Жанр: Драма
Веселый солдат
...кошмары не оставили меня,
потому как кошмаром была сама действительность. Однако мучили меня кошмары реже,
война тоже годам к пятидесяти стала сниться редко, сны сделались полегче, сменились
они снами разнообразными. Стал я часто спорить во сне с вождями мирового
пролетариата, как бы уж и не на этом свете пребывающими, и, следовательно, споры эти
были бесполезными, и еще со старшими товарищами писателями. Тяжелый разговор
вышел у меня с человеком, похожим на Шолохова, по поводу "Поднятой целины". Еще
тяжелее, но тоже безрезультатный - с товарищем Фадеевым, у гроба которого довелось
мне побывать в годы литературной молодости. Большое расстояние и горние выси
разделяли нас, и сны получались боевые, но путаные и спорные.
На много лет пристанет один сон: где-то в Москве, сойдя с трамвая средь безоконных
домов из красного кирпича, я направляюсь на Хорошевское шоссе, к дому моего
незабвенного друга Александра Николаевича Макарова. Вроде бы ищу и путаюсь в
Москве, обликом, однако, шибко смахивающей на город Чусовой с его грязными
улочками и переулками, по окраинам превращенными в помойки и свалки. Всюду я
упираюсь в дощатые непреодолимые загороди, и если мне удается увидеть редкого
прохожего, спрашиваю у него: в какой стороне Хорошевское шоссе? Прохожий чаще всего
пожимает плечами или машет рукой в неопределенную сторону либо говорит, что нет тут
никакого шоссе, вот улица Партизанская есть, и Трудовая улица есть. Тем временем
трамвай, на котором я приехал, разворачивается и уходит. Оказывается, я доехал до
последней остановки с последним трамваем. Мне объясняют, что больше сюда трамваи
ходить не будут, а в какую сторону возвращаться, я не знаю, и людей совсем нету,
спросить направление не у кого...
И тогда решил я съездить на Урал, в город Чусовой, побывать въяве на улицах
Партизанской и Трудовой. Избушка моя превратилась в домик, под нее подвели бетонный
фундамент, приподняли слеги, и крыша сделалась не нараскоряку, как это было прежде,
крыша обрела крутые скаты, железом крытая, в швы не текла вода, у домика появилась
верандочка, настоящая, с застекленной рамой, пристройка в виде сенок или тамбура, но
кусты сирени и черемухи, мною и детьми моими посаженные, остались на том же месте,
разрослись пышнее, черемухи успели состариться.
Я отчего-то не решился иль, скорее, не захотел зайти в домик, познакомиться с новыми
его хозяевами.
А на улице Трудовой дом Сани Ширинкина хорошо сохранился, стоял все так же бойко на
юру, только бревна почернели от времени и осевшей на них сажи, скособочилась и
кирпичный венчик осыпала труба на крыше, две-три тесины свежо желтели на передней,
высокой, завалинке, всегда плотно забиваемой свежими опилками.
Возле дома играли мячиком две девочки, по виду первоклашки, я спросил одну из них,
беловолосую, скуластенькую, с приплюснутым носом, не Ширинкина ли она. Девочка
сказала - нет, она Краснобаева, тогда я поинтересовал- ся: куда делся хозяин этого дома
- Ширинкин Александр Матвеевич? Девочка сказала, что никуда он не делся, это ее
дедушко. Тогда ноги у меня ослабели. Я прислонился к тепло нагретой завалинке и,
наладив дыхание, попросил позвать деда. Девочка юркнула во двор и скоро возвратилась,
сообщив, что сейчас дед выйдет.
Спустя немалое время по настилу во дворе застукала неторопливая палочка, и знакомый
мне голос в такт стуку палочки выдавал матюки, из которых складывался смысл и
следовало заключение, что страховка за сей год выплачена, налоги все внесены, "так
какого же х... нужно?".
- Ишшо осталось шкуру с нас содрать, мать твою!.. - отворив ворота, повысил голос
Сана, но, увидев меня, уронил палку: - Ой, кум!
