Жанр: Драма
Зрячий посох
... есть на съедение волкам, поскольку царская казна не
предусматривала и не отпускала провианту и денег на содержание инвалидов;
"милости" ее распространялись только на тех слуг, которые могли еще служить
отцу-государю, больным же и поувеченным - "Господь судья и спаситель".
"...Разделен издревле труд: города сдают солдаты, генералы их берут", как
"брали города" - я знаю, и поэт, сказавший эту дерзость, знал, какой кровью
брали, какими жертвами...
Не просто из-за войны опустела наша исконно русская земля, ибо потери
России не восполнены и невосполнимы, они продолжаются из поколения в
поколение и будут продолжаться при таком браконьерском отношении к русскому
народу и русской земле.
Запустение того и другого, одичание, уход в межедомки ныне прикрывается
хитрой, убогой и привычной уже демагогией, и то, что было исконной Россией,
центром ее и душой, уже поименовали термином - Нечерноземье. Не земля, не
страна, не родина, не народ, не нация, а НЕЧЕРНОЗЕМЬЕ, на котором живут,
точнее, доживают, не русичи, не славный и многотерпеливый народ, народпобедитель
во многих войнах и в Великой революции, обретаются какие-то, мало
кому ведомые, новые племена нечерноземцев, которые от деревни не ушли и к городу
не пришли.
Был дом и поле на два дышла.
Там ни двора и ни кола.
России нет. Россия вышла.
И не звонят в колокола.
О ней ни слуху и ни духу,
Печаль никто не сторожит.
Россия глушит бормотуху
И кверху задницей лежит.
И мы уходим с ней навеки,
Не уяснив свою вину,
А в Новгородчине узбеки
Уже корчуют целину.
Эти стихи появились на свет уже после смерти Твардовского, их написал
очень благоверный поэт, и Россию переименовали уже после того, как не стало
Твардовского - при нем не смели, видно, так широко и удало развернуться с
преобразованиями и новшествами на ниве сельского хозяйства.
- И так всегда было, - повторил я вслух то, что прошло-промелькнуло в эти
минуты во мне.
- Да мы-то не всегда были, - будто упреждая мои слова, тихо и горько
произнес Твардовский. - Мы, создатели нового общества, новой армии. И войны
такой не было. Здесь, - ткнул он пальцем в гранки, - есть то, о чем вы мне
говорили.
- Немного. Остальное здесь, - постучал я себя кулаком по голове.
- Вот и берегите ее, - мягко улыбнулся он, пододвинул к себе гранки и
начал их листать. - Зачем же вы так делаете? - Я напрягся, подался вперед. -
Зачем так неряшливо, а то и нарочито сплетаете авторскую речь с
повествовательной?
Я чуть было не ляпнул, что в этом "моя особенность", что за это меня и
хвалят периферийные критики и редакторы... некоторые... Но тут он прочел
такой пример из текста, что я обрадовался - слава богу, не успел ничего
сказать.
Потом он наткнулся на описание дерева без вершины, дерева, сломленного
давно бурей.
- А у дерева, да еще сломленного бурей, да еще такого сильного, как
лиственница, которую вы описываете, много вершин должно быть! - И рассказал,
что в Пахре, где он живет, есть поломанная ель, и что у нее, у ели,
признающей вроде бы всего лишь острую верхушку, пошло несколько отростков и
который-то из них станет и вершиной.
Это он говорил со мной о рассказе "Бурелом" и коротко, но в то же время
очень убедительно доказал, что не буря и бурелом в рассказе главное, а
столкновение людей под бурею, столкновение светлого с темным, человека
пропащего вроде бы и сволочного потрясает не столько буря, сколько
незапутанная, простая и честная жизнь такого же, как он, существа.
Я внял советам Александра Трифоновича и несколько лет спустя с большим
трудом доделал тот рассказ. Называется он "Восьмой побег".
