Жанр: Драма
Прокляты и убиты 1-2. Комментарии.
...наче
чего ж на нас, нервных и больных представителей
культуры, напускать аж четверых чинов да еще и
мордатого, тупого генерала, страдающего с похмелья...
Видимость. Видимость правды, видимость кипучей
деятельности. Видимость знания, образования, видимость
заботы о народе и солдате. Видимость крепкой обороны.
Видимость могучей армии. Видимость незыблемого
единства. Видимость сплоченного государства, которое
рассыпалось в три дня...
Видимость, обман, ложь во спасение, ложь
каждодневная, навязчивая, и уже сомневаться начинаешь:
может, ложь-то и есть правда, а правда-то и вправду ложь.
Когда-то я подхватил и с энтузиазмом повторял
слова Константина Симонова: "Всю правду о войне знает
только народ". Увы, теперь я знаю, что всю правду о
войне знает только Бог. Народ наш в большинстве своем
не знал ее и, возможно, знать не хочет - слишком
страшна она и отвратительна, слишком для усталых
русских людей, прежде всего истинных вояк, правда эта
неподъемна. Многое сгорит во времени и развеется
пеплом в мироздании из того, что хранит усталая да уже
и изнемогшая от тяжкого груза российская память и
история.
Но какая-то часть истории еще жива, и она болит в
сердцах старых людей, бросает их память в огонь
прошедшей войны, где сгорела наша молодость,
здоровье, пропали лучшие годы. Неужели все было зря?
Неимоверные лишения, страдания, тяжкий труд,
мужество, кровь, слезы, потеря родных и близких? И
спрашивает, спрашивает, задает себе и обществу вопросы
старый солдат - он-то, он-то в чем виноват? Его-то жизнь
за что и почему спалили, изработали, все соки высосали,
всю силушку выкачали? Кто у Бога, кто у попа, а кто у
молодых ученых, кто и друг у дружки спрашивает об
этом. А есть еще и такая штуковина, под названием
писатель, - он все знает, ему и пожаловаться можно, а то
и за грудки взять и гаркнуть: "Не береди раны! Не лезь в
усталую душу!" И не лез бы, да тоже под Богом хожу, и
Он руководит не только жизнью, мыслями, но и
действиями, и душой, которая тоже болит и хочет убавить
своей боли. Боль человеческая никуда не исчезает, она
всевечна и всеместна, и, переложив ее на бумагу, вольно
или невольно нагружаешь ею своего читателя, в
большинстве своем сострадательного. И пока жив
человек, все так и будет - радость в себе и для себя, боль
каждого на всех. И если мы будем готовы к состраданию,
к тому, чтобы принять на себя боль других, тогда и нам
легче будет, - на всех возложенная боль и разделенная
на всех не так гнетет и давит. Артельно можно пережить
все, но только чтоб артель была одна.
Итак, слово истинным окопникам-солдатам. Кого
раздражают комплименты в мой адрес, тот волен их
пропустить, но большинство писем - это исповеди,
доверенные бумаге, исповеди людей, не привыкших
притворяться, и у кого память устала.
Начну с письма Алабовского Юрия Ивановича из
Ставрополя, потерявшего на войне глаз и руку, а ныне
доктора наук, профессора, заведующего кафедрой
социальной гигиены и организации здравоохранения
Государственного медицинского института, и тоже
профессора из Твери Юдина Владимира Александровича:
"Разбередили Вы мне всю душу. Прочитал в "Новом
мире" о "Яме". Пером мастера написана массовая
клиническая картина элементарной дистрофии. Все так
как было. И если у кого-то возникнет хоть капля
недоверия к написанному - готов подтвердить это сам.
Признаюсь, что смотрел по телевизору Вас и Петренко.
Вы сказали, что собираетесь писать о запасных полках,
теме обойденной и забытой.
