Жанр: Драма
Прокляты и убиты 1-2. Комментарии.
...леб.
— Пора, товарищи! — позвали с улицы. — С левого берега не торопятся.
Надо начинать. Обстановка-то...
— Как это начинать? — стариковски-занудливо ворчал полковник
Бескапустин. — С чего начнем, тем и кончим. Подождем их сиятельств.
Но "их сиятельств" набралось на правом берегу всего ничего — начальник
штаба дивизии, переплывший на отремонтированной лодке Нельки; следом,
сообщил он майору Зарубину, отдельно плывет Понайотов, приплавит немного
продуктов. Сам же начальник штаба дивизии заметно нервничал на плацдарме,
пойма Черевинки показалась ему удавочной щелью, тогда как командирам,
повылазившим из темных недр плацдарма, из выжженного вдоль и поперек
межреберья оврагов, ручей казался райскими кущами. Некоторые командиры
успели умыться, попить сладкой ключевой водицы, от которой в пустых животах
сделалось еще тоскливей, и телу — холодней.
— Отчего ж костер не разведете? — спросил начальник штаба.
Угнетенное молчание было ему ответом. Он понял, что сморозил глупость,
попросил доложить обстановку, по возможности кратко.
Длинно и не получалось, даже у Сыроватко.
— Так плохо? — удивился начальник штаба.
— И совсем не плохо,-- возразил ему майор Зарубин. — Одолели реку,
расширились, вчера взяли господствующую над местностью высоту.
— Дуриком! — подал голос из темноты командир передовой группы Щусь.
— И совсем не дуриком, а всеми огневыми и иными средствами, имеющимися
в нашем распоряжении.
— Дуриком и отдадим, — не сдавался Щусь.
Сыроватко меланхолично поглаживал лысину. Майор Зарубин, отвернувшись,
молчал. Снизу от реки тащилась группа людей. Зарубин каким-то вторым зрением
угадал сперва своего, косолапо ступающего, хитроумного ординарца Утехина,
затем и Понайотова с Нелькой.
Понайотов махнул рукой у виска, доложился отчего-то только майору о
прибытии. Зарубин на него покосился, ничего ему не ответил, слабо махнул
рукой, мол, всех он видит, но остаться тут, на летучке, может лишь
Понайотов.
— Товарищ майор, — присаживаясь рядом, вполголоса уронил Понайотов,
— мы переправили немного хлеба и медикаментов.
— Шлите людей за продуктами немедленно! — распорядился Зарубин,
одновременно слушая командира полка Бескапустина, который сорвался, --
накопилось в тихом, смиренном, даже раболепном командире столько, что он уже
не в силах был себя сдерживать, назвал переправу не военной операцией --
свалкой, преступлением, грозился куда-то писать, если останется жив, о
безобразной подготовке к форсированию реки, об удручающих потерях, которые,
конечно же, в сводках преуменьшены, если вовсе не замазаны.
— Вижу вот — для вас это новость? — тыкал он пустой трубкой в
сторону растерянно топтавшегося, почти в речку им оттесненного начальника
штаба, приплывшего на оперативное совещание в хромовых сапогах, в небрежно и
как бы даже форсисто, вроде мушкетерского плаща, наброшенной на плечи
плащ-палатке. — У вас там хитрые расчеты, маневры один другого сложнее,
грандиозные операции, а тут пропадай! Пропадай, да? — полковник загнал-таки
форсистого офицера в речку, опавшим брюхом затолкал его в воду и все еще
выпуклой, ломовой грудью напирал на начальника. Собравшиеся на летучку
растерянно помалкивали. Сыроватко уже мокрым платком тер и тер совсем мокрую
лысину. Из темноты выступил капитан Щусь, взял и, как дитя, за руку отвел в
сторону своего разнервничавшегося командира. Комполка не унимался. Сорвав
уздечку с губ, будто колхозная заезженная кляча, Бескапустин рвал упряжь,
громил телегу. — Настолько грандиозные планы, что и про людей забыли!
Боеприпасов нет! Продуктов нет! Зато крови много! Ею с первых дней войны
супротивника заливаем...
