормилица семьи у нас Кристина. А
я так называемый "домашний муж". Освоился с этим положением моментально, как рыба в
воде, то-то мадам бы удивилась. Честно сказать, я вообще не понимаю, на что жалуются
женщины. Мне лично очень даже нравится "сидеть дома на привязи", как они выражаются.
Ага, я слышу дверь. Видите ли, я обещал, что не буду с вами распространяться на эти
темы. Кристина этого не любит. Что прошло, то прошло, было и быльем поросло, ну и так
далее. Так что вы, уж пожалуйста, не проговоритесь, ладно? Вот и спасибо. Пока.
ОЛИВЕР: Я езжу на ветхом "пежо" четыреста третьем. Перекупил у крестьянина,
который, наверно, спал и во сне видел "тойоту лэнд круизер". Мой "пежо"
зеленовато-серого цвета - теперь автомобили в такие цвета не красят - и весь такой
закругленный по углам. Радиаторная решетка крохотная, как щиток на лице у голкипера. Все
очень ретро. Были случаи, когда мотор отказывал, притом весьма кстати.
Каждое утро я под скрип старой кожи втискиваюсь за баранку и еду в Тулузу. По
деревне качу медленно - из-за собаки мсье Лажиске. Какой она марки, сказать не могу, а
внешние характеристики такие: размеры средние, масть каштановая и восторженное
дружелюбие. Остальные особенности, не столь бросающиеся в глаза, нам разъяснил сам мсье
Лажиске в первый же день, когда мы с Джил вышли прогуляться по деревне и эта луженая
глотка о четырех ногах на нас набросилась. "II est sourd, - сказал владелец пса. - И n'entend
pas" . Глухая собака. Как это грустно. Беспредельно грустно. Не может слышать
мелодичный посвист хозяина.
Так что я качу осторожно, кивая встречным туземцам, гочно третьестепенный член
британской Королевской Семьи. Проезжаю пыльный ромбовидный пустырь, который
служит отчасти деревенской центральной площадью, а отчасти - площадкой перед входом в
кафе, где за вынесенными наружу столиками два-три местных долгожителя попивают
утренние напитки из толстых кружек с надписью "Полицейское отделение". Вот стенды
"Тотальгаз" у бензоколонки и выцветшая реклама BRILLIANTINE PARFUMEE ,
измалеванная на торцовой стене. Какие названия! Дальше - заброшенная lavoir - "ou sont
les blanchisseuses d'antan?" - и наконец, у "Кооперативного погребка" сворачиваю на
шоссе. Как почти во всех населенных пунктах в округе, в нашей деревне имеется два замка:
старая крепость, чьи стены некогда обагряла пролитая кровь, и вот эта новая постройка из
блестящей нержавеющей стали, где красный сок истекает из раздавленной виноградной
кисти, а не из жил узника. Искусства войны и искусства мира! По-моему, архитекторы могли
бы добиться более яркого контраста, украсив силосную башню Кооперативного питейного
заведения сатирическими башенками в виде перечниц, а стальные стены прорезав узкими
окнами наподобие бойниц.
Вот это жизнь, думаю я, проезжая через виноградники разных сортов: сэнсо, мурведр,
мальбек, темпранилло - их надо только смешать в правильной пропорции, и готово дело.
Сейчас мы состоим в винодельческом районе Третьего класса, но надеемся на повышение.
Видите вон ту круглую каменную башенку? Это всего лишь хранилище, но построено
на века и способно выдержать как прибой времени, так и нахрап хлопковых долгоносиков.
Впечатляет? Чистейший воздух, дышите носом, а в небе высоко-высоко подвешен ястреб.