Конечно же, в короткой беседе с Твардовским были моменты, когда меня,
человека норовистого, охватывало желание поспорить с Александром
Трифоновичем, не согласиться, повозражать ему, да я сдерживал себя, поспоритьто
я мог и потом, в уме, еще успею, но вот послушать многоопытного человека
мне, может, более и не доведется. К той поре я уж немного понимал, что
характер писателю нужен не менее, чем талант, однако норов ему ни к чему и,
видя, как иногда из кожи лезет иной молодой автор, доказывая свою "правоту",
я про себя вздыхаю:
"Э-эх, деревня-мама! Да он же старше тебя по всем статьям, значит, и
мудрее. Учись, внимай, бери, пока дают! Не упускай счастливых минут
драгоценного и редкого общения, подаренного тебе судьбой". Но и на это нужно
умение, нужна внутренняя культура, которая начинается со сдержанности, с
умения слушать и выслушивать вещи, иногда и неприятные, и разбираться в них,
в себе и про себя, а не разводить словесный базар, да еще в присутствии людей
старших, оторвавших время от себя, которого у них уже в обрез и которое
читателю дороже, чем твой горячий спор, часто являющийся не чем иным, как
молодецким торканьем в открытую дверь.
- Вы поработайте еще над рассказами и приходите к нам, да напечатайтесь
так, чтобы сразу было заметно и достойно. - Твардовский вопросительно глянул
за мою спину - там стояла седая женщина с ворохом сколотых бумаг. - Потом,
потом, - приподнял он руки и как бы загородился ими.
Я поскорее стал подниматься со стула, чтобы откланяться Александру
Трифоновичу, ибо в дверь просунулась уже седая голова Дементьева, еще кто-то
там замаячил. Александр Трифонович улыбнулся мне ободряюще и чуть виновато,
видите, мол, сами. А я твердил: "Спасибо! Спасибо!" - и делал какие-то торопливые,
мелкие и тоже виноватые полупоклоны.
Александр Трифонович вышел из-за стола, подал мне руку и, не выпуская ее,
как бы загородив меня плечом и левой рукой от кого-то, довел до двери.
- Ну что? Как? - спросил в дверях Дементьев. - Договорились?
- Договорились, договорились, - отозвался Твардовский, выпустив меня и
уже с кем-то здороваясь. - Молодой человек поработает еще, подумает, и тогда
уж...
- Ну вот и хорошо, вот и хорошо! - еще сильнее окая от волнения, принял
меня Дементьев и проводил в коридор. - Витюша, ты хоть ел сегодня? Не ел. А
подожди-ка ты меня, братец, в коридоре, и мы вместе пообедаем. Автора надо
кормить. Ко-орми-ить. У него и деньжонок-то небось нету.
- Ну как это нету? Как это нету?! - захорохорился я, думая, что мы пойдем
в ближнюю столовку. Но мы часа через два пошли в ЦДЛ. Александр Григорьевич
занял отдельный столик, чтоб не мешали, не привязывались чтоб: "А то ведь
пожрать не дадут..."
И за весь вечер - мы просидели допоздна - никого за стол не пустил, кроме
своего друга Владимира Викторовича Жданова, человека симпатичнейшего,
собеседника умнейшего. Несколько лет спустя он подарил мне свою книжку
"Некрасов", выпущенную в серии "Жизнь замечательных людей", с трогательной
надписью, и книгу эту я храню, как дорогую мне реликвию.
Много мы переговорили тогда и о многом. О моих рассказах и гранках,
оставшихся на столе главного редактора, даже не упоминалось, к моей радости,
и они, наверное, ушли туда, куда им и следовало уйти - в корзину.