Признаюсь, что сам был в этой яме, в Бердске, в 1944
г. Полк был уже 288. Силушкой и здоровьем нас ни Бог,
ни родители не обидели. В омских "Черемушках"
"обмундирова- ли". Кто с голой задницей, кто с голыми
коленями, в рванье и тряпье пересели в Новосибирске на
пригородный поезд в нетопленый вагон и, замерзшие, как
бобики, были помещены в карантин. Только Вы пишете о
каком-то лесе. Лес был за железной дорогой. В карантине
собачий холод, нары в три яруса, голые доски и еле
теплая печь. Топилась угольной пылью, которая кое-где
в печке горела.
Столовка в такой же землянке со столбами-опорами.
В ней туман - видимость 5-7 метров. Завтрак - пайка,
бурда, а в ней половинка мерзлой картошки и две
половинки листа мерзлой капусты. Если немного
опустить ложку в бурду - на долю секунды вспыхивают
две-три малюсенькие капли жира - только вопрос -
какого? Вы описали. Чай лучше Вас не опишешь.
Половину ложки сахара. Ужин - смотри завтрак. Обед -
вместо чая - две ложки размазни. С лупой у счастливых
можно было увидеть волоконце мяса.
Вы писали о процессе превращения в доходяг. Все до
мельчайших подробностей верно. Пользуясь
"метеоусловия- ми", выдернули пробой с замком у
дверей хлеборезки. Каждый спер по круглой, с отставшей
верхней коркой "черного" хлеба, спрятали под шинели,
и, пока дошли от столовой до ротной землянки, хлеб
съели!!!
Ночью, поднятые по тревоге, ходили цепью с
шомполами в руках и тыкали в записанный снег под
присмотром набежавших из всех канцелярских щелей
придурков в разных званиях, разыскивая вчерашний день.
Рядом с овощехранилищем лежали под снегом бурты
мерзлой картошки. Стоял часовой в тулупе. Мороз за 20
градусов. По-пластунски ползли, набивали за пазуху
картошку и пекли и ели по Вашему опыту солдатиков
образца 24 г.
Боевая учеба состояла из лыжных вылазок в лес и в
какое-то село. Это под железную дорогу, под виадук,
берегом небольшой речушки. Стреляли. За все время
славной боевой учебы пальнули аж по три патрона. А
поскольку я был минометчиком-наводчиком (командиров
расчета не было), саданул на стрельбище аж две с
половиной мины (одна дала осечку). А так управлялись с
макетом мины, доставшейся в наследство еще от вас. Да,
остальные расчеты не стреляли - смотрели и учились!
Для пополнения Вашей коллекции придурков
сообщаю подлинные фамилии - имен не знаю.
Командующий Зап.-Сиб. военным округом генерал
Курдюмов. Командир батальона - капитан Орлов,
минометчиками командовал мл. лейт. Курдюмов (уж не
родня ли?), который, кстати, ни одного занятия с
минометчиками не проводил, за исключением случаев,
когда таскали минометы в лодочках-волокушах упряжкой
по три серых лыжника. Да, еще была гнида - старшина
Лелюх и в чем-то немного похожий на вашего старшинупомкомвзвода
сержант Плотников Василий Петрович.
О том, как ехали в маршевой роте, "проматывали"
обмундирование, меняя на то, что можно есть, как
воровали с платформ свеклу и жрали сырой, отогревая на
железной трубе печки, маялись животами, но "отходили"
от "доходяжьего" состояния надеюсь, что напишете. Или
уже написали?
В 1987 г. встретился на юбилее дивизии (203, 619
с(п), 1 батальон, минрота) с одномучеником Трефиловым
Алексеем Дмитриевичем. 652030, Кемеровская обл., ст.
Яшкино, Вольская, 29. Вспоминали, говорили, что нашей
правде не поверят.
А вон на острове Русский наша "яма" объявилась
опять. А генералы и адмиралы нападают и сетуют, что в
таких книгах, как Ваша, позорится армия. А позорят они
сами, эти самые достойные наследники придурков
сороковых годов. В семье сохранилась старая
фотография деда, солдата перед русско-японской
войной. Сняты солдаты группой. В ней, в этой группе, все
внимательно смотрят в объектив. Неграмотные, как и мой
дед. С ними один унтер. Все в шубах (не в полушубках!).