Это ли не жизнь? Минутку, я только помашу царственной рукой вон тому работяге в синем
фартуке, вскармливающему грудью свою лопату. А ведь я был всегда такой мрачный. Любил
повторять, что жизнь похожа на вторжение в Россию: начинается легко и быстро, потом
постепенно все медленнее, все труднее, потом смертная схватка с генералом Январем, ну и
кровь на снегу. Но теперь я смотрю на вещи иначе. Почему бы маршруту не пролегать между
солнечными виноградниками, верно? Здесь вообще все гораздо жизнерадостнее. Может
быть, просто больше солнца. Помните, как медики открыли зависимость психического
состояния от освещения в квартире? Ввинтите лампочки поярче, и не придется платить
психиатру. То же самое вполне может относиться и к открытым пространствам. Климат и
Веселый Олли.
До Тулузы около часа езды по шоссе А 61. Утренний туман парит над лугами и
колышется вокруг крестьянских домов, точно испаряющийся сухой лед. Сворачиваю на
школьный двор и останавливаю мой 403-й. Рассыпаю в толпе ждущих учеников горсти bon
mots , словно семечки подсолнухов. Ученики все такие нарядные и... ну, да, хорошенькие.
И мальчики, и девочки. И все хотят учить английский! Ну разве не удивительно? Я знаю, что
педагогу полагается воодушевлять, разжигать жажду познания, и прочее, и прочее, но это
правило было неприложимо в дождливые вторники на Эджуэр-роуд, когда перед тобой -
унылый ряд прокисших кулей с зерном. Здесь же все наоборот: они пробуждают во мне
желание учить!
И учишь, учишь целый Божий день. А после, быть может, пропустишь не спеша
стаканчик красного в обществе ученицы, у которой трудности с прошедшим временем (у
кого из нас их нет?), и ленивым ходом едешь через виноградники домой. За несколько
километров видишь" как блестят в закатных лучах низкого солнца стальные конструкции
ресторана "Кооперативный погребок". Вот промелькнул мой любимый дорожный знак:
ROUT INON-DABLE. Чисто галльская экономия. В Англии бы написали: ОСТОРОЖНО!
ДОРОГУ ИНОГДА ЗАТОПЛЯЕТ. А здесь
- ROUT INONDABLE, и все. Затем осторожно проезжаешь по деревне и попадаешь в
любящие объятия жены и ребенка. Как она горячо обнимает меня, лучезарное дитя, малютка
Сал, Льнет ко мне, как мокрая занавеска в душе. Ну, чем не жизнь?
ДЖИЛИАН: Теперь слушайте меня. Меня слушайте. Я думаю, начать надо с описания
деревни, в которой мы поселились. Она расположена на юго-восток от Тулузы в
департаменте Од, на краю виноградников Минервуа близи канала Дю Миди. Деревня со всех
сторон окружена виноградниками, но это только теперь, а раньше было иначе. В наши дни,
если поездить по окрестностям, можно подумать, будто тут спокон века все было так, как
сейчас, виноградники почти все очень старые. Но на самом деле здесь произошли большие
перемены с появлением железной дороги. До той поры здешние области были
самодостаточными с сельскохозяйственной точки зрения. Тут разводили овец, чтобы
получать шерсть, крупный рогатый скот - ради молока, наверно, еще и коз, выращивали
овощи, фрукты и, ну, не знаю, подсолнечник, из которого давили масло, а еще турецкий
горох и тому подобное. Но провели железные дороги, и экономический профиль региона, как
и всюду, изменился, выровнялся. Местные жители перестали возиться с овцами, потому что
шерсть, привозимая по железной дороге, оказывалась дешевле местной. Смешанные
хозяйства вымерли. Можно, конечно, иногда увидеть козу где-нибудь на заднем дворе, но и
только. В настоящее время весь регион занят виноделием. Что же будет, когда в другой
какой-нибудь местности начнут производить вино лучше и дешевле нашего, когда из наших
почв и виноградников выжмут все до конца и они станут неконкурентоспособны? С голоду
мы, конечно, не помрем, экономисты посадят нас на европособие. Нам будут платить за то,
что мы производим вино, которое никому не нужно, мы будем его делать, а потом ждать,
чтобы оно превратилось в уксус, или просто выливать его на землю. Второе обнищание,
понимаете? И будет очень жаль.
