Жанр: Драма
Суматоха в белом доме
...ы рассматриваются как ''удачная операция".
Когда произошло покушение, я как раз возвращался обычным гражданским рейсом из
Нью-Йорка, не сумев выполнить тайную миссию. Вылетели мы в шесть часов тридцать
минут утра. (В моем самолете случилась какая-то поломка в Нью-Йорке, поэтому обратно я
летел обычным рейсом.) В семь часов две минуты послышался спокойный, чересчур
спокойный и оттого сразу вызвавший у меня тревогу, голос пилота, сообщавшего, что в
президента только что стреляли. Мне бы хотелось написать, что пассажиры отреагировали
на это сообщение хоть каким-то проявлением горя, растерянности, но, увы, я помню лишь,
как сосед спросил, не знаю ли я хороший отель в Вашингтоне.
Я прошел в переднюю часть самолета, представился стюардессе и сказал, что,
поскольку занимаю пост управляющего делами президента, мне необходимо немедленно
связаться с Белым домом. Она недоверчиво посмотрела на меня и попросила удостоверение
личности.
Так как охрана Белого дома знала меня в лицо, то я отвык носить с собой документы.
Выразив удивление по поводу того, что она не узнает меня, я показал водительские права.
Она заглянула в них, потом посмотрела на меня, потом опять на фотографию, и тут я
вспомнил о бороде.
В глазах стюардессы появился страх, и тогда я попросил немедленно вызвать пилота,
но она лишь велела мне вернуться на место. Тут я разозлился - что понятно, и потребовал
вызвать командира.
Правда, что именно в этот момент, как потом писали газеты, я сдернул с лица бороду.
Но неправда, хотя об этом писали те же газеты, что я впал в истерику. Естественно, я
применил силу, но на моем месте так поступил бы каждый. Что бы там ни было, но вскоре
несколько сильных пассажиров заломили мне руки за спину, а пилот разговаривал со мной
таким тоном, словно перед ним был сумасшедший. Вот и получилось, что у меня не было
связи с Белым домом, пока мы не приземлились в Вашингтоне, где меня поджидал шофер,
посланный миссис Метц. Он подтвердил агентам ФБР, которых вызвали, чтобы произвести
арест, что я тот, за кого себя выдаю.
По дороге в клинику я позвонил первой леди. Оператор Белого дома сообщил, что она
уже летит в Вашингтон.
В клинике Университета Джорджа Вашингтона творилось что-то невообразимое.
Охранников было столько, сколько я еще не видел в своей жизни. На крышах залегли
снайперы. В небе кружил вертолет. Пришлось пройти по длинному коридору, прежде чем я
попал в отделение скорой помощи. Снаружи около двери стояли агенты с автоматами УЗИ и
немецкими овчарками на поводках. Медицинская сестра о чем-то спорила с одним из
агентов, придерживавшим овчарку. Требуя к себе внимания, громко возмущался огромный
чернокожий парень на каталке, которого в суматохе оттеснили от дверей приемного покоя.
По переполненному отделению скорой помощи я шел как в тумане. Операционная
находилась в самом дальнем помещении. Наконец я увидел знакомое лицо полковника Фрая,
помощника президента по военным вопросам. Потом, несмотря на одеяние хирурга, узнал
Рода Холлоуэя. Здесь же был майор Арнольд. Род рассказал мне о подробностях
происшедшего.
Никого не предупредив, президент вознамерился совершить очередную прогулку по
Лафайетг-парку и позволил Роду взять себе в помощь лишь одного агента. К ужасу обоих
президент прямиком направился к одному из постоянных крикунов в той стороне парка, что
выходит на Пенсильвания-авеню. Не успел он заговорить с парой тамошних завсегдатаев,
как откуда ни возьмись выскочил Хартунян и начал палить. Смуглого армянина с одного
выстрела уложил агент Джейк Томпсон, однако тот успел сделать три выстрела из своего
смит-и-вессона сорок первого калибра.