С тех пор мои отношения с "Новым миром" были очень добрые, почти
дружеские. Дважды со мной заключали договор на повести "Кража" и "Пастух и
пастушка", дважды поддерживали авансом и дельными советами. Но обстоятельства
складывались так, что замордованный журнал не смог их опубликовать, однако
оба раза, сперва Дементьев, а затем Лакшин добивались того, чтобы я не
возвращал аванса и, более того, всякий раз журнал откликался на публикации
этих повестей в других журналах добрыми рецензиями и статьями, а в 1967 году
напечатали и рассказ "Ясным ли днем", который, как я узнал из статьи Алексея
Кондратовича, понравился Твардовскому. Публикация получилась достойной
журнала "Новый мир", во всяком разе, я не краснел за нее и долгое время ей
радовался, равнялся в работе на этот рассказ.
Нет Александра Трифоновича на свете, к сожалению, нет, и люди работают в
журнале другие и по-другому, но "старые новомирцы" мне по-прежнему родны и
дороги.
Как-то в толчее писательского съезда юркнул я в буфет Колонного зала, а
буфет там шире иного железнодорожного вокзала, и столы в нем из плах, модные
столы, барачного фасона. Мчусь к стойке с питьем и бутербродами, как вдруг
вижу за торцом стола одиноко попивающего кофе седого, но все еще свежего
лицом человека. Я уж было промчался, да вдруг стукнуло:
- Александр Григорьевич! Голубчик! Сколько лет, сколько зим!
- Здравствуй, Витюша, здравствуй! - мы обнялись. - Какой ты был отсталый,
такой и остался! - с горькой стариковской усмешкой молвил он и пояснил: -
Сейчас ко мне никто не подходит - не нужон. Это когда в "Новом мире" правил -
хвостом таскались, в ботинок от любви мочились, как щенята. Ноне
отворачиваются. Смотрю, и ты мимо мчишься. Думаю, и этот хлюст!.. - Мне
показалось, что у старика и голос дрогнул. - А Володя помер. Помнишь Володюто
Жданова? Ждали мы тебя в Пахру, ждали. Следили за тобой. Не суетишься. Не
суетишься. Много работаешь. Держишься. Рад за тебя. И Володя радовался. С
Урала-то пошто уехал?
Посидели мы в сторонке, поговорили, чайку попили. А в Пахру навестить
старика я так и не собрался. Москва эта, как изредка в нее попаду, возьмет
меня в такой оборот...
Впрочем, раз оправдываюсь, значит, виноват, и нечего красивые покаянные
турусы разводить.
Даст бог, еще увидимся, поговорим. Не так уж много настоящих,
бескорыстных, "бесплатно" в тебя верящих и поддерживающих людей встречается
на творческом пути, особенно в начале его - "новомирцы" были ко мне именно
такими.
А пятнадцать минут, потраченных на меня великим поэтом и гражданином
нашего времени, я буду отрабатывать всю жизнь.
Когда я учился на Высших литературных курсах, семья моя оставалась в
Чусовом - городке, как я писал, не только чадном, дымном, но и вечно бедном -
культуришкой, развлечениями, достатком, провиантом, транспортом, хозяйским
доглядом, жилищным устройством. Зато всегда он был богат смертоубийствами,
пьянством, дебошами, ранним износом людей, особенно на ферросплавном заводе.
А я еще суровость свою и принципиальность проявил, отдав детей в пятую
школу, "татарскую", как ее называли в городе. Стояла она, пошатнувшись
корпусом в лог, подпертая со стороны лога спаренными бревнами, полом вросла в
землю, окна перекосились. "Татарской" она звалась по причине того, что половина
ребятишек в ней училась татарского происхождения - в Чусовом жило много
татар. Работали татары на высоко оплачиваемых, но и самых тяжелых работах,
большею частью в горячих цехах, жили меж собой дружно, сплоченно, во все
времена упорно справляли свои национальные праздники и обряды. Чувство
собственного достоинства, трудолюбие, кристальная честность, порядочность и
добросовестность татар вызывали к ним самое искреннее уважение русских людей,
и можно смело утверждать,что жили они воистину по-братски, всеми силами помогая
друг другу во времена бед и тяжких испытаний, коим явилась только что
отгремевшая война.