Вон те каменные башенки среди полей- памятники былого. Многие считают их
зернохранилищами, но на самом деле раньше у них были крылья. Это бывшие ветряные
мельницы, моловшие зерно с тех самых полей, среди которых они стоят. Теперь они
остались без крыльев и перестали походить на бабочек. А заметили вы "замок", когда
проезжали через деревню? Его все называют "замком", а Оливер сочиняет сказки про
осадные машины и кипящую смолу. Спору нет, в этих местах происходило много сражений,
главным образом во время Катарских войн, кажется, и англичане сюда заглядывали столетия
два спустя. Но тут небольшая деревня посреди равнины, лишенная какого-либо
стратегического значения. Зачем ей замок? Нет, это сооружение - всего лишь древнее
зернохранилище и ничего больше.
Единственная здешняя достопримечательность, привлекающая туристов, -
средневековый фриз на западной церковной стене. Он тянется от угла до угла, изгибаясь
дугой над порталом. На фризе - тридцать шесть каменных голов, через одну то ангельская,
то голый череп с аккуратно скрещенными костями снизу. Рай - ад, рай - ад, рай - ад. Или
можно истолковать иначе: воскресение - смерть, воскресение - смерть, воскресение -
смерть, словно вагоны проходящего железнодорожного состава. Да только мы уже не верим
в ад и воскресение. И ангелы, по-моему, больше походят на обыкновенных маленьких детей.
Вернее, на одно малое дитя - на мою дочь Софи-Анну-Луизу. Мы дали ей три имени, все три
существующие и по-французски, и по-английски, достаточно переместить ударение, и
меняешь национальность. Зги ангельские головки, слегка сглаженные временем,
напоминают мне мою дочь. Они словно бы говорят мне: жизнь, смерть, жизнь, смерть,
жизнь, смерть.
Какое-то здесь заколдованное место. В Лондоне я никогда столько не думала о времени
и о смерти. Здесь такая тишь, красота, безмятежность, и жизнь моя худо-бедно устроилась, а
я вот размышляю про время и смерть. Неужели это из-за Софи?
Вот, например, фонтан. Нормальное, с некоторой претензией на пышность,
общественное сооружение, возведенное в царствование Карла X. Обелиск из розового
мрамора, который и теперь добывают в карьере на противоположном склоне горы. На цоколе
- четыре головы Пана держат во рту трубочки для стрельбы горохом. Из трубочек должна
литься вода. Но давно уже не льется. А как, надо думать, радовались в 1825 году, когда
установили фонтан и получили чистую воду с дальних холмов. Теперь жители деревни
предпочитают покупную воду в бутылках, а фонтан пересох. Зато он теперь исполняет роль
еще одного военного мемориала. На одной стороне обелиска - колонка из двадцати шести
имен тех, кого эта маленькая деревня потеряла в Первой мировой войне. На
противоположной стороне - трое павших во Второй Мировой войне, а под ними - один moit
en Indochine . А с третьей на розовом мраморе можно разобрать первоначальную надпись
1825 года:
MORTELS, SONGES BIEN
LE TEMS PROMPT A S'ENFUIR
PASSE СОММЕ СЕТТЕ EAU
POUR NE PLUS REVENIRE
Вода - как жизнь, говорится здесь. Но вода здесь больше не течет.
Я смотрю на старух. Для домашней работы они надевают цветастые халаты на
пуговицах спереди, наряднее, чем просто рабочая спецодежда. Каждое утро они выходят на
улицу и метут тротуар перед своим домом. А потом еще немного проезжую дорогу. Я не
шучу, они сметают своими старыми швабрами пыль и сор с асфальта, сколько удается
достать с тротуара. К вечеру, когда спадает жара, они снова выходят на улицу, но теперь
сидят на плетеных стульчиках. И просиживают дотемна, вяжут, судачат, прохлаждаются.
Становится понятно, для чего они подметали шоссе. Для них шоссе - это тот же двор, где
можно посидеть на воздухе.