Хартуняну все же удалось один раз задеть президента. Пуля прошла навылет через
мышцу левой руки, поцарапав президенту бок. Другая ранила двух женщин с плакатом,
требовавшим конституционной поправки о равных правах. Трагическая случайность. Еще
одна пуля, задев крышу автобуса, застряла в северо-восточной части карниза старого
административного здания.
Агент проводил меня в смотровой кабинет, временно превращенный в палату для
президента. Я услышал голос медсестры:
- Прошу прощения, господин президент, но я должна настоятельно просить вас
погасить сигарету. Здесь опасно курить.
Президент лежал на кровати со специальными приспособлениями. Правая рука была
забинтована. Из капельницы что-то лилось ему в вену на ноге. Левую руку президент
заложил за голову. Взгляд у него был стеклянный, вероятно, из-за обезболивающих,
сообразил я. Сигарета висела с левой стороны рта под углом в сорок пять градусов.
Выслушав требование медсестры, он подмигнул мне и попросил принести кофе - черного.
- Мне нельзя спать, - сказал он.
- Ну, конечно, - подтвердил я, - на случай вражеской атаки.
- На случай, если Рейгелат вздумает объявить о моей смерти. - Президент покачал
головой. - Кстати, где он?
- Летит из Манитобы, сэр, - отозвался полковник Фрай. - Через полчаса его самолет
совершит посадку.
- Нет, скажите ему, пусть поворачивает обратно. Я себя хорошо чувствую.
- Господин президент, - вмешался я, - мы не можем так поступить. Нас не поймут.
- Ну ладно, тогда скажите ему, чтобы не давал интервью. Не хочу, чтобы он завоевывал
себе очки тем, как он якобы спокоен в кризисной ситуации. Это мой кризис, черт побери, и я
не хочу ни с кем его делить.
Я отправился на поиски Фили, к тому же нужно было присмотреть за прессой. Фили
уже около часа отвечал на вопросы.
- Осталось полчаса, - сказал он. - Если ее не будет тут через полчаса, скандала не
миновать. Им только это и нужно. Почему ее нет у постели мужа?
Я сообщил ему, что первая леди уже в самолете.
- Что? В самолете? Да в него стреляли два часа назад! за это время ему уже могли бы
доставить печень. В случае надобности.
Пришлось напомнить ему о необычных обстоятельствах, в которых благо уже и то, что
она согласилась вернуться.
На это Фили заметил, что избирательницам такое вряд ли придется по вкусу. Жена
президента занимается в Нью-Йорке своей кинокарьерой, в то время как в Вашингтоне
серьезно ранят защитниц равных прав.
- С другой стороны, - продолжал он, - все это должно дать нам повышение рейтинга
не меньше чем на пятнадцать пунктов.
Я попенял ему, мол, как он может думать о таких вещах в подобный момент, но Фили
был чистейшей воды политиком.
Потом он заговорил о "контроле" за медицинскими сообщениями.
- Не хочу, чтобы рана президента выглядела царапиной. Ведь было совершено
покушение на его жизнь.
- Но пуля даже не задела кость, - возразил я. - А вот бедняжки с плакатом...
- Герб, это наш кризис. Мы заслужили его.
И он добавил, что необходимо поговорить с доктором Лоренсом Саладино, который
оказался жизнерадостным человеком и весьма компетентным врачом, выходцем из
Бруклина, успевшим послужить военным врачом. Он сказал нам, что, по его мнению,
президента можно выписать из больницы утром, так как раны у него поверхностные.
- Поверхностные? - переспросил Фили.
Доктор Саладино кивнул и заговорил о том, как президенту повезло. Фили нахмурился.
- Вы считаете, что можете отпустить его завтра!
- Ну да. Дома ему будет куда удобнее. Недовольству Фили не было предела, и он
мрачно заметил, что Саладино наверняка республиканец.