Вот и захотелось мне, чтоб дети мои учились не в "образцовой" -
семнадцатой школе, а с рабочим классом, пусть в гнилой, холодной школе. И не
раскаиваюсь, что я их туда отдал - гениями и вундеркиндами они не стали, да и
в семнадцатой из них таковые не получились бы - задатков нет, но честными и
добрыми людьми мои дети сделались, и в этом немалая заслуга пятой, "бедной"
школы.
Однако, это я сейчас так рассуждаю, но тогда, учась на ВЛК, живя в
хороших условиях, бывая в театрах, на концертах и в лит. обществах, покупая в
магазине из продуктов все, чего душа пожелает, я чувствовал себя несколько
смущенно, и хотя отправлял посылки с продуктами на Урал, все же угрызения совести
терзали меня. И решил я - уж баловать так баловать - свозить свою семью
в Дом творчества, аж в Дубулты, куда зимой принимали писателей с детьми,
детей постарше - даже без пап и мам.
И вот поднарядились мои дети и жена, сводил я их в Москве кой-куда, даже
в Большой театр - до се они это вспоминают, и катанули мы на поезде в
заманчивую даль.
Приехали в Дубулты. Поселили нас в дальнем корпусе, среди сосен и кустов,
всех четверых в одной комнате - мы и радехоньки. Напротив поселилась пожилая
интеллигентная женщина и смущенно представилась тещей Лазаря Карелина. Почемуто
в комнатах не оказалось лампочек, но скоро их выдали. Я ввинтил себе и
теще Лазаря Карелина в комнаты лампочки, слышу - бранится кто-то в соседней
комнате женским голосом, но матюки мужские. Тут является моя девица,
пребывавшая тогда в самом что ни на есть любопытном возрасте, и сообщает, что
тетенька почему-то ходит в обуви по столу и по всему, что есть в комнате, и
кроет всех и вся, "как в Чусовом на улице". Я сказал дитю, чтоб она не совала
нос куда не просят и не слушала бы того, что слушать в детстве не полагается.
Дите посопело носом и унялось. Тетенька, побранившись, забраковала жилье и
ушла в другой, более удобный корпус, в более светлую и просторную комнату.
Тетенька, как выяснилось, была не простая, но золотая - жена драматурга
Арбузова, не та жена, что у него нынче, совсем другая жена. Она была вечно
чем-то недовольна, говорила громко, вела себя везде и всюду мятежно, и
однажды в Риге, в фирменном магазине, сняла и стала отряхивать норковую шубу
на витрину с пирожными, и когда латышка-продавщица закудахтала: "Чьто вы
делаете? Как можно?", жена знаменитого драматурга дала ей четкий отлуп:
"Погода у вас мерзкая. Снег. Шуба моя намокла. А мне она дороже ваших вшивых
пирожных..." Латышка и заткнулась, слезы у нее на глаза навернулись, жена
знаменитого драматурга уж громко, на весь магазин крыла современный театр,
выворачивая его, как старую шубу, драной и грязной изнанкой наружу.
Съехались еще несколько писателей с женами, в том числе и не менее
великий, чем Арбузов, драматург Ш. с женою - пара тоже колоритная.
Толпами и в одиночку начали прибывать на отдых утомленные писательские
дети. Мои чада, наряженные в Чусовом и на чусовской манер, тут же и померкли,
ибо те дети, скорее, главные среди "тех", меняли костюмы и платья по три раза
в день. Никита Михалков, красивый, кругломордый парнишка с лучисто мерцающим
блудным взглядом - так и по четыре. Да костюмы-то все по новой моде шиты, все
с заграничными нашивками и фасонным покроем. Девчонки вокруг того Никиты
вились роем, и он их тоже отмечал. В ту пору мне и в голову не могло прийти,
что из этого четырнадцатилетнего баловня и шалопая вскорости получится такой
серьезный кинорежиссер и артист.