В конце недели из Монпелье едут новые богачи. Но не в нашу деревню, мы для них
недостаточно живописны. Они гонят свои джипы дальше и на холмах, откуда открывается
красивый вид, включают протекторы: "хибачи", чтобы производить съемки. А у нас плоско,
скучно, нет даже видеозала. Есть только два бара, одна гостиница с рестораном, это прямо
напротив нашего дома, и булочная, в которой теперь пекут pain noir и pain complet ,
поскольку в бакалейный магазин стали завозить хлеб фабричный, а кроме того, еще скобяная
лавка, где можно купить электрические лампочки и крысиный яд. В прошлом году вся
страна праздновала двухсотлетие Французской революции. А у нас в деревне было только
одно уличное украшение: хозяин скобяной лавки мсье Гаррюэ заказал шесть пластиковых
швабр, две красные, две белые и две синие, и воткнул в горшок у порога своего заведения. И
сами щетки, и длинные рукояти были одного цвета, так что получилось очень мило. Но
потом кто-то купил обе красные - проезжий коммунист, как утверждала одна старуха, - и
местное украшательство на том и кончилось. Больше про двухсотлетие не вспоминали, хотя
в соседних деревнях устраивали фейерверки, нам было слышно.
По средам в девять часов утра приезжает рыбный фургон с побережья и стоит на
рыночной площади. Мы покупаем рыбу-меч и еще какую-то под названием "пассар"
(перевода не нашла). Рыночная площадь имеет форму кособокого овала, посредине - проход,
обсаженный до мяса обстриженными липами: здесь деревенские старики играют в шары, а
старухи иногда переносят сюда плетеные стульчики и сидят наблюдают за игрой, сами же в
ней участия не принимают. Игра идет по вечерам, при прожекторе, и над головами игроков
вырисовываются в небе черные верхушки дальних сосен. Что они означают во французской
деревне, знает всякий: кладбище.
Местная мэрия и почтовое отделение находятся в одном здании. Первые несколько раз,
желая купить марку, я по ошибке забредала в мэрию.
Вам ведь это все неинтересно, правда? Конечно, нет. Вижу, я на вас скуку нагнала. Вас
интересует совсем другое. Ну и ладно.
СТЮАРТ: Рассказать вам про одну вещь, которая меня всегда слегка обижала? Вы,
наверно, подумаете: какая чепуха. Тем не менее это правда.
В субботу она вставала попозже, ей хотелось немного понежиться в постели. Я
поднимался первым. На завтрак в субботу или воскресенье мы обязательно ели грейпфрут.
Выбор был за мной. Если меня тянуло съесть грейпфрут в субботу, я вынимал его из
холодильника, разрезал пополам и клал на два блюдца. Или же это происходило в
воскресенье. Вот я съем свою половину, смотрю на вторую, которая предназначена для
Джилиан, и думаю: это - ее, она проснется и будет его есть. И я аккуратненько выковыривал
все косточки, чтобы ей не пришлось с ними возиться. Иногда их бывало много.
И знаете, за все время, что мы жили вместе, она ни разу этого не заметила. Или
замечала, но не говорила. Но нет, на нее не похоже. Просто не обращала внимания. А я все
ждал в выходные утром, что она наконец увидит. И каждый раз испытывал маленькое
разочарование. Помню, я думал: может, она считает, что вывели новый сорт грейпфрута, без
косточек? Как бы они тогда размножались, по ее мнению?
Теперь она, наверно, убедилась, что косточки в грейпфруте есть. Кто у них его
разрезает? Не представляю себе, чтобы Оливер... а, черт.
Ничего не прошло. Не знаю, как это может быть, но факт. Надо что-то с этим делать,
как-то разобраться. Я уехал, они уехали, но ничего не прошло.
ОЛИВЕР: Понимаете, она сильнее меня. Уф-ф! Уф-ф! И мне это нравится. Свяжите
меня шелковыми путами, будьте так добры. А, ну да, я уже это, кажется, говорил. Ну и что?