Пришлось сказать ему, что он должен благодарить Бога за то, что не случилось ничего
более серьезного. На это он отреагировал по-своему.
- Судя по всему, защитницам женского равноправия повезло куда больше, чем нам.
Молитесь, чтобы начались осложнения, - проговорил он, когда мы были в лифте.
Фили использовал все свое красноречие, чтобы убедить майора Арнольда в
необходимости перевести президента в военный госпиталь, где врачи, как он надеялся,
окажутся менее "заинтересованными в выписке пациента", как он квалифицировал это. Но
хотя майора Арнольда не пришлось долго убеждать, он и сам был за перевод президента в
госпиталь, сам Такер, попав под влияние доктора Саладино, отверг политическую выгоду, на
которой настаивал Фили, и пожелал вернуться в Белый дом.
Первая леди приехала в больницу в десятом часу. К этому времени Фили уже вызвал из
Белого дома фотографа и поставил его у дверей президентской палаты, так что первые
мгновения семейного воссоединения были запечатлены на знаменитой фотографии. И
замечательно, потому что следующие мгновения были уже не такими нежными, ведь первая
леди принялась ругать президента за его историческое решение выставить свою кандидатуру
на второй срок. Однако она все же прилетела в Вашингтон. И благодарить за это, равно, как
и за принятие впоследствии поправки о равных правах для женщин, следует покойного
Хэмчака Хартуняна.
24
Переговоры об ограничении появлений на публике
Это будет моя последняя предвыборная кампания.
Из дневника. 4 июня 1992 года
Наверное, для трудной, требовавшей максимальной отдачи сил предвыборной
кампании 1992 года самым показательным было бурчание Фили насчет того, что покушение
Хартуняна произошло "слишком рано". И хотя я ругал Фили за подобные жуткие заявления,
приходилось с ним соглашаться. Наш рейтинг, который мгновенно подскочил после
покушения и позволил нам одолеть предварительные выборы в Нью-Гемпшире, упал до
первоначального уровня. Должен заметить, что Ллеланд пишет неправду в своих
"мемуарах", будто бы я упрашивал президента вести кампанию в инвалидном кресле.
Вероятность того, что партия не даст согласия на кандидатуру президента, оставалась
высокой, и это, теперь уже можно сказать, не укрепляло моральный дух в Западном крыле. У
меня всегда было убеждение, что чем хуже обстоят дела, тем больше надо работать. Итак, я
назначил еженедельные совещания в половине седьмого утра для подведения итогов недели,
на которых все сотрудники рангом ниже помощника президента должны были представлять
отчеты о проделанной работе объемом примерно в пятьсот слов. И совещания и отчеты были
в высшей степени непопулярны. Некто (анонимно) представил подробный отчет о
физиологическом функционировании своего организма в течение недели. Через две недели я
отменил нововведения, оказавшиеся несостоятельными.
Тем временем вице-президент Рейгелат каждое утро открывал газету, чтобы прочитать
о последних достижениях Белого дома в деле его смещения. Это приводило его в ужас. В
течение нескольких недель он отказывался участвовать в предвыборной кампании, и передо
мной была поставлена задача вернуть его "в команду".
На все мои уговоры он реагировал крайне враждебно. Четыре года жизни в самолете
наложили на него суровый отпечаток. Он жаловался на визиты доброй воли на Маврикий и в
Эквадор, сетовал на то, что был "выкинут из реальной жизни", словно какой-нибудь
"постылый дальний родственник". И еще он сказал, что трижды во время своих путешествий
страдал от дизентерии.
Я сказал, что страдал он за родину и что президент искренне благодарен ему за его
труды. Еще я произнес речь о том, что демократия досталась нам ценой огромных жертв и
мы должны все сделать, чтобы не проворонить ее. Тут он разозлился еще сильнее и заявил о
своей возможной отставке с поста вице-президента. Мол, ему со всех сторон советуют
сделать это, чтобы окончательно не навредить собственной политической карьере.