— Авдей Кондратьевич! Авдей Кондратьевич!..
— Да отвяжись ты! Я скажу! Я все скажу! — уже переходя на крик, от
которого всем было не по себе, гремел командир полка. — Вот вы на лодке
приплыли, на порожней...
— Нет, три ящика гранат, патроны...
— Гранаты! Патроны! А бинты? А хлеб? А табак? Забыли, что здесь есть
еще живые люди... Х-художники! — Щусь догадался сунуть в горсть полковника
табаку, комполка, изнемогший без курева, начал сразу же черпать табак
трубкою с дрожащей ладони. Авиационный представитель зажег ему трубку
самодельной фасонистой зажигалкой, полковник, закашлявшись от жадной
затяжки, все пытался выговорить: — Я этого... я этого... я этого так не
оставлю! — курнув во всю грудь, мрачно и церемонно поклонился в сторону
"своих" офицеров. — Извините, товарищи! — но начальника штаба презрел.
Начальник штаба, опустив хмурое лицо, поставил задачу на завтра: во что
бы то ни стало удержать высоту Сто и во все последующие дни всячески
проявлять активность, отвлекая на себя внимание и силы противника.
— Обстановка скоро изменится. Резко изменится. Я понимаю — тяжело,
все понимаю, но надо потерпеть.
Щусь, оттеснив своего командира полка, опять же откуда-то из потемок
заявил, что, если сегодня за ночь не переправят боеприпасов, не пополнят его
батальон людьми — высоту не удержать — нечем.
— Мы и без того воюем наполовину трофейным оружием. Что же нам, как
ополчению под Москвой — тем бедолагам- академикам и артистам, брать палки,
лопаты и снова идти на врага — добывать оружие?..
"Сейчас приезжий чин начнет спрашивать фамилию у этого дерзкого
офицера", — но в это время с берега подошли люди с носилками, и,
воспользовавшись замешательством, начальник штаба поскорее попрощался со
всеми не за руку — за руку поостерегся, командир полка Бескапустин не
подаст ему руку.
— Хоть плащ-палатку-то оставьте — у нас раненых нечем накрывать, --
пробурчали из темноты, — и табак.
Путаясь в шнурке, затягивая удушливую петлю на шее, начальник штаба
заторопился выполнить просьбу, догадался, наконец, сдернул плащ-палатку
через голову, свернул ее на берегу, сверху положил початую пачку папирос и,
ощупывая себя, шаря по карманам, расстроенно твердил:
— Я доложу... Я обо всем, товарищи, доложу...
Дождавшись, когда все разойдутся, Понайотов, не сдержавшись, приобнял
майора Зарубина, бережно прижал к себе и, услышав, что лицо раненого
колется, изумился до беспредельности: "Ну, значит, тут действительно..."
Два рюкзака до завязок были набиты хлебом, еще подсумок махры и полная
противогазная сумка сахарного песку. Всем, кто находился в блиндаже,
досталось по куску хлеба, посыпанного сахарным песком.
— И мне пожалуйста... — всеми забытый при дележке, напомнил о себе
майор Зарубин. Ему поспешно отхватили ломоть. Он отделил себе пряничек от
ломтя, посыпал песочком, тщательно изжевал, слизнул сахаринки с ладони и
сказал не то себе, не то Понайотову: — Ничего, ничего, — и слабо
улыбнулся. — Утону — хлеб напрасно пропадет, — и, чувствуя, что шутки не
получилось, смущенно добавил: — Я же скоро покушаю.
Рюкзак с хлебом, котелок сахару и сумочку соли тут же отправили в
батальон Щуся. Поделились харчем и с ротой Боровикова, так теперь называли
бойцов, собранных по берегу и сформировавшихся в подразделение, оборонявшее
правый фланг плацдарма. Три булки хлеба и весь остаток сахара назначено было
отделить раненым в полк Сыроватко. Бескапустинцам нечего уже отделять,
однако Понайотов сообщил, что две лодки, привезенные аж с Десны, всю ночь
будут ходить от берега к берегу и кое-что доставят сюда.