Зачем так сурово смотреть? Суровый взгляд и горький вздох так понижают качество жизни.
Джил иногда, случается, вздохнет, когда я очень уж разыграюсь. Это, знаете ли, большая
нагрузка - чувствовать ожидание в притихшем партере. Люди делятся на актеров и публику,
вы согласны со мной? Иногда я думаю: вот попробуйте сами разок, тогда узнаете.
Я сейчас скажу вам одну вещь, которую вы еще не слышали. Слово pravda по-русски
означает: "правда". Ну, положим, это вы, наверно, знаете. А я хочу вам сказать вот что: для
слова "правда" нет рифмы в русском языке. Подумайте и взвесьте. Не отзывается ли эта
нехватка эхом в каньонах вашего сознания?
ДЖИЛИАН: Мы переехали сюда, потому что Оливер получил в Тулузе место
преподавателя.
Мы переехали сюда, потому что, как я узнала, в "Музее Августинцев", возможно,
найдется работа для реставратора.
Имеются также и частные клиенты, а я привезла парочку рекомендательных писем.
Мы переехали сюда, потому что Лондон теперь- неподходящее место, чтобы растить
детей, и потом, мы хотим, чтобы Софи выросла двуязычной, как maman.
Мы переехали сюда из-за климата и из-за качества жизни.
Мы переехали сюда, потому что Стюарт стал слать мне цветы. Можете себе
представить? Можете?
Мы все заранее обсудили. Все, кроме вот этого последнего осложнения. Ну, как он
может? Просто не знаю, искренно ли он пишет, что ему очень жаль, или же это какая-то
нездоровая месть. Но в любом случае мне с этим было не справиться.
ОЛИВЕР: Решение принимала Джил. Разумеется, мы поиграли в демократию, провели
консультации за круглым столом, это- святое, но если говорить честно, в браке всегда один
человек умеренного нрава, а другой - воинственного, вы согласны? И не выискивайте,
пожалуйста, э этом утверждении дежурные стоны мужчины с пониженным гормональным
профилем. Давайте лучше примем следующее обобщение: те, кто взял на себя тяготы брака,
попеременно выступают то в той роли, то в этой. Когда я за ней ухаживал, я был
настойчивым и целеустремленным, а она - трепетной и колеблющейся. Когда же речь зашла
о смене тухлых исчадий лондонского автобуса на нежные ароматы "Трав Прованса", тогда
ее кочевое сердце колотилось и гудело, как мощный гонг Дж. Артура Рэнка . Что до меня,
то у меня перспектива разлуки с отечеством если и вызывала сердцебиение, то уловимое
разве стетоскопом.
Послушайте, она даже работу мне нашла. Откопала где-то старый заплесневелый
французский справочник, содержащий сведения о том, где нанимают иностранцев. Я
только-только разгулялся в Лондоне, поскольку стеатопигий друг увез свою пухлую задницу
на другой континент. Но Джил уже нетерпеливо разворачивала крылья, готовясь к отлету; я
чувствовал, как она в сумерках сидит на телефонных проводах и грезит о Юге. И если, как я
некогда пытался внушить пузану Стю, деньги можно уподобить любви, в таком случае бракэто
предъявленный счет. Шутка. Во всяком случае, наполовину,
ДЖИЛИАН: Разумеется, Оливер, прежде всего, ленив, как все мужчины. Они
принимают важное решение и воображают, что теперь могут несколько лет мирно греться на
солнышке, как лев на вершине горы. Мой отец сбежал со своей школьницей, и это было, я
думаю, последнее важное решение в его жизни. Вот и Оливер приблизительно такой же.
Производит много шуму, но с малым результатом. Не поймите меня неправильно: я люблю
Оливера. Но я его изучила.