Спереди шубы у всех расшиты, на головах папахи из
овчины, а не из рыбьего меха, на ногах валенки. Любодорого
посмотреть. Это тоже Сибирь, где-то за Читой. Или
в ней. А где-то прочитал про солдатский паек. Впору
сегодняшнему профессору.
Да, в 45-м довоевался, остался без правой руки и
левый глаз ослеп. Осколки мины. Первым подбежал ко
мне Алеша, о котором написал выше. Сначала оторвало
кисть и осколок в глаз и еще мелочь во все места.
Благодаря "достижениям" советской военной медицины
перенес газовую гангрену и не удаленный вовремя
осколок сделал свое дело.
В институте медицинском слушал занудные лекции
по военной гигиене. Какую воду можно, а какую нельзя
пить, сколько калорий белков, углеводов, жиров и
витаминов положено солдату во всех перипетиях его
жизни. Помнится, что хотелось завыть и облаять лектора
старшинским матом. Но удержался и окончил институт с
отличием, прошел все ступени и очень давно стал кем
есть, а сердце солдатское.
Да, кстати, и в Шурышкарах, и в Мужах был, правда,
"проплывом". Жил в Салехарде (ул. Гоголя. 7). Был "за
Салехардом", в Аксарке зоотехником-практикантом, по
работе - в Халась-Пуголе, Седельникове, Щучье,
Лаборовой, Юрибее. Дальше Салехарда завозили
спецпереселенцев в Ньеду, Новый Порт, Пуйко. Но там
их уже было немного. В Салехард повал с отцом -
спецпереселенцем в 42-м, в 60-х "реабилитирован- ным
в связи с отсутствием состава преступления" и
награжденным в 1967 г. медалью ЗБЗ "за выполнение
особых заданий в тылу белых в гражданскую". В
Салехарде, Аксарке, Халась-Пуголе и др. многие
спецпереселенцы получили на сыновей, мужей
похоронки. Слышал, но не помню фамилии, что одна из
матерей получила 10 (десять!) похоронок. Об этом тогда
не принято было писать.
Никогда не был на исповеди. А тут перед Вами как
исповедался. Спасибо Вам, что написали от всех за всех,
за все и всю правду. Ведь сколько ям еще осталось,
сколько мук несут в них внуки нашего поколения. Сколько
еще придурков, как вшей в задрипанной малице ненца
(панзи-е нока, нока), - вшей много, много, сгребай
горстью. Ведь я с ними тоже кочевал по тундре, аж до
Ямала, до Байдарацкой губы.
От всей души, от всего сердца поздравляю с таким
дорогим солдатскому сердцу Днем Нашей Победы.
Позволь мысленно тебя обнять, как окопник
окопника, браток! Долгих, долгих лет Вам жизни и
здоровья".
"С упоением читаю ВАШ роман "Прокляты и убиты".
Можно не соглашаться с теми или иными фактами, с
концентрацией негатива в изображении войны - хотя
сама война есть не что иное, как сплошной негатив...
Некоторые участники войны будут ВАС хулить - может
быть, и за дело в определенных случаях. Но главное,
думаю, не в этом: главное в том, что Вы чрезвычайно
достоверно, психологически убедительно и очень ярко
показали быт воюющего, убивающего друг друга
ЧЕЛОВЕКА, озверевшего, потерявшего всякое подобие
человека. А чего стоит мрачный, но жизнелюбивый
солдатский юмор! От души хохочешь, и одновременно
слезу вышибает... Бедный русский мужик! Как же тебя
уродовали и уродуют до сих пор властолюбцы и
политиканы!.. Ваш роман читают мои студенты
университета, будем его обсуждать, думаю, он затронет
душу нынешней молодежи. "Прокляты и убиты" -
"окопная проза", как говорили в 60-е годы, но -
совершенно иного сорта: это жестокая Правда войны, ее
должны знать потомки и денно и нощно помнить, дабы не
повторить трагический опыт предков. СПАСИБО ВАМ,
дорогой Виктор Петрович, за огромный труд, душевную
энергию и стойкость! Крепкого Вам здоровья! С
уважением, профессор Владимир Юдин".