Без палки он уже был не ходок, повалился в мою сторону. Я подхватил его и ощутил
руками почти бесплотное, костлявое, старческое тело. Сана, повиснув на руках моих,
плакал и повторял: "Кум! Кум! Как же это, а? Как же это, а?" Он не облысел, а
совершенно облез, и фигуристая голова его с выносом на затылок напоминала мозговую
кость с колбасного завода. Появилась кума - эта, наоборот, раздалась вширь, приосела,
укоротилась. Тоже всплакнув накоротке, отчетливо вздохнула и деловито предложила
Сане:
- Старик, кончай нюнить, слетай в лавку.
Я приподнял форсистый дипломат, выданный мне на съезде Союза писателей, встряхнул
им. В дипломате звучало. Пролетарская суть - не иметь добра, имущества - за мной
сохранилась. Страсть как не люблю таскать чего-либо, тем паче валандаться с папками,
портфелями, чемоданами. Но вот в Чусовой захватил модную средь интеллигентно себя
понимающих людей эту хреновину - глядите, граждане чусовляне, какой я, понимаешь,
форсистый сделался: костюм на мне французский, штиблеты шведские, галстук не иначе
как арабский, чемодан у меня наимоднейший и в нем поллитра. И не одна, понимаешь.
Мы сидели в примрачневшей горнице за столом, кум, кума, дочь ихняя, вели
неторопливую беседу, я, естественно, спросил: где же мой крестник-то? Кум махнул
рукой и сказал нецензурно, мол, кто его знает, где этот бродяга.
- Не матерись за столом! - прикрикнула кума на кума и жалостливый повела рассказ о
том, как рос и вырос их сыночек, женился, развелся, детей осиротил, до пьяницы дошел,
шляется по чужим углам, глаз не кажет, вот, слава Богу, с дочерью век доживают.
Сана внезапно встрял в рассказ жены с дополнением:
- Не гонят пока ишшо из собственного дома, - и выпил, хотел это сделать махом, лихо,
но поперхнулся, замахал рукою возле рта, отдышавшись, выразился.
Кума, как и многие еще дюжие женщины, состояла при дочери в ее семье в качестве
домработницы и рада была этой доле. Кум, которому от кумы уже ничего не требовалось,
поселился на кухне, сделав в виде нар просторную лежанку за печкой.
- Говорю тебе, не матерись за столом, Бог накажет.
- Не матерись за столом, не матерись за столом, - кривился Сана. - А чё мне делатьто?
Жевать нечем, протез в собесе выписали худой. Ты уж не поешь больше? - покачал
он горестно головой. - А то ведь рот не закрывался, все хохотал, пел и выражался тоже.
Вспомнишь - потеха. На крыше ты сидел своей великой новостройки, мимо ее теща твоя
корову гнала, жэнщыны, чтобы ее подначить, говорят: "Андреевна! На пустыре
мужичонка строится, пьяница, видать, то поет на всю округу, то матерится на весь город.
Не знаешь, чей?" Теща твоя поскорее шасть мимо новостройки: не знаю, мол, не ведаю,
что там за мужичонка.
Все сдержанно посмеялись за столом.
- Я и ноне, Сана, хохотать не перестаю, уж больно жизнь потешная.
- М-на-а, вот если б ты пел, как прежде, то всех этих волосатиков-попрыгунчиков по
углам разогнал бы.
- Разогнал бы, разогнал всенепременно, - подтвердила кума.
- У меня работа веселее.
- Хорошо хоть платят-то?
- Всяко.
- Мы с бабой ту книжку, что ты прислал в подарок, вслух читали попеременке. Ничего,
забавно и наврано в меру.
- Я отбрехался, Сана, до дна отбрехался, когда в здешней газетенке работал.
- Да уж, - уронил кум и поерзал на стуле: - Вот сидишь ты с нами, спасибо, что не
забыл, пьешь, закусываешь, а да-алёко от нас находишься, ох как далёко.
- Я и от себя далеко, Сана, нахожусь. Ох как далеко!
Мы снова чокнулись, Сана трахнул рюмку до дна, я пригубил.
- Здоровье бережешь? - налаживая дыхание, сипло спросил кум.