Бунтарь Бескапустин ушел к себе, ни с кем не попрощавшись, лишь глянул
уничижительно на хитроумного Сыроватко, ни в чем его не поддержавшего. Майор
Зарубин позвонил полковнику. Бескапустин пожелал ему счастливо добраться до
спокойного берега.
— Так и не удалось мне вытащить сюда вояку Вяткина,-- сказал с
сожалением Зарубин.
— Да на кой здесь нужен этот художник? Вонять только. Дак тут без него
вонько. А ты поправляйся скорее, Александр Васильич, поправляйся, дорогой.
Бог даст, еще повоюем вместе. Берлин далече. — Подумал, помялся: — Слушай,
дорогой, хоть ты и ранен, хоть изнемог, будь добр, поручи кому-нибудь из
своих надежных товарищей найти мои тылы, и пусть набьют они там морды, от
моего имени, командиру хозроты. Художники! С глаз долой, из сердца вон! Даже
не напоминают о себе, попыток не делают, чтобы хоть что-нибудь переправить
сюда. У меня раненые мрут... — голос полковника упал в бессилии, — я уж
сам пустую трубку всю изжевал... табачку нету. Спасибо, кто-то из хитрожопых
художников на совещании отсыпал.
— Хорошо, Авдей Кондратьевич. Я постараюсь. К Сыроватко, кажется,
переправили медикаменты...
— У хохла да у жида одалживаться — худая примета, — холодно
откликнулся Бескапустин. Он откровенно недолюбливал лукавого соседа, в глаза
и за глаза презрительно обзывал его художником. — А я — таежник, суеверный
человек... Прощай, майор!
— Нет, лучше до свидания, товарищ полковник! — почему-то грустно
сказал майор и осторожно подал трубку Шестакову.-- Сейчас же! — приказал
он. — Сейчас же отправить немножко табаку и хлеба Бескапустину. Но не с
ним, — ткнул он пальцем в развалившегося на полу Шорохова. — Уворует! --
майор повременил и обратился к Понайотову: — Все привязки огней, цели,
ориентиры и рисунок передовой линии покажет тебе Карнилаев на моей карте.
Карта и планшет на столе в блиндаже. Обстановка здесь сложная, но взяли
высоту, и с вечера несколько облегчилась. Надолго ли — не знаю. Думаю,
наутре немцы обязательно будут отбивать высоту. — Он опять сделал паузу,
отдышался. — Шестаков, Алексей, проводи меня. Нет сил.
— А мы вас на носилочки, на носилочки, — засуетился вокруг него
ординарец Утехин, и майор, морщась, подумал: как, отчего, почему этот удалец
остался на том берегу? Почему он не с ним?
— Да, пожалуй,-- согласился Зарубин,-- до берега мне уже не дойти...
К лодке несли майора вчетвером: санинструктор, ординарец, Лешка и
кто-то из подвернувшихся солдат.
— Несите, несите! — отступив в сторону, крикнула из темноты Нелька,
уединившаяся с капитаном Щусем. Она погладила лицо комбата, привалилась к
его плечу: — Одни мослы остались...
— Зато паразиты мослы не изгрызут. Ты вот что, забери этого дурака
Яшкина. Загибается он. Пока еда, сладкое, фрукты были — ничего, а после
переправы пожелтел, согнулся в три погибели.
— Следующим заплывом, если не потонем. Ты подождешь?
— Не могу. Надо к утру готовиться. — Вспомнилось, как пели перед
отправкой на фронт солдаты в бердском полку: "С рассветом глас раздастся
мой, на славу иль на смерть зовущий". Она потрепала его по волосам, пошарила
где-то за ухом. — Шибко-то не ластись — вшей на мне...
— Стряхнем, разгоним...
— Я угоню Яшкина на берег. Дам связиста и угоню.
— Алеш! Алексей Донатович! Ты какой-то?.. Будто не в себе.
— Да все мы тут не в себе.
— Алеш! Алексей Донатович! Живи, пожалуйста, живи, а! Слышишь!..
— Лан. Постараюсь. Не сердись.
— Да не сержусь я. Давно уж ни на кого не сержусь, на Файку рыкну
иногда, но она, как овечка, безответна.