Прибыл с женою и забалованным нежным дитем мой земляк Б., известный в ту
пору писатель, лауреат Сталинской премии, громивший в центральных газетах
неугодных ему литераторов - сейчас я не называю его фамилии только из жалости
к нему, ибо стал он совсем безвестным, одиноким, и даже когда в своей
квартире что-либо говорит - оглядывается на дверь. Работал наездами в Доме
творчества и славный мужик Нагишкин, катая очередную толстую книгу про
Бонивура, бывал он то в Дубултах, то в Риге и от усталости или по какой
другой причине тою же зимой погиб под электричкой.
Приехал, наконец-то, и такой человек, с которым мне хотелось
познакомиться, - Ярослав Васильевич Смеляков. Но случая познакомиться все не
было, да и новый, 1961 год накатил, и я подумал, что уж в Новый-то год, в
праздник-то, все мы и перезнакомимся, поговорим, может, и повеселимся вместе
- никогда еще с писателями не гуливал ни я, ни жена моя.
Теща Лазаря Карелина очень подружилась с моими ребятишками, умно
улыбалась, слушая их, радовалась тому, что нисколько они пока не избалованы,
что само по себе удивительно в наше время, да еще при виде резвящихся
писательских деток, слишком уж рано, как ей кажется, созревших для амурных
дел и вольных поступков.
Теща Лазаря Карелина спросила у нас, как мы думаем встречать Новый год.
Мы бодро ей ответили, что, наверное, купим бутылку коньяка, бутылку вина да и
придем в столовую, там, в малом зальчике, соберутся все взрослые обитатели
Дома творчества, ну, выпьем, поздравим друг друга, поговорим, может, и споем.
Теща Лазаря Карелина сказала, что все это очень мило и что она тоже купит
бутылочку вина и с нашего позволения присоединится к нам и побудет совсемсовсем
немного, и незаметно уйдет, - она умела быть ненавязчивой. "Конечно,
конечно!" - поторопились мы с женою приободрить пожилую женщину, которой тоже
не хотелось в Новый год сидеть в комнате одной. Да и кому хочется?
Днем произошел в столовой прелюбопытный эпизод: из Риги на крепком газу
явился Ярослав Васильевич и доложил своей жене, Татьяне Стрешневой - человеку
столь же крупному, сколь и добродушному, - как он здорово договорился с
таксистом: быстро приехал, к обеду вот успел, и вообще он человек удачливый,
и таксисты здесь не чета московским - дал вот человеку всего лишь четвертную
- и все в порядке! "А сколько на счетчике-то было?" - тихо спросила жена у
мужа. "Два рубля, помнится, плюс полтинник на чай", - четко ответил муж жене.
"Ты, Ярик, дал этому честному таксисту двести пятьдесят рублей старыми
деньгами!" - расстроенно сказала мужу жена, судя по одежде и манере
держаться, лишних денег в доме не имевшая. "Как это двести пятьдесят?! Как
это двести пятьдесят?!" - "А так вот. Двадцать пять рублей нынешних - этодвести
пятьдесят старых. А на счетчике было два рубля нынешних, а ты дал
двести пятьдесят прошедших, старых денег, понимаешь?" - "Я правильно ему дал.
Два рубля на счетчике, плюс полтина на чай!.." - все больше закипал поэт.
"Нет, неправильно! - возражала упрямая жена. - Ты передал этому человеку-хапуге
двадцать два рубля с полтиной новыми деньгами, что в переводе на старые
деньги значит - двести двадцать пять рублей..." Тут поэт Смеляков вовсе
вскипел, бросил вилку с наколотой на нее сосиской, вскочил на ноги:
"Взгляните на эту дуру! - воззвал он к публике, которой в столовой, слава
богу, почти не было. - Я дал таксисту двадцать пять рублей, а она говорит -
двести пятьдесят! Это как?! Это ж... Во, дура! Во, дура..."
Жена слушать мужа далее не стала, вихрем вылетела из столовой. Когда мы
вышли на улицу, она нервно курила на крыльце и говорила чете Штейнов: "Вместо
двух с полтиной высадил, идиот, четвертную этому честному латышу, и я же еще
дура!.."