- Нечего уже беречь. Все потрачено, все болит в непогоду. Голова и жопа в особенности.
Голова от войны, жопа от литературы. Я ведь, Сана, одержимый, бывало, по двенадцать
часов от стола не поднимался.
- Экая зараза, прости Господи, - довольно умело перекрестилась кума, а ведь первый
раз в церкви побывала, когда первенца-парня крестили.
- Да-а, заводной ты был и в молодости, с ружьишком по сорок верст за день по горам
ошевертывал, и бывало, одного рябца принесешь.
Мы посмеялись, кум, потрафляя моему настрою, начал говорить про наш покос и про то,
как я плавил сено с тестем по Вильве, выходило, что был я лихой и бесстрашный
плотогон, да вот пошел по другой линии, а то б, если не утонул, бо-ольшую деньгу мог
зашибать в ту пору. И к разу поманил меня в кухню, за печку, где, прибитый к стене
крупными гвоздями, красовался ковер с рыбаком, закинувшим удочку в уже отцветшие
воды.
- Узнаешь?
- Узнаю, Сана, узнаю. Я ж художник неповторимый, Ван-Гог российский, бля.
Мы долго и трудно прощались с кумом и кумой у дверей избы, во дворе, за воротами.
- Ты уж шибко-то не изнуряйся, пожалей себя. Тебя-то никто никогда не жалел, -
плакал кум, угадывая, что видимся мы в последний раз, и слезы, слабые и частые,
катились по морщинам лица, уже забранным в сетку. - Работу не переменишь, жись не
повернешь - проскочила она на коне. На каком коне - ноне не вспомню, ты читал,
давно еще...
- На розовом, - подсказала кума, тоже плача.
- Во-во, на розовом, - подхватил кум и поправился: - На колхозной кляче со сбитой
спиной проскакала она, мать бы ее ети...
Они, кума с кумом, умерли не в один день, но в один год и перебрались с улицы Трудовой
еще выше на гору, в Красный поселок. Натрудились. Отдыхают. Им на горе ветрено и
спокойно.
И еще одна встреча, произошедшая в ту поездку, достала и достает мою память.
- Тебя Тая Радыгина, твоя учительница, непременно хочет видеть, просто умоляет
повидаться, - сказала наша близкая знакомая, у которой я ночевал.
Пришла худенькая, в платок кутающаяся женщина, несмело припала ко мне, тронула
сухими губами мою щеку.
- Настасья Ивановна. Вы учились у меня в вечерней школе, анатомии учились,
хулиганили вместе с юношами. Помните?
Я согласно кивал головой и пытался воскресить в памяти школу, анатомию, соучеников
своих и учительницу.
- А милой Веры Афанасьевны, вашей классной руководительницы, не стало. Совсем
недавно, - сообщила она, завязывая разговор.
Кто-то сказал Настасье Ивановне, Тае, как звал ее муж, что я и жена моя хорошо знали ее
мужа, а у нее нет о нем воспоминаний, почти нет: так нестерпимо и гибло жили после
войны и так он, ее лейтенантик, быстро сгорел, что ничего-ничего не сохранилось от него
и о нем. Выросли дети, подрастают внуки, просят рассказать что-нибудь об отце и
дедушке, а она и не имеет чего рассказать, кроме как сообщить, что он был прекрасный
человек и она сохранила ему верность, более не пыталась устроить свою жизнь.
- Да и как ее устроить бедной учительнице с двумя детьми? - печально улыбнулась она.
Я попросил накрыть на стол, наладить чай, и пока две женщины-подружки, обе бобылки,
выполняли мою просьбу, пытался изнасиловать свою память, что-то выудить из нее, и
стало мне ясно, что без сочинительства тут не обойтись, что на этот раз будет то
сочинительство к месту и Бог мне его простит.