Тем временем у лодки возникла схватка местного значения. Когда носилки
с майором поставили в лодку, санинструктор быстренько вспрыгнул на корму
лодки, цепко схватился за весло, ординарец Утехин суетился вокруг носилок,
елозил коленями в мокре, что-то подтыкал под майора, поправлял на нем. Подле
лодки толпились, лежали из нор повылазившие раненые, бинты их, тускло белея
во тьме отраженными пятнами, колыхались вокруг лодки.
— Это-то еще что такое? — приподнялся майор, отстраняя от себя
ординарца. — Встречать, сопровождать... Оставайтесь здесь! И вы тоже,--
обернулся он к санинструктору, — оставайтесь выполнять свои обязанности. Не
забывайте свою сумку!
— У меня есть свое начальство. Оно мной распоряжается!
— Экая персона! — фыркнула подошедшая к лодке Нелька. — А ну
выметайся к... — матерщинница Нелька сдержалась из-за майора. — Начальство
у него, у говнюка, отдельное! А здесь я — главный генерал! А ну, марш из
лодки, харя бесстыжая!
Ординарец Утехин все лип, прилаживался к майору, бормотал, что привык к
нему, как к отцу родному, ведь завсегда и везде с ним, да, кроме того, никто
майору так не угодит, не услужит, только он доподлинно знает все его
привычки и по праву должен плавить его на ту сторону реки, чтобы в
целости-сохранности доставить, Лешка уже привык к этой, всех пугающей
деликатности майора и боялся, что холуй одолеет его, уговорит. Среди
полураздетых, кое-как перевязанных тряпками раненых Лешка быстро нашел
кормового.
— Чалдон-сибиряк тут есть? — только крикнул Лешка, как из тьмы возник
раненый, показывая руки, — целые, мол. Лешка сунул весло в эти охотно
протянутые руки. Тяжело виснувших раненых все волокли и волокли.
— Ут-тонем! Грузно! — залепетал, контуженно дергаясь, молодой
солдатишко, уже попавший в лодку.
— Ничего, ничего. Сестрица, можно без носилок?.. Майор Зарубин все
понял, сам скатился с носилок на мокрое днище лодки.
— Грести? Кто может грести? Только без обмана. Нужно второго гребца,
второго на лопашни.
— Сможем, сможем! Хоть через силу, хоть как, — посыпали раненые,
оттирая друг друга от лодки.
Почти не державшийся на ногах мужик с вятским частым говорком уцепился
за борт лодки.
— 3-зубами, хоть зубами!..
— Зубами тут не надо. Надо руками, родимый.
— Отталкивайте! Доплывем как-нибудь. Шестаков! — выкрикнул из лодки
майор. — Давай!
Лешка забрел в воду, потыкал пальцами в шинель, нащупал руку майора,
задержал его руку в своей. Испытывая братское чувство, которого он
стеснялся, майор сказал совсем не то, что хотел сказать:
— Звездами героев я не распоряжаюсь, но "Слава" тебе и Мансурову...
— Да вы что, товарищ майор! Об этом ли сейчас? До свидания, товарищ
майор! Выздоравливайте скорее, товарищ майор. — Лешка навалился на
скользкий обнос лодки, с трудом оттолкнул ее и какое-то время стоял в
мелководье с протянутыми руками, ровно бы удерживая лодку или надеясь, что
она вернется к нему.
Раненые гребли сначала суетливо, вперебой. Мужик, что сыпал вятским
говорком, стал на колени перед гребцами на лопашнях и начал рывками толкать
весла, помогать им — дело пошло согласованней, лодка, уменьшаясь, удалялась
по сталисто отблескивающей в темноте реке, оставляя за собой раздваивающийся
след и круглые воронки от весел, похожие на след свежекованой лошади.
— Эх, товарищ майор, товарищ майор, — сыро хлюпал ртом ординарец
майора Утехин. Лешка удовлетворенно закинул за плечо ремень автомата,
высморкался и пошел от берега. Следом послышались торопливые, на бег
переходящие, шаги.
— Ну, че? Легче тебе стало? Легче?