Ну, думаю, сейчас Ярослав Васильевич одумается, извинится перед женой. А
он - шапку в охапку и, надевая на ходу пальто, все еще ворча и ругаясь, мимо
жены, на берег студеного моря, в ларек, чтобы там объяснить мужикам сложную
финансовую ситуацию, в какую он угодил, и успокоиться за стаканчиком винишка.
Вечером поднарядились мы с женою и пошли в столовую. Теща Лазаря Карелина
сказала, что подойдет позднее, уж к двенадцати ближе, чтобы никого собою не.
связывать.
В зале-столовой стояла нарядная елка для ребятишек, которые собрались в
Доме творчества уже давно, и они, кто в парадном, кто еще в будничном,
снаряжали елку к празднику, накрывали столы, были возбуждены, как все дети в
ожидании праздника.
Лишь в нашем зальчике было спокойно и безлюдно. Мы с женою сели за стол,
выставили коньяк и вино и стали дожидаться остальных писателей.
Время близится к десяти, переваливает за десять. Ребятишки в большом зале
уже танцуют, гремит музыка. А мы все одни.
Наконец появилась официантка Анечка, поставила перед нами сосиски с
капустой, чай, по кусочку сыра и что-то подзамялась, стала с места на место
переставлять посуду и все поглядывала на бутылки, нами выставленные. Я и
коньяк-то какой-то дорогой отхватил - гулять так гулять! "Я тэ ж сибирака", -
как говорит мой фронтовой дружок Петька Николаенко, хохол, урожденный в
Сибири. Он и нынче живет и здравствует в Алтайском крае, на должности зама
председателя крупного колхоза. А я ведь не только "сибирака", но и писатель,
член Союза, пусть и молодой, однако уже издавший несколько книг, печатающийся
и в московских журналах, даже толстых, и жена у меня не на помойке найдена,
на войне найдена, там и в партию вступила, да и работает, пусть и чусовским,
но все журналистом!..
- Ви, чьто, купили вина, да? Для Новый гот, да? - спросила Анечка.
- Да, - говорим, - да! Почти всегда встречали Новый год дома - на людяхто
некогда было, чаще - и не на что...
- Я дольшна вас огорчить, - опустив глаза и не зная, куда деть руки,
продолжала Анечка. - Эти люти, - обвела она рукою вокруг себя. - Эти люти
решили вас не приклащать, решили кулять пес вас, вы же купили вина, точнее
сказать, сакасали ужин и вина, давали кухня теньги.
- Как же так? - растерянно произнес я. - Ну ладно, мы... А как же теща
Лазаря Карелина?
- Женщину эту они тоже решили не свать.
- Вот как! - посуровела моя жена. - Они решили! Ну раз они решили,
пойдем, Витя, отсюда!
И несолоно, как говорится, хлебавши, даже сосисок не поевши, вышли мы на
крыльцо с мраморными колоннами. Стоим. Молчим. Ветер дует с моря, сосны
шевелит.
Я много пережил унижений в сиротском детстве, но столько, сколько я их
пережил после войны, израненный, бездомный, выкинутый "из радов", - редко
кому и приснится.
"Братья и сестры!" - слеза прошибала, умереть тут же за отца и Отечество
желалось, и мы: одна - госпитальная медсестра, секретарь комсомольской
организации госпиталя, второй - я, молодой и шибко начитанный
железнодорожник, "скинули с себя броню" - откликнулись на отеческий голос,
выполнили свой долг, потом нас за это так отблагодарили, что до сих пор кости
от натуги и надсады болят.
И, казалось, что все уже миновало, мы выдержали, выстояли, в люди вышли,
точнее - выбились, сами выбились, добивая последнее здоровье. И вот...