Далее слово инвалиду войны из Нижнего Новгорода
Дехтярю Борису Акимовичу, который пишет, как и многие
мои читатели, что давно собирался послать мне письмо,
но стеснялся: "Все годы после войны я много
осмысливал то, что увидел и пережил на войне, искал
анализа в книгах и в беседах", и далее он перечисляет
книги Виктора Некрасова, Василия Быкова, Константина
Воробьева, Юрия Бондарева, Григория Бакланова,
Кондратьева, в которых "хоть какая-то часть правды о
войне открывалась". "Свидетельствую, что в Вашей книге
наиболее правдиво показаны бои, вся обстановка, люди
на войне. Что бы ни орали теперь околофронтовые
прихлебатели. Я бы мог кокнуть такого прихлебателя
мини-мехлиса, но у нас, например, в 41-м году был
комиссар хороший, да за это его под Киевом и
расстреляли наши же: взял брошенных колхозных
лошадей, чтоб вывезти раненых, а вернуть не смог -
немцы туда пришли. И даже не зачли того, как на старой
границе мы 11 суток держали рубеж, да никого из нас
насчет комиссара и не спросили. Наш командир роты
Смирнов и комбат были командирами еще на гражданской
войне... мы все в батальоне были вооружены карабинами с
большим запасом патронов, были и гранаты. Но первого
немца мне пришлось зарубить лопаткой - по горлу... А
вот о маме моей убиенной, ее, учительницу нашего
местечка, фашисты расстреливали, окруженную
учениками, а отца убили в тюрьме энкэвэдэ в 1937 году за
то, что в райгазете заступился за рабочих совхоза,
обворованных начальством, за то, что не брал взяток. Ни
родители, ни я не были в партии, как ни давили на меня
на передовой".
Теперь о расстрелах. Как следует из документов
книги "Скрытая правда войны 1941 года" (издательство
"Русская книга", 1992 год), всего наши карательные
органы за войну расстреляли миллион человек и
добились того, что против нас воевало более миллиона
наших сограждан (о чем свидетельствует документальная
книга "Война Германии против Советского Союза 19411945
года", издательство "Аргон", г. Берлин, под
редакцией Вепигарда Рюрупа).
Ко мне писали жители привяземской местности, где
села переходили из рук в руки по семь-восемь раз.
Жители этих сел боялись прихода не оккупантов-немцев
- эти расстреляют и уходят, ибо отбирать у жителей
больше нечего; осенью брали от колхозного урожая
половину, в отличие от коммунистов, привыкших
забирать у крестьян все до зернышка.
Вслед же за нашей армией тащилась не менее
многочисленная армия карателей, которая жаждала
работы, иначе на передовую отправят. Эти уж не щадили
никого. Вот и настреляли миллион - старательные
воины! Да ведь и семьи этих погубленных людей
преследовались и погибали. Это сколько ж народу легло
в землю по самому справедливому суду!?
Вот к разу пришло письмо Сажниковой Евгении
Кузьминичны из города Александрова Владимирской
области: "У моей подруги муж всю войну служил в этих
войсках. Его мучила совесть и видения. Он пустил себе
пулю в лоб сразу же после войны".
Редчайший случай! Большинство этих мясников и
живодеров переместились в обслугу лагерей ГУЛАГа, и
там продолжили они свое кровавое дело, расправлялись
уже с теми, кто добывал победу на фронте и настрадался
в окопах, в плену, приняв полной мерой смертельные
муки.
Кстати, не о красных коммунистах, не о черных
фашистах, а просто о человеке нашего времени, о его, так
сказать, моральных качествах и духовном величии. Когда
в Польше мясничил эсэсовский батальон, истребляя
евреев, на гастроли в Варшаву приехала из Берлина
труппа артистов, по-нашему - агитбригада, так люди
искусства попросили эсэсовцев дать им возможность
лично пострелять евреев. В Германии находились
желающие "посмотреть и пострелять", но находились и
те, кто отказывался стрелять, и личным приказом
Гиммлера такие немцы не преследовались, а у нас
судили, гноили и стреляли только за "недонесение" -
вот и вся разница между гитлеровским и нашим
матереющим фашизмом.