Продолжать прежнее существование, только заменив Стюарта Оливером, было просто
невозможно. Даже когда я забеременела, Оливер все никак не мог взяться за ум. Я
попробовала было образумить его, но он обиженным тоном возразил: "Но я счастлив, Джил,
я так счастлив". Конечно, меня это очень растрогало, мы поцеловались, он погладил мой
живот, тогда еще плоский, как доска, отпустил какую-то глупую шутку насчет головастика, и
остаток вечера все было прекрасно. У Оливера такая особенность: он замечательно умеет
делать так, чтобы остаток вечера все было прекрасно. Но потом наступает завтрашнее утро.
И утром я подумала: я, конечно, очень рада, что он счастлив, и я тоже счастлива, казалось
бы, разве этого мало? Но выходит, что мало. Надо быть счастливым и практичным. Вот в чем
суть.
Мне не нужно, чтобы мой муж правил миром - иначе я бы не вышла замуж ни за того,
ни за другого, - но я также не согласна, чтобы он топтался на месте, совершенно не заботясь
о будущем. За все время, что я знаю Оливера, в его карьере - если это слово тут подходит -
произошла только одна перемена, и та к худшему: он вылетел из школы имени Шекспира и
поступил к мистеру Тиму. Хотя всякому ясно, что он достоин большего. Его надо было
направлять, тем более - в виду моей беременности. Я не хотела, чтобы... - да, я знаю, я уже
говорила это про Стюарта, но так и есть, и я не стыжусь - я не хотела, чтобы Оливер
разочаровался.
Он, должно быть, рассказывал про собаку мсье Лажиске? Есть две веши в нашей
деревне, о которых он рассказывает каждому. Это замок, от повторения к повторению
становящийся все более внушительной крепостью крестоносцев или катарской твердыней; и
собака. Такой приветливый рыжий пес по кличке Пулидор, который от старости совершенно
оглох. Мы с Оливером оба его ужасно жалеем, но по разным причинам. Оливеру грустно,
что бедняжка Пулидор на прогулке через поля не слышит больше свист своего доброго
хозяина и вообще от всего отрезан в мире безмолвия. А мне грустно оттого, что рано или
поздно он, я знаю, погибнет под колесами. Он выскакивает из дома мсье Лажиске пулей, весь
охваченный восторженным предвкушением, что вот сейчас, на воле, слух к нему вернется. А
водители автомобилей не задумываются о том, что собака может быть глухой. Я
представляю себе, как юноша за рулем на большой скорости проезжает по деревне, видит
бегающую по улице собаку и нетерпеливо сигналит ей, сигналит, но она, глупая, не
обращает внимания, он резко сворачивает, но увы - поздно. Я себе все это ясно представляю.
Я говорила мсье Лажиске, что собаку надо привязать или держать на длинном поводке. Он
объяснил, что пробовал один раз, но Пулидор захандрил, ничего не ел, и он его отвязал. Он
хочет, чтобы его пес был счастлив. Я возразила, что быть счастливым хорошо, но надо быть
и практичным. А иначе собака рано или поздно обязательно попадет под колеса. Это ясно.
Понимаете?
СТЮАРТ: Я придумывал разные планы. Сначала хотел подкупить какую-нибудь
ученицу в этой жалкой школе, куда Оливер устроился. И пусть она пожалуется, что Оливер к
ней пристает. Вообще это даже могло быть правдой - ну, не к этой девице, так к другой. И
его бы за это выгнали. Могли бы на этот раз и в полицию обратиться. Джил по крайней мере
поняла бы, ради какого человека меня оставила. И это сознание ее бы все время мучило, она
уже никогда бы не чувствовала себя в безопасности. Хороший был план.
Потом, в Штатах, я придумал другой. Притвориться, будто я покончил с собой.
Понимаете, мне хотелось причинить им сильную боль. Правда, я не решил как. Была мысль
написать под чужой подписью в журнал старых выпускников нашей школы, чтобы там
поместили некролог, и позаботиться, чтобы непременно послали номер Оливеру. Или
можно, чтобы какой-нибудь общий знакомый, приехавший из Штатов, сообщил им эту
новость как бы между прочим. "Грустно, что Стюарт застрелился, а? Да, не пережил
разрыва. А вы что, разве не знали?
...Закладка в соц.сетях