Я закипел. А закипевши, когда мне ударяла моча в контуженную голову, мог
натворить всякое. Жена это знала и тянула меня в лес, на берег моря -
успокоиться. Но я не хотел успокаиваться. Я хотел напиться в своей комнатке и
прийти сюда, "потолковать" с братьями-писателями. Такой у меня нехитрый,
чисто русский план созревал в голове, когда появилась на крыльце Анечка с
накинутым на плечи пальтецом и сказала, чтоб мы не расстраивались, что "это
люти нехорошие" и гулять с ними нехорошо - "никакого утовольствия не
получите", и что пока не поздно, нам надо "пешать ресторан Юрмала и просить
отдельный столик, и токта путет хорошо". И еще она сказала, что они "перешивают
всей кухней са нас, таких скромных лютей, и всей кухней притумали
насчет Юрмала".
- Спасибо, Анечка! - крикнули мы и бегом бросились с территории Дома
творчества, будто свалили мешок с солью с плеч. Анечка нам помахала рукой.
Ресторан "Юрмала" уже был закрыт. Мы постучали, и когда нам открыли,
попросили позвать администратора или директора ресторана. На зов пришла
крупная белокурая латышка, уже празднично причесанная и одетая. Мы ей в два
голоса объяснили, что только что приехали, нам негде встретить Новый год, и
просили нас приютить.
Латышка поначалу сказала: "Чьто вы! Все столики куплены еще са
полмесяца". А потом на нас посмотрела пристально и вздохнула; "Чьто делать?
Чьто делать? Знаете чьто! Есть столик для четверых официантов, Я пойду их
просить. А вы пока молитесь, чьтоб они сковорчивы были..." - и,
обворожительно нам улыбнувшись, дама удалилась.
Не прошло и пяти минут - дама спускается по лестнице и так улыбается,
будто не нам, а ей тот столик уступили- "Все по-рятке! Все порятке! Только
вам надо найти еще пара. Столик на четверых. И быстро, быстро!.."
Новый год - чудесный праздник, и чудеса в этот праздник заготовлены для
всех людей на свете. Только мы вышли из ресторана, навстречу нам пара, он и
она. "Здравствуйте!" - говорят. Мы говорим: "Здравствуйте!" - "Вот мы, -
говорят, - молодожены из России. Сегодня только приехали на курорт, и нам не
где встретить Новый год..."
"И Господь воздаст мне полной мерой за недолгий мой и горький век..."
Это был самый памятный праздник в нашей жизни. Я другого такого, шумного,
веселого и дружного праздника не помню. Латыши тогда еще мало были поражены
ржавчиной национализма. Играл ладный оркестр, и мы вместе плясали, пели, за
полночь и столы сдвинули, молодожены, действительно оказавшиеся молодоженами,
все твердили: "Ну и везучие мы! Ну и везучие!"
Из ресторана мы с женою ушли в пять часов утра, многие, в том числе и
милые молодожены, остались догуливать.
Проснулся я часов в десять, с ощущением праздника в душе и подался в
столовку. Вся кухня навстречу: "Ну как было? Хорошо? Хорошо?" - "Во!" -
показал я женщинам большой палец. "А стесь было очень плохо, - сказала
осунувшаяся лицом Анечка. - Отин человек рукался насчет вас, пил посута..."
Слегка позавтракав, отправился я по парку, решая вопрос: опохмелиться или
не надо? Иду, посвистываю. Навстречу мне Смеляков, смурной такой, сердитый.
"Здравствуйте, Ярослав Васильевич! С Новым вас годом!" - "Здорово! И тебя
тоже", - пробубнил в воротник Ярослав Васильевич и, спустя время, слышу
сзади: "Эй, парень! Погоди!" Я остановился. И Смеляков остановился. Смотрит
на меня издали, и вижу - неловкость его какая-то гнетет. "Опохмелиться
хочешь?" - "Почему бы и нет". - "Тогда пошли!"
Идем. Молчим. Ярослав Васильевич впереди, я немного сзади. Вышли к морю.
На дюнах ларек стоит, синий и пустой, единств
...Закладка в соц.сетях