Но и тут существуют странности иль противоречия
определенного толка: евреи, так любящие пожалеть себя
и высказать обиды всему человечеству за свои страдания
и гонения, если им выпадала возможность пострелять и
сотворить насилие над братьями своими в Боге, отнюдь
не игнорировали такую возможность и творили насилие с
неменьшей жестокостью, чем их гонители.
Председатель или секретарь или, как они там себя
сами именовали, Киевского ВЧКа Блюмкин в
восемнадцатом году пустил в расход, не считаясь с
национальностью, десятки тысяч людей и сам лично
расстрелял две тысячи человек. Уставая от кровавой
работы, перепоручал он это утомительное дело своей
жене, а та, натаскивая свою восьмилетнюю дочь, давала
маузер девочке. Думаю, что не менее горячие
последователи Блюмкина - Троцкий, Дзержинский,
Урицкий, Менжинский и прочие "друзья и спасители
русского народа", ведомые жидо-чувашом, скрывавшимся
под псевдонимом "Ленин", творили не менее
чудовищные дела и закономерно утонули в невинной
людской крови.
Вообще евреи, оказываясь в стайке, совсем непохожи
на того чудаковатого мирнягу и недотепу, коего так
любят изображать они в своей литературе и всяких
разных произведениях искусства. Не так уж давно, едучи в
компании, называемой "культурной миссией России и
Украины", попал я на встречу с еврейскими писателями в
Иерусалиме. Эти культурные евреи, в большинстве своем
прибывшие в Землю Обетованную из России, сделали
все, чтобы поглумиться над гостями, среди которых
половина, если не больше, были уже преклонного
возраста. Вообще хозяева делали вид, что им нас-таки
навязали, никто нас не встретил, и пожилые люди, были
среди нас и старики, до изнеможения набродились по
каменным лестницам и уступам древнего города, пока
нашли какую-то забегаловку, в которой, тесно набившись,
наши недавние соотечественники напустились на нас со
злобными упреками, критикой за то, что мы еще живы и
смеем куда-то ездить, говорить и даже писать, и писать
лучше них, таких передовых и остромыслящих. Нам не
предложили даже стакана чаю, и с горестью думал я,
слушая этих брызжущих едовитой слюной мыслителей,
что или они плохие ученики, или мы никудышные
учителя - за несколько столетий так и не научили евреев
широко у нас распространенному, давно и всеми чтимому
российскому гостеприимству.
Вообще нет смысла говорить об обиженных и
обидчиках ныне, после опустошительной войны, где,
словно бы соревнуясь в жестокости, люди Земли сплошь
и рядом доказывали, что они произошли все-таки от зверя
и он в них не умер, не засох, не сдох, а лишь притаился,
чтобы оскалиться, выставить клыки, как только
почувствует добычу и кровь. Тот же Гиммлер, которого я
чуть ли не в благородстве заподозрил, чуть ли не
благодетелем своего народа почел, в конце-то войны,
когда горячее под задом фашистских заправил
почувствовалось, экую расправу учинил над немецкими
солдатами и всеми бывшими окопниками, втянутыми
самоздравными, спесивыми выкормышами фюрера, - по
Германии рыскали батальоны эсэсовцев и под видом
борьбы с дезертирами, мародерами и паникерами по
приказу того же "благодетеля" Гиммлера вешали и
расстреливали без разбору всех, кто прятался от войны,
краха немецкого фашизма или деморализованный бродил
по дорогам бедствия без призора и надзора. По приказу
Гитлера затопленные в берлинском метро мирные
жители, якобы "недостойные зваться немцами", - это
ведь не выдумка наших киношников, это факты, уже
сделавшиеся историей, позорной историей современного
человека. В романе Рихтера "Не убий", написанном сразу
после войны, в потрясающем фильме "Ярмарка", в
книгах Генриха Белля, Ремарка обо всем этом поведано
со страшной предостерегающей силой.