Хотя я и подозревал, что он блефует, все же стал немедленно соображать, как бы его
успокоить. Пришлось обещать, что поговорю с президентом насчет его постоянных
разъездов. И еще я попробовал соблазнить его встречей с президентом в Овальном кабинете
"в самом ближайшем будущем". Это немного приободрило вицепрезидента, и он дал мне
обещание "серьезно подумать" о предвыборной поездке в Нью-Джерси.
У меня совсем не оставалось времени, так я был занят то вице-президентом, то
президентским братом, который сменил ислам на учение Бхагвана Сатгананды Уи,
известного своим последователям как Баба. И в это самое время я спал и видел, как бы
вернуться к моей метрической системе.
Единственным приятным событием было возвращение к нам первой леди, пусть даже
на время предвыборной кампании. После покушения Хартуняна она и президент заключили
мирный договор. Но ей и в голову не приходило скрывать свое мнение о повторном
президентском сроке мужа. Мы очень боялись, как бы она не проговорилась об этом в
каком-нибудь интервью, но, к счастью, этого не произошло.
Как-то в субботу утром я беседовал с президентом о новой сауне в Кэмп-Дэвиде, когда
она вбежала в комнату и сообщила, что несколько минут назад дала согласие мистеру
Вейнбергу на съемки в его новом фильме "Несоразмерные пространства".
Миссис Такер была очень возбуждена. Еще, мне кажется, она нервничала из-за ставшей
реальной перспективы возвратиться к работе, ведь она не снималась десять лет. Президент
сделал над собой почти героическое усилие, чтобы изобразить радость, но я-то видел, как он
удручен неожиданной новостью. И еще ему захотелось узнать, когда начнется "операторская
прикидка". Кажется, он неплохо разбирался в кинопроцессе.
- Пятнадцатого сентября.
- Прошу прощения, мне надо кое-что проверить насчет завтрашнего отъезда, - сказал я.
У меня не было желания присутствовать во время сцены, которая должна была
последовать после первого обмена репликами.
Президент позвонил мне в тот же день.
- Герб, - сказал он, тяжело вздыхая, - по-моему, над женами политиков попросту
издеваются.
- Да?
- Конечно. Они-то не политики.
- Если честно, не могу не согласиться. Однако...
- Их выставляют напоказ, и это отвратительно.
- Но ведь, - попробовал я возразить, - они по сути команда...
- Им приказывают с обожанием смотреть на кандидата, пока он произносит дурацкую
речь о поддержке фермеров.
- Все же...
- Выставляют в шоу Фила Донахью и спрашивают, что их мужья предпочитают на
завтрак и кого они собираются назначить верховным судьей.
- И все же...
- Это унизительно. Особенно для женщин, у которых до замужества была своя карьера.
- Но...
- Я должен что-то предпринять.
- Вы? - переспросил я.
- Да. Я решил, что проведу предвыборную кампанию один. Соло.
- А... Но не думаете же вы...
- Джесси согласна со мной. Она считает, что сейчас самое время воплотить эту идею в
жизнь.
- Понятно. Откровенно говоря, сэр, я не считаю эту идею достойной воплощения.
- Если бы люди, которые стремятся к государственной службе в наши дни, хотя бы
вполовину были так свободны, как они говорят, кто-нибудь уже непременно воплотил бы ее
в жизнь. Встал бы и сказал: "У моей жены есть дела поинтереснее, чем всюду таскаться за
мной и придавать моему облику благообразие".
- Вы сами знаете, что она пользуется популярностью.
- Послушайте, она не отказывается помогать. Я сказал ей, что она может сделать так
много или так мало, как ей самой захочется. "В любом случае, - сказал я, - тебе решать".
- И что, - со страхом спросил я, - она решила?