Основной упор в воспоминаниях я сделал на то, как вместе с лейтенантом Радыгиным мы
ехали на соликамском поезде из Перми в Чусовой, и на то, как муж ее, Таисьи Ивановны,
вынимал мою беременную жену из канавы с мешком картошки на спине и как провожал
нас домой. А вот про встречу в тубдиспансере я умолчал, зато рассказал о том, как шли
мы, опять же с поклажей картошки, из Архиповки и видели, как нелепо и страшно тонули
на реке Чусовой пьяные люди, пробовавшие плясать в лодке и опрокинувшие ее, как в
холодные воды бросился человек - спасать людей - и спас молодую девушку с длинной
косой, это был, показалось нам, Радыгин.
- Да-да, я знаю эту женщину. Она живет в новом поселке, рядом с нами, тоже
учительствует и до сих пор не ведает, кто ее спаситель. Я непременно сегодня же
расскажу ей об этом. Ах, какой это был человек! Ка-а-ако-ой человек! - сжимая
ладошками лицо и раскачиваясь из стороны в сторону, восторгалась бедная вдова.
- Ты набрехал насчет подвигов покойного Радыгина? - сурово спросила меня моя
знакомая, проводив подругу.
- Чего-то набрехал, чего-то и нет.
- Ну и не винись - ложь эта во спасение. И теперь я свидетель тому, как ты здорово
сочиняешь, могу с читателями твоими поделиться воспоминаниями.
- Не стоит.
Ныне меня, как и многих стариков, оглохших от советской пропаганды и
социалистического прогресса, потянуло жить на отшибе, вспоминать, грустить и видеть
длинные, вялые сны, почти уж без ужасов. Разгружая память и душу от тяжестей, что-то,
тоже вялое, выкладывать на бумагу, совершенно уже не интересуясь, кому и зачем это
нужно.
"Отравляющая сладость одиночества" - назвал я однажды мое нынешнее состояние.
Летом, находясь в деревне, поздним уже вечером, когда не мотаются по улице пьяные и
собаки, спущенные с цепи, смирны, не брехливы, когда все селяне от мала до велика
сидят перед телевизорами, увлеченные очередными жгучими и бесконечными страстями,
угадывая, кто кого на кровать повалит или в конце концов порешит, я люблю пройтись
по-над рекой, по пустынной набережной. Если тиха погода, нет туманов и сырой стыни,
если вышний свет спокойно ложится на Енисей и в нем отражается каменное веко
Караульного быка, а перевальные, горные дали за рекой волнами уходят в небеса и
призрачно соединяются с ними, в моей успокоенной душе часто повторяется кем-то давно
присланное мне стихотворение:
Угасание дня, угасание жизни,
Приближение к тайне на крошечный шаг.
Между ночью и днем, между словом и мыслью -
Опускаются сумерки в мир не спеша.
Исчезает зеленых деревьев торжественность,
Исчезает приветливость ясных небес.
Отрешенность природы покойно-торжественна,
И в себя погружен скал ближайший отвес.
Какими чуткими, какими блаженство сулящими минутами одаривает вечер человека! Как
печально и торжественно все вокруг. Как разрывает грудь чувство любви ко всем и ко
всему! Как хочется благодарить Бога и силы небесные за эти минуты слияния с вечным и
прекрасным даром любить и плакать!
Совсем недавно, в каком-то промежутке тягучих, сочинительски-бредовых снов, увидел я
отчетливо и ясно палец в брезентовом заношенном напалке. Стянул зубами грязносоленый
напалок и увидел неуклюже обросшую мясом кость, увенчанную кривым, зато
крепким, что конское копыто, ногтем, и безо всякого ехидства, без боли и насмешки
подумал: "Да-а, все-таки они схожи: моя жизнь и этот изуродованный на производстве
палец".
...Четырнадцатого сентября одна тысяча девятьсот сорок четвертого года я убил человека.
В Польше. На картофельном поле. Когда я нажимал на спуск карабина, палец был еще
целый, не изуродованный, молодое мое сердце жаждало горячего кровотока и было
преисполнено надежд.
1987 - 1997,
с. Овсянка
Виктор Астафьев. Собрание сочинений в пятнадцати томах. Том 13. Красноярск, "Офсет", 1998 г.
Примечания
Радецкие - советские (польск.)
Прошлюб - свидетельство о браке (укр.)
Закладка в соц.сетях