Дело Блюмкина, Дзержинского, Вышинского, Ежова,
Берии, Гиммлера и его сподвижников живо и
продолжается в деяниях Пол-Пота, дядюшки Дока и
прочих самопровозглашенных вождей, царей, королей и
просто наглых авантюристов типа Гитлера-Сталина. Вот
почему еще и еще, ежечасно, все время надо напоминать
людям о том, что такое война и ее последствия, писать и
писать о "прелестях войны", где не всем удается
устроиться в комиссары иль "залечь" в сытой тыловой
обозной части в качестве снабженца, агитатора иль хотя
бы газетчика.
Но мне уже не хочется говорить и писать обо всем
этом, выкормыши этих прихлебателей фронтовых
бегают по митингам, снова борются, снова им крови
горячей хочется.
Но Бог их еще вспомнит, найдет и покарает, как
карает их вождей даже за гробом проклятьем и
ненавистью народа, именем которого они клялись и
правили свои темные и кровавые дела.
Вернусь уж лучше к солдатским судьбам - это милее,
хотя и больнее сердцу. Живет, точнее, уже доживает в
городе Ирбите Свердловской области инвалид войны
Бармин Николай Васильевич, мою книгу ему читали,
когда он был уж почти слепой, но успел еще пляшущеволнистым
почерком написать: "Боже! Какую Вы глыбу
солдатской правды выворотили и на гору в одиночку
вывезли. Реквием по убитым русским солдатам".
На войне Николай Васильевич угодил в ту самую 2-ю
Ударную армию Власова, которую не иначе как сатана у
Бога украл. О ней вот, о ее трагедии уж воистину никто
правды не узнает, потому что это всеобщий позор армии,
что звалась Красной, и ее доблестных руководителей. Не
вся 2-я армия ушла в плен вслед за своим командиром,
кстати, Героем Советского Союза, чуть было маршалом не
сделавшимся. Была дивизия или две, командиры которых
решили выходить из окружения по лесам и болотам. Они,
эти несчастные дивизии почти полностью погибли,
большей частью от голода. "Но в лесу же человек по еде
ходит!" - говорил Николай Васильевич, и, зная эту
"еду", умея ее употреблять, он, раненный в обе ноги,
вышел из окружения. Как вышел-то?! "С Божьей помощью!
С Божьей помощью!" - утверждает солдат Бармин,
верующий в Царя Небесного.
К нему, ползущему по болотистому лесу, вышел
раненный в ногу конь. Убитых было много, солдат набрал
перевязочных пакетов, приблизился к коню, поговорил с
ним, погладил, замазал глиной рану ему и тоже
перевязал...
Тогда конь опустился перед человеком, чтобы тот
взобрался на него... и поехали бедолаги на восход
солнца. Солдат с конем все разговаривал, разговаривал
сиплым шепотом, чтоб тот не останавливался, не упал
бы. Кормились вместе на лужайках и болотинах.
Однажды наткнулись на дорогу, на ней машина, без
горючего, в кабине раненый шофер. Какое-то время конь
вез двоих раненых, но потом стал падать, и тогда второй
раненый решил увести, украсть коня, но конь не хотел
идти за христопродавцем, засопротивлялся, заржал, и
злоумышленник решился застрелять конягу, - чтоб
никому. У Бармина был с собою пистолет, он заставил
напарника бросить оружие и покинул его, уехал. "Но
кровью брата своего, слава Богу, сам себя не запачкал".
После войны Николай Васильевич Бармин долго
работал директором Ирбитской городской библиотеки.
Ах, какая это была, да наверное и есть замечательная
библиотека, созданная стараниями старого солдата и
коллектива, который он выпестовал. На Урале не было
сколько-нибудь заметного писателя, который не побывал
бы у Бармина. Бывали там писатели из Ленинграда.
Москвы и других городов. Я побывал в Ирбите, и эти так
называемые "конференции" - самые лучшие, светлые в
моей писательской жизни встречи с читателями. Ведь
Николай Васильевич организовывал не просто
обсуждение, но и чай с рябиной у самовара, рябину он
собирал и варил сам. А как он солил грузди! Как
настаивал "рябиновку"!
