Жанр: Драма
Прокляты и убиты 1-2. Комментарии.
... Леха
Булдаков, выкопав налетчика из-под земли и обломков, спросил, куда тот
держит путь?
"Картошку варить", — причина уважительная, но Леха все же отвесил
гостю пинкаря, чтоб путь знал, не вилял по сторонам — и выбросил его
наверх. Кровлю над ровиком починил. Ход сообщения из ровика в траншею
начинал копать Финифатьев, докапывал его напарник, потому что сержанта
вытребовали на партийное собрание. Финифатьев копал ход сообщения в полный
рост, отпетый филон и неистребимое трепло Булдаков свел ход сообщения к
траншее уже по колено глубиной. На ругань и претензии начальника своего,
вернувшегося с собрания, давил несокрушимой логикой:
— Ниче, дед, ниче! Утопчется. Вишь, какая тут земля-то? Выкопай в
рост, шшэль осыплется, труд зазря пропадет...
Ушел вот забулдыга, уперся без оружия по лесу в глушь. Для обороны у
него граната в кармане под мошонкой болтается, не поймешь, где че. Он ею,
гранатой-то, еще и балуется:
— В случае чего, дед, я и себя, и врагов взорву!..
— А я куды жа?
— И тебя взорву — все одно без меня пропадешь. Однако боязно
Финифатьеву без Булдакова и за Булдакова боязно.
"Ох, Олеха, Олеха! Ох, обормот, обормот! На всю Сибирь, видать, один
такой. Много таких даже самая дикая и крепкая природа не выдержит. Ушел вот
с двумя котелками — за кашей и за чаем. И сгинул. Выпивку небось привезли,
смекат урвать чарку-другую сверх нормы. А ежели на пути к кухне жэнщина
попадется — тогда до свиданье-те и фронт, и война, хвост распустит, а
другой сердешнай в окопе загинайся, на самой-то передовой-распередовой, на
самой-то опушке лесу, за которой нейтральная зона, враг вот он, рядом.
Дышит! Шарится! Тайное выведать норовит..."
Вот вроде бы что-то пошевелилось наверху, зашуршало, потекла стылая
земля. "Йя вот вам поброжу! Йя вот стрельну!.." — хотел пугнуть лазутчиков
Финифатьев и воздержался: если свои — могут морду набить — не мешай их
планам, если разведка фрицевская — может гранату вниз булькнуть — ход
покатом, в крытой яме — в клочья разнесет... "Ох, Олеха, Олеха! — ерзает в
окопчике Финифатьев, напрягая слух. — И штоб ты сдох, маньдюк окоянной!
Нету и нету".
Спервоначала Финифатьев пробовал разговаривать с постовым — Колей
Рындиным, и тот охотно беседовал с ним. Но потом у постового ноги остыли и
он, постукивая ботинком о ботинок, ходить начал — валенок ему не дали, ему
и Булдакову по размеру так и не нашлось валенок во всей стране. Пошел в
глубь леска Коля Рындин, негромко и протяжно напевая: "Господи, еси на
небеси..." — молитвы позабыл, так хоть во время дежурства повспоминаю". И
сразу, без перехода, тем же тоном выбурил: "Мыного деушек есть в
колефтиве..." Песню пел про девушек, его на кухне обучали веселые люди --
повар и старшина Бикбулатов. Хорошая песня, про Осипово напоминает, про
Аньку-повариху. "Ух, шшас бы ее суды, во лесок — много б супу мы с ей
наварили! Горячего!" — тайно мечтал Коля Рындин.
На месте молодого, загустелого соснячка, в котором стояла
изготовившаяся к наступлению дивизия генерала Лахонина, был когда-то лес, но
его срубили селяне на разные надобности. Насадили новый лес, оставив — для
красоты или осеменения — старые раскидистые сосны. Одна зеленая матушка,
обхвата в три величиной, распустив ветви шатром почти до земли, стояла в
расположении роты Щуся. Здесь, под этой уютной сосной, немцы и взяли уже два
русских языка. К чему им понадобился третий — поди, узнай!