- Мы пришли к выводу, что примерно полдюжины появлений на публике будет вполне
достаточно, ведь основных мероприятий никак не больше.
- Шести?
- Шесть и есть полудюжины.
- Это не много, господин президент.
- А я сказал, этого будет достаточно.
- Да, - промямлил я, упав духом. - Понимаю.
- Вам, Сигу, Фили и остальным придется согласовывать это с ней. - Он вздохнул. -
Составите расписание. Да, кстати, она снимается в фильме.
- Да, - хмуро произнес я.
- Вы слышали?
- Я был в комнате, господин президент, когда она сообщила об этом.
- А! Ну да! Знаете, мне кажется, информация должна исходить из Белого дома.
Посоветуйтесь с Ароновым , посмотрите, нет ли какого противоречия.
- Да-да.
- И, Герб... -Сэр?
- Если она переменит решение и захочет больше времени уделять нашей кампании,
поддержите ее, ладно?
Я был несколько удивлен, когда миссис Такер не явилась на организованные мной
переговоры, чтобы составить расписание мероприятий, на которых она будет
присутствовать. Вместо себя первая леди прислала своего агента, мистера Либмана из
Международного актерского агентства.
- Доброе утро, господа, - сказал он. - На случай срочных сообщений я позволил себе
предупредить сотрудников моего офиса о том, куда направляюсь. Вы не возражаете?
Отлично. Значит, начинаем?
Фили сразу невзлюбил его. Я воздерживался от суждений, пока он не назвал меня
"Герби", но уж тут решил, что мне он тоже не нравится.
Переговоры продолжались почти два часа, в течение которых мистеру Либману
звонили четыре раза. Я едва не вышел из себя, когда он во время одного из разговоров,
нимало не смущаясь, попросил нас оставить его одного. Это в Белом-то доме он просил нас
выйти из комнаты. Если честно, то я хотел сказать ему пару крепких слов, но настраивать его
против себя было не в наших интересах, так что я чуть не силком вытащил Фили в кабинет
миссис Метц, где мы и просидели до конца его общения "с побережьем".
- Благодарю вас, господа, - сказал он, когда мы вернулись в мой кабинет. - Сами
знаете, как это бывает.
Нет уж, я не желал знать, как "это бывает", но ничего не ответил.
Мы подошли к вопросу о президентских дебатах в октябре. Наша сторона не
рассматривала присутствие первой леди на дебатах ее мужа с Джорджем Бушем как
мероприятие.
- У моей клиентки в октябре будет разгар съемок. Если нам придется ехать куда-то, где
будут проходить дебаты, то мы рассматриваем это как официальное появление на публике.
Советую вам, господа, задействовать сестру президента. Пусть она появится на дебатах, и
тогда моя клиентка сможет присутствовать на более важном мероприятии, например, на
обеде у Эла Смита, где вам непременно захочется ее видеть.
Переговоры закончились с удручающим результатом. Мы получили "наши" шесть
присутствий и, возможно, еще одно, если вдруг возникнет крайняя необходимость, и при
этом были вымотаны до предела. Сиг и Фили сняли пиджаки и распустили галстуки. А вот
мистер Либман источал прохладу, как огурчик с грядки. Много мне довелось вести
переговоров, но такого оппонента, как мистер Либман, встречать еще не приходилось. По
правде говоря, с тех пор мне непонятно, как в Голливуде умудряются делать кино, если
каждый раз приходится преодолевать такие сложности.
- Могу я воспользоваться вашим телефоном? - спросил мистер Либман, когда
переговоры завершились.
Я едва поборол желание показать ему, где находится телефон-автомат, но
мстительность не в моем характере.
Он попросил оператора соединить его с первой леди.
- Джесс!
Джесс? Вот, значит, как он обращается к ней.
- Я уладил ваше дело о шести выходах. Теперь платите или играйте. Шутите. Они
любят вас. Им хочется в постельку.