Деликатный и заботливый, он умел устроить и
приветить областного литератора в глухой провинции
так, что тот себя чувствовал лучше и комфортней, чем в
столице. И когда меня спрашивают: где он, русский-то
интеллигент? Покажите мне его! Показываю: в
провинциальном городе Ирбите - Николай Васильевич
Бармин, несмотря на тяжелую инвалидность сумевший
сделать много добра людям и при этом сделаться
высокообразованным, самовоспитанным, этичным и
эстетичным человеком, редкостным в нынешней России.
Слава ему на все времена, истинному русскому
интеллигенту, недавнему еще узнику, иль забитому
крестьянину, рабочему, ремесленнику, не позволившему
себе опуститься до скотины и политиканствующего
горлопана - что одно и то же.
Заключительные тома этого собрания сочинений
будут состоять из писем российских людей, и вы сами
убедитесь, что произрастают и будут еще на Руси
произрастать эти редкие, почти "экзотические фрукты"
под названием - русский интеллигент.
"А теперь пора и про бердских братьев-солдатиков
вспомнить, о тех, кто там служил при мне и после меня,
- вот что "гуляющим" уже почерком написал бывший
солдат рождения 1925 года. - После многих мытарств из
Омской области привезли нас в Новосибирск, а оттуда в
Бердск. Замерзших и голодных загнали нас в карантин -
огромную землянку. Там мы, как щенята, сгрудились на
нарах. Дальше в "пульманах" повезли в маршевых ротах.
Что можно было, меняли на любую жратву, крали все
мало-мальски съедобное. Долго не могли досыта
наесться - пузо полное, а глаза голодные. Спасибо
окопникам, они нас понимали - сами все это прошли,
испытали. Вспомнишь, сердце ноет, душа болит, как мы
были пушечным мясом. До сих пор удивляюсь: жрали и
пили, что ни попади, как дикие звери, и ведь не болели".
То же самое пишет Мазуров Иван Николаевич о 120-м
запасном полку, который располагался возле города
Канска. О 68-м запасном, что бедовал в городе Грязовце
Вологодской области, пишет из Нарьян-Мара фронтовик
Дресвянкин: "Роман Ваш мне дали почитать знакомые
пенсионеры, бывшие учителя, которые прямо заявили:
"Не могло быть такого, а я вынужден был ответить, что
все написанное - голимая правда". Кстати, Дресвянкин
на формировке тоже побывал в казармах царских времен
и удивлялся их добротности и пересказал почти все, что
было с нами в 21-м запасном полку, и дикий случай
вспомнил: "Когда были в 20-м ВДВ, ожидали маршала
Кулика, командующего ДВД. Он был бритый наголо, и
командование бригады решило обрить головы всему
рядовому составу. Бритв не было, брили друг друга
ножами. Выстроили на стадионе, велели снять шапки -
весь строй блестит, а командующий не приехал".
Дикость, нелепость, неукротимый нрав в этой армии
неизбывны - прошло совсем мало времени, и мой сын в
какой-то образцовой части, ожидавшей приезда
очередного командующего (не маршала Кулика - я его
после видел уже в чине генерала, командующим армией
под Миргородом в Полтавской области, дошел он до
дивизии и исчез - видно, стерли в порошок грозного
маршала его вчерашние шестерки), красил вместе с
товарищами траву, и я не уверен, что сейчас, в сей
момент, не красят ее в какой-нибудь другой цвет -
показуха, ложь, сверхпатриотизм, воровство - так тенью
и шагают за российскими служивыми много уже веков.
Интересный, вопиющий факт вспоминает Иван
Никитич Пришинский, инвалид войны из Казатина
Винницкой области. Удивляясь бытности и остроязыкости
бердских служивых, он пишет, что, когда служил под
городом Костромой, их, побывавших в оккупации (будто
по своей воле), подвергали особому унижению и
издевательствам, и до того они истощали, что в зеркале
не узнавали себя; "а командиров-фронтовиков в глаза не
видели - все были тыловики, начиная с нашего
командира отделения и кончая старшими чинами,
командира роты видели всего несколько раз, общались,
как и у Вас в романе, в основном со с
...Закладка в соц.сетях