Его, третьего, так вот и тянуло под сосну, так и манило прислониться
спиной к теплой жесткой коре, присесть в заветрии ствола, в молодости
поврежденного топором. Стес-то как бы специально сделан для спины — выемкой
этакой уютной, белой, с липучей серой, по краям оплывшей. Коля Рындин и
прислонился спиной к желобку, сполз вниз, присел, меж коленок поставленную
на предохранитель винтовку держит, слушает. Не шумит дерево буйной
головушкой, не шевелит даже единой веточкой, только шепчется хвоею, только
пошуршивает отставшей от ствола золотистой пленочкой- коринкой, изредка
покатится сверху шишка бурундуком или белкой, может, и птахой, в вершине
заночевавшей, тронутая, пересчитает по пути шишка все ветки, шлепнется в
притоптанный снег — и снова Божье время — тихая ночь. Часовые тут возле
этой сосны, зачарованные тишиной ночи, дремали. Двое и додремались. "Где вот
оне теперь? Че делают? Пытал их, небось, враг при допросе, иголками тыкал. А
не дремли, не волынь, раз приставлен к ответственному делу. Ну, наши
разведчики — разговор особый — молодцы из школьных следопытов, из
деревенского сословия, аль из конокрадов, аль из охотников, хоть волка
выследит, хоть медведя, ту же чуткую козу — и сучка не сломит. Но чтоб
немца, в его обутках, с его-то чужой поступью, городской сноровкой, — не
услыхать — это как же спать надо?.."
На этом месте плавные мысли Коли Рындина оборвались. С двух сторон
навалились на него грузные, белые тени, вырвали винтовку, по кумполу
прикладом оглушили, но со скользом попали — темновато все же. Постовой
дернулся, хотел заорать, да только рот открыл, тут же его чем-то нешибко
мягким и вкусным заткнули. С испугу он двинул в кого-то кулаком и по боли в
козонках понял, что попал в зубы. Тот, в кого он попал, хлопнув ртом и
подавившись зубами, укатился в темь. Постовой, наконец, догадался, кто на
него навалился, — немцы это, немцы! Он их поднял и понес на себе, что
медведь на горбу, не понимая, куда и зачем тащит врагов, ноги сами правились
к ближней обороне, к ячейке сержанта Финифатьева, к ровику боевого
охранения.
Взведя автомат, в проходе затих Финифатьев, моля Бога, чтоб немцы или
наши вояки с передрягу не метнули гранату, — она по обмерзло
накатанному-то, наклонному ходу сообщения непременно в уютную щель упрыгает,
и конец тогда всякой жизни...
Коля Рындин донес-таки лазутчиков до хода сообщения и вместе с ними
свалился в яму. От удара оземь изо рта его вывалился кляп.
— Л-ле-о-ох-ха-а! Не-э-эмцы! — рявкнул он на всю передовую и
почувствовал, как ожгло тело под одеждой, — вдарили ножом, понял Коля
Рындин и принялся крушить кулаками направо и налево, все продолжая звать
Леху Булдакова.
— Тут я, тут!
— Бей! — удушенно захрипел Коля.
Булдаков собрался крикнуть: "Котелки у меня!", — и даже протянул
посудины, чтоб показать Коле, — полны каши котелки-то, но тут же кинул в
сторону звякнувшую посуду и бросился на помощь товарищу, выхватывая из
кармана "лимонку", чтобы использовать ее вместо камня, и первым же ударом
достал кого-то. Немцы не стали дожидаться, когда их самих возьмут в плен,
давай деру от русских позиций. Разъяренный до последнего градуса, Булдаков
подскочил к своему ровику, вырвал у Финифатьева автомат и полоснул длинной
очередью вослед вражьим лазутчикам. Тут же вся боевая отечественность
застреляла со всех сторон и во все стороны. Леха задернул Колю Рындина в
ячейку, прижавшись друг к дружке и к земле, они все трое лежали и не дышали,
пока не унялась пальба. Один станковый пулемет на фланге роты, в самом
исходе траншеи, никак не унимался, строчил и строчил по врагу, ждали, чтоб
заело, — патроны нового образца, с медной наваркой, у них часто отлетают
жопки, трубочка остается в стволе — выковыривай ее пальцем оттудова. Но вот
когда надо — не заедает, а когда не надо — заедает.