- Что? - громовым голосом спросил я.
- Фигурально говоря, Герби. Нет, тут ваш мистер Вадлоу. Да, очень милый господин.
Послушайте, в этом городе есть рестораны? Я слышал, здесь одни микро-волновки. Да?
Давайте, я буду рад. У вас есть машина?
Я постарался сосредоточиться на распределении мест в президентском вертолете.
Уходя, мистер Либман сказал нам "чао". У меня не возникло ни малейшего сожаления, когда
я подумал, что больше не увижу его.
Книга пятая
Западни и ловушки
Раны и ушибы
Скучаю по Джоан, но считаю необходимым быть рядом с
президентом в последние мирные дни перед началом предвыборной
кампании. Здесь очень приятно, несмотря на мою аллергию.
Из дневника. 30 августа 1992 года
Чем ближе был День труда, а вместе с ним и официальное начало предвыборной
кампании, тем сильнее портилось настроение президента. По моему настоянию он прожил
последнюю неделю августа в Летнем Белом доме на Монеган-айленд, приводя себя в
порядок перед предстоящей изнурительной гонкой. Мне очень хотелось, чтобы он приятно
провел время, пользуясь любовью и популярностью среди местных жителей, и для этого я
потихоньку организовал для тамошнего Департамента окружающей среды грант, согласно
которому каждый житель Монегана получал пятьсот долларов, участвуя в опросе, то есть
заполняя анкету, тема которой касалась качества жизни.
Мне едва удалось предотвратить беду, когда я узнал, что Ллеланд пригласил
президента в двухдневный круиз на своей яхте "Сострадание". Лишь в минуту слабости
президент мог принять такое приглашение. От одной мысли, что он будет
фотографироваться на этом плавучем недоразумении, да еще накануне предвыборной
кампании, меня тут же бросало в жар. Когда же я заговорил об этом с Ллеландом, он сказал,
что морской воздух пойдет президенту на пользу. Конечно же, я расстроился и прямо
обвинил Ллеланда в использовании президента для будущей продажи яхты. Наша беседа
закончилась на высоких тонах, и несколько недель Ллеланд делал вид, будто не замечает
меня, - даже во время совещаний в Овальном кабинете. Однако мне посчастливилось
отговорить президента от этого шага, и он обещал воздержаться от прогулки на борту
"Сострадания", несмотря на огромную пользу морского воздуха. Как бы там ни было, но к
этому времени у президента зародились сомнения насчет Ллеланда, которому было поручено
убедить сенатора Кеннеди не появляться на первичных выборах, когда будет происходить
голосование за кандидата партии, а он провалил это дело, да еще с каким треском! Сенатор
не только присутствовал в зале, но и публично предложил вице-президенту Рейгелату
участвовать в выборах вместе с президентом. Quel fiasco! - как говорят французы.
Пришлось мне вмешаться и уговорить вице-президента, чтобы он не принимал
предложение сенатора. (Бывший вице-президент написал в своей книге мемуаров "Черный
каторжник: четыре года на борту самолета", будто я угрожал ему, ссылаясь на интерес
налоговой службы к его доходам за 1984-1987 годы, но это сущее вранье.) Что бы там ни
говорили, а я добился результата, и президент благоволил ко мне.
Мне хотелось, чтобы президент оставил на время государственные дела и провел
тихую неделю в семейном кругу. Вот так уж получилось, что я сопровождал его, - несмотря
на ворчание других высокопоставленных чиновников, которые не были приглашены
президентом, - и жил в одном из коттеджей на окраине охраняемой территории.
В этот период я играл роль буфера или, если угодно, фильтра и тщательно следил за
тем, чтобы все документы шли к президенту через меня. В интересах Такера, ради
сохранения его душевного покоя, я попытался свести количество бумаг к минимуму. А это
была нелегкая задача, так как среднее число страниц, ежедневно попадающих на стол
президента, равно примерно двумстам четырем, но мне удалось уменьшить его до пяти.