"Легче!" — хотел отрезать Лешка, но сдержался и, не оборачиваясь,
пошлепал по пойме Черевинки, которая простреливалась вдоль, поперек и
наискось. Пули посвистывали в кустах, взбивали песок.
"Потревожили немцев, — отметил Лешка, — не спят. Или спят не так
крепко, как мы". Ординарец Утехин шарахался во тьме, спотыкался, падал в
подмоины, приседал под пулями. "Ничего, повоюй, потерпи, покланяйся пулям.
Изварлыжился, мордован", — испытывая удовлетворение, злорадствовал Лешка.
— Тут че, все время так?
— Днем будет хуже.
— Пропа-ал, пропа-а-а-ал! И че меня сунуло в лодку?
"А чем ты лучше нас? Чем? Почему мы тут должны пропадать, а ты жить?
Почему?" — злился Лешка и сказал громко:
— Запомни! Если вобьешь себе это в голову, в самом деле пропадешь...
Когда он доложил начальнику штаба полка, что в их распоряжение прибыл
еще один боец, мерекающий в связи, Понайотов обрадовался:
— Кстати, кстати! А то я гляжу, здесь работать некому, зато на другой
стороне дружно идут дела, контора пишет, повар кашу выдает.
— А Бикбулатов водяру, — врезался в разговор Шорохов.
— Да че я мерекаю в той связи? Че? Подменял дежурных и только.
— В советской армии есть правило: "Не слушаешься — накажем! Не умеешь
— научим?" Забыл?
— Ниче я не забыл.
— А раз так, садись к телефону, на утре сменим. Немцы упрямо стреляли
и освещали острова и берег, оттого от устья реки Черевинки тихая лодка шла
хотя и опасливо, но скоро, без задержек. Вот уж скрыло ее ночной мглой.
Лодка, все ходче журча, вспахивала носом воду, правясь к тем, затаенным,
мирно спящим лесам, вершины которых размыто смазанно, прочеркивались на
глухом осеннем небе. К правому берегу опасливо пристало еще две лодки.
Из-под темного навеса, опережая друг дружку, к ним толпою бросились раненые,
которые не отходили от воды, нахохленными птицами сидели вдоль уреза,
втихомолку боролись возле лодок, стараясь кучею влезть в них, шепотом
ругались, кого-то больно задели, раненый вскрикнул, и тут же во тьме
зажегся, затрепетал вражеский пулемет.
— Тих-ха, тих-ха! — призвал кто-то, уже устроившийся в лодке. — Жить
надоело?
Вернувшись в блиндаж, Лешка посоветовал Финифатьеву идти на берег и
попытать счастья. Сержант долго кряхтел, собираясь, еще дольше прощался со
всеми, но под утро вернулся с берега, удрученно присел на кукорки возле
печки, которую на прощанье подживил Булдаков.
— Там такое сраженье идет, не приведи Господи! — ознобно втягивая в
себя воздух, ответил он на немой вопрос. — Вот ежели б с немцами билися так
же, дак Гитлера давно бы уж ухряпали. — И не возмущаясь, все так же
удрученно поведал: — Девчонка эта, Нелька, — дока! Углядела маньдюка
одного — завязал голову бинтами, кровью измазался и тоже в лодку норовит.
Она повязку-то сорвала и как гаркнет: "Убейте его!"
— Ну и...
— Забили палками, каменьями, как крысу, растоптали на берегу... — И
ровно бы утешая слушателей или себя, длинно, со стоном выдохнул: — И
хорошо, что в ту лодку я не попал,-- опрокинулась она от перегрузу. Уж
помирать дак на суше.
Булдаков подбросил в печку хвороста. Приоткрытую дверцу заскребло
огоньком, выхватило согбенную фигуру сержанта.
— Деваха та, не знай, утонула али нет. Сходили бы, робяты, а.
Обогрецца бы ей, коли жива, — стоко она добра людям сделала.