Было, чем гордиться, хотя пресса резко критиковала меня, да и некоторые
высокопоставленные чиновники от нее не отставали. Один из них в интервью "Нью-Йорк
таймс" назвал меня "препаратом, вызывающим запор".
Кстати, президент сам попросил меня заняться отбором наиболее важных новостей за
неделю, так как с жадностью набросился на книги. Я дал указание отделу новостей Белого
дома соблюдать предельную краткость. Работая рука об руку, мы сумели^ сократить
ежедневную порцию "Нью-Йорк таймс" до пятидесяти слов, а "Вашингтон пост" - до
двадцати. В общем-то, мне кажется, что "Таймс" можно было бы еще ужать.
Я не видел смысла в том, чтобы загружать драгоценное время президента обвинениями
и угрозами со стороны республиканцев. Мне было известно, что предпочтет президент, если
придется выбирать между информацией о новейших отчаянных выпадах Джорджа Буша и
лазаньем вместе с сыном за барвинком по скользким из-за морских водорослей прибрежным
скалам. И все же он не мог полностью отрешиться от мировых проблем.
В сводках оставались Бермуды, ибо двадцать седьмого августа был взорван гольф-клуб,
что повлекло вполне естественные последствия для туристического бизнеса. Когда на другое
утро после события явился маленький серый человечек из ЦРУ, который привозил
президенту ежедневные сводки, тот выглядел обеспокоенным более чем обычно. А когда в
последний день месяца банк "Чейз Манхэттан" поднял кредитные ставки до двадцати одного
процента, всем захотелось, чтобы президент сказал свое веское слово. Не считая нужным
беспокоить Чарли Манга-нелли, который воспользовался отпуском президента, чтобы
пройти еще один курс лечения от алкоголизма, я сам написал от лица президента заявление и
отдал его в "Нью-Йорк таймс". Честно говоря, тогда я остался весьма доволен работой этой
газеты, которая добралась до первопричины проблемы и поставила вопрос так, что банкам
пришлось защищаться. Однако теперь, по прошествии времени, мне кажется, я перестарался
с угрозой национализации банков. Мне не сообщили, что двадцать седьмого июня министр
финансов Линд-сей выступил на совещании кабинета министров против национализации
банков и президент поддержал его. Этот инцидент, пусть даже раздутый, доказывает
необходимость большей координации действий. Мы постарались оградить остров от
нашествия журналистов, добиваясь от местных властей временного запрета на их въезд, но
те нас не поддержали. (Про себя я решил, что здешние наглецы последний раз получили
грант.) Итак, журналисты присутствовали, но в количестве всего лишь двадцати человек.
Они убивали время, выискивая недовольных островитян, которые жаловались на то, что шум
президентских вертолетов распугивает лангустов.
В этот период я проводил с президентом не много времени, но в предпоследний вечер
он позвонил мне и пригласил на прогулку. Я был уже в пижаме, но, конечно же, сказал "да".
Мы встретились
возле моего коттеджа (он назывался "Корма"), и Такер дал мне фонарик. Нас
сопровождали всего шесть агентов. В дыхании президента я учуял запах бурбона, но, в конце
концов, отпуск есть отпуск.
К моему ужасу, он направился к берегу, оставив без внимания очаровательные
тропинки, ведущие в сосновый лес. Президент обожал приглашать на "морские прогулки".
По правде говоря, чтобы участвовать в его прогулках, неплохо было бы иметь навыки
горного козла. Сначала путь пролегал по валунам, потом по скользким от водорослей
лощинам, но самым неприятным отрезком была тропа в фут шириной, тянувшаяся по краю
утеса в двадцати футах над водой. Пройти по ней и днем было нелегко, а в темноте тем более
- сразу приходили на память фильмы по Алистеру Маклину о второй мировой войне. Стоил
...Закладка в соц.сетях