— Хлопца своего похороните. А Мыколу я забэру, — сказал спустившийся
к ручью Сыроватко и, отступив в сторону от своих бойцов, какое-то время
глядел, как на одеяле тащили они в ночь подполковника Славутича, тяжело
проседая, покойник высовывал ноги из узла. Сыроватко необходимо было
выговориться, излить душу. — Похороним мы его на крутом берегу, як батько
его. Волны шумлять, пароходы слыхать. Пионэры мимо пойдут, квиток ему на
могылу кынуть... — Сыроватко снова закачался. — Ах, Мыкола, Мыкола!..
Зачем ты ране мэни загынув?
Пронзенные чужим горем, все кругом притихли. Сыроватко начал
рассказывать Понайотову, но скорее вспоминать для себя, как учились они с
Мыколой Славутичем в военном училище и как, на удивление всем, совершенно
разные — даже лысины, и те были у них непохожие, — подружились навсегда.
Только уж после боев под Москвой, когда Сыроватко лежал раненый в госпитале,
Славутича забрали в штаб дивизии. Сыроватко как в воду глядел, думая, что
без него друг его любезный обязательно натворит чего-нибудь.
— Дуже был Мыкола до людей железный, до сэбэ стальной. А пид тым
железом така добра душа. Маты у його из дворянок происходила, больна,
капрызна. Нэ жэнывсь из-за нее... — И другим, уже несколько взбодренным
тоном, усмешливо продолжал: — В училище за мэнэ сочинение пысав и тактику
сдавав одному близорукому преподавателю. Мы ж обы лыси, тики вин лысив со
лба — от ума, а я, как блядун, — с потылицы. "Сашко! — говорив он, — цэ
остатный раз! Усе! Ты охвицером хочешь стать? О чине мечтаешь?" — "Який
хохол, — балакаю я ему, — нэ мечтае о чине?" — и потыхэхэньку,
полягэхэньку объеду его. Я ж с киевского Подолу, а хохол с того Подолу трех
евреев стоить!
По блиндажу покатился легкий, деликатный смешок.
— Майор дэ вывчил нэмэцький? Хлопцы балакали, шо за нэмцами, як по
кныжке садыв.
— В школе и в военном училище. — Зевая, но стесняясь лечь, слушая
командира полка, ответил Понайотов.
— Балакай! — не поверил Сыроватко. — Шо в нашей школе вывчишь? В
военном училище и зовсим наука проста: шагом арш, беги, коли, смирно, слухай
сюда.
— Он рано женился, вот почему и было у него время заниматься языком.
— А-а, тоди ясно. Бабы — первый враг науке. То ж мэни Мыкола русскому
учил, учил, та и отчепывсь. "Сашко! — казав вин,-- ты русский не выучив
тики за то, шо дуже до жинок ходыв".
Может быть, Сыроватко еще долго занимался бы воспоминаниями, но за
дверью блиндажа послышался шум, крики. Понайотов попросил узнать, в чем
дело, что там такое?
— Пленные дерутся, — доложил Лешка. — Старший младшего душить
принялся.
— Вот еще беда! — с досадой произнес вычислитель Карнилаев. --
Пленных не знаем, куда девать? Зачем их брали?
— Уничтожить их к чертовой матери! Расстрелять, как собак! — зло, на
чистейшем русском языке выпалил Сыроватко. Понайотов поежился. Попав на
родимую землю, увидев, чего понатворили здесь оккупанты, украинцы, мирные
эти хохлы, начали сатанеть.
— Нельзя нам, — сказал Понайотов. — Нельзя нам бесчинствовать так
же, как они бесчинствуют. Мы не убийцы. К тому же, видел я, один из пленных
совсем мальчишка. Дурачок. Грех убивать глупого...
"О то ж зануда ще одна, другий майор Зарубин, — поморщился Сыроватко.
— Как с ним и люди ладят?"
— Ну и цацкайся с теми хрицами, колы захапыв. Мэни шо? — и попросил
уточнить на карте несколько изменившуюся конфигурацию передовой линии.
Ушел Сыроватко наконец-то. Понайотов приказал пленных свести на берег,
раненым отправляться туда же — может, до утра успеют переправить, здесь
утром начнется стрельба.
За Черевинкой постукивали оземь лопаты, тихо переговаривались бойцы,
копая могилу. Работники, изнуренные боями, решали: одну малую ямку копать
под Мансурова или уж разом братскую могилу затевать — для всех убитых,
собранных по речке; посовещались маленько и порешили: пусть немцы роют ямы
под немцев, русские — под русских.
Набрав команду из войска лейтенанта Боровикова, Шестаков повел ее к
желобу, на окраину деревни — попытаться унести трупы товарищей. Лешке
удалось обнаружить во тьме ключ. Трупы никто не убрал, они глубже влипли в
грязь, начали врастать в землю. Выковыряли убитых из земли, продели обмотки
под мышки и, впрягшись, волокли их вниз по речке. Лешка волок Васконяна, тот
в пути все за что-то цеплялся, обувь с его ног снялась, шинель осталась в
грязи. К братской могиле Васконян и его товарищи прибыли почти нагишом. Да
не все ли им равно? Свалили убитых в яму, прикрыли головы полоской из
брезента, постояли, отдыхиваясь. "Ну-к, че? Давайте закапывать", --
предложил кто-то из бойцов. "Как? Так вот сразу?" — встрепенулся лейтенант
Боровиков. "Дак че, речь говорить? Говори, если хочешь". Боровиков смутился,
отошел. Закапывали не торопясь, но справились с делом скоро — песок,
смешанный с синей глиной, — податливая работа. "Был бы Коля Рындин, хоть
молитву бы почитал, — вздохнул Шестаков, — а так че? Жил Васконян — и
нету Васконяна. Это сколько же он учился, сколько знал, и все его знания, ум
его весь, доброта, честность поместились в ямке, которая скоро потеряется,
хотя и воткнули в нее ребята черенок обломанной лопаты..."
Вспомнилось Осипово, мать Васконяна, ее прощальный взгляд и слова о
том, чтоб они, его товарищи, поберегли бы сына. Да как убережешь-то здесь?
Вон капитан Щусь изо всех сил и возможностей берег и Колю Рындина, и
Васконяна, сейчас вот Гришу Хохлова пытается уберечь, за реку с собой не
взял — рана у того не закрывается, свищ водой намочится — изгниет человек
заживо. "Осиповны, Осиповны! Что стало с вами? Куда вас по свету развеяло?"
Сделалось холодно спине, дрожью пробирало все тело. Надо переодеться. Когда
он полумертвый выбрался на берег и проблевался — месяц, неделю назад это
было? Нет, вчера, а кажется, век прошел. Но нутро, будто жестяное, все еще
дребезжит... Он переоделся в сухие штаны и гимнастерку, снятую с убитого и
кем-то ему закинутую в норку, скорей всего, опять же Финифатьевым. Хорошо,
что белье сухое сохранилось, а то пропадай. Лоскуток брезента да мешок
подстелил под себя, но все равно колотило, взбулындывало солдатика так, что
земля сверху сыпалась. Зато вошь умолкла и надо засыпать скорее, пока она не
сбилась в комок на теплом месте, не прильнула к телу. Вошь на плацдарме
малоподвижная, белая, капля крови, ею насосанная, просвечивалась в ней
насквозь. Та, чернозадая, верткая, про которую Шорохов говорил, что ежели на
нее юбку надеть, то и драть ее можно, куда-то исчезла. Наверно, эта
оккупантов, белым облаком опустившаяся на плацдарм, прогнала иль заела ту,
веселую, хрястко под ногтями щелкающую скотинку.
Голодная слабость, полусон или короткое забытье, затем снова в глазах,
будто спичечная головка, торчит осенняя звезда. Лешка лежал возле свежего
холма на спине, смотрел в небо, по-осеннему невыразительное, льдистое. Серую
его и холодную глухоту, далеко-далеко пересыпаясь, тревожили звезды или пули
с ночных самолетов, коротко черкнет по небу светящейся искрой и беззвучно
погаснет. Августовский звездопад давно прошел, зерна звезд, как и зерна
хлебные с пашен, ссыпаны в закрома небесные и в лари да сусеки деревянные, а
это в заполье, на кра
...Поділитися у соцмережах