Примчались из роты Щусь и Барышников со взведенными пистолетами.
— Че у вас тут?
— Колю в плен брали!
— Взяли?
— Хуеньки! — первый раз в жизни выразился Коля Рындин сквозь плач.
— Сильно ранен? — осветил фонариком тесный ровик командир роты.
Коля Рындин все уливался слезами, но укротил себя, набрал ночного
воздуху и добавил уже почти без плача, лишь всхлипывая:
— Ниче-оо. Подкололи. Подумаш. У нас в Кужебаре на вечорках аль на
лесозаготовках вербованные шибче режутся.
— 0-ой, вояки! 0-ой, вояки! — качался на бровке окопа ротный, — с
вами не соскучишься. Идти можешь?
— А куды? — насторожился Коля Рындин.
— Куды, куды? В санроту.
— Да зачем она мне? Так засохнет.
— Схотели сибиряка голой рукой... — гомонил Леха Булдаков,
перевязывая и ободряя раненого товарища, — своего пакета не жалел.
Взводный Яшкин, обшаривший с бойцами окрестности, забросил в ход
сообщения немца, извалявшегося в песке и в снегу. Полную горсть красного
песку держал он у рта, но кровь текла между сжатыми пальцами за рукав. Немец
пытался чего-то выбубнить зажатым ртом. "Гитлер, капут!" — разобрали
наконец русские.
— Ни-чего ты его, Николаша, обиходил! — покрутил головой заместитель
комроты Барышников.
— Тут уж, хочешь не хочешь, надо человека к награде представлять! --
ввернул слово Булдаков.
— Я вот вас представлю!.. Я вот вас представлю! — шипел в отдалении
Щусь, — вы, засранцы, мою кровь скоро допьете! Всю! В Бердске не допили,
здесь уж вылакаете до капли.
— Дак че сделаш? Така уж твоя планида! — успокоил Щуся Финифатьев,
помогавший Булдакову с перевязкой. Узнав о загубленных каше и чае, ротный
старшина Бикбулатов лично примчал героям на передовую полведра каши, куда по
своей собственной инициативе вывалил две банки тушонки и умял варево чистым
полешком. Водочки тоже прихватить догадался — человек он был не только
находчивый, но и пьющий, понимал, что к чему.
Выпили командиры и бойцы, даже Коля Рындин, переставши наконец плакать,
впал во грех, перекрестясь, оскоромился и утих в углублении ровика. Его
прикинули снятыми с себя шинелями Булдаков и Финифатьев. Коля Рындин,
затяжно всхлипнув, осторожно захрапел. "Нарошно ведь, нарошно храпит,
уворотень, — чтоб в санроту ночью не идти", — ругался про себя Щусь.
Барышников назначил нового постового, взяв с него слово под роковую
сосну не укрываться. Как только шаги командиров утихли, Коля Рындин в самом
деле уснул, вжавшись в косо копанную стенку ровика, но всю ночь во сне
младенчески обиженно вхлипывал. Булдаков, крепко выпив, впал отчего-то в
мрачное настроение. "У бар бороды не бывает..." — бубнил и по-нехорошему
прискребался к своему начальнику, отчего, мол, он, шкура, затаился? Почему
не стрелял?
— В ково стрелять-то? В ково? Он их, фрицев-то, на себе ташшыт и
ташшыт, ко мне ташшыт! В окопе клубком свилися — пальни очередью — свово
же и порешишь. Страсти-то скоко я натерпелся! — Ответом ему отчужденное
молчание верного и бесстрашного товарища. — В каку манду мне было
стрелять-то?! — вдруг взвился до визгу Финифатьев. — В каку? Объясни
народу, раз ты такой мудрой!..
Леха не объяснял. Глотнув еще маленько, на этот раз из кружки
Финифатьева, гвозданул напарнику по плечу:
— Не зря ты в самой мудрой партии так давно состоишь, не зря!
Утром в траншее обнаружился убитый немецкий разпедчик, по всем видам
уложил его из автомата Булдаков. Вечером из санроты возвратился Коля Рындин,
сказав, что ранение у него пустяшное и отставать ему от своих никакого
резона нет.
На самом же деле одно ранение у Коли в боку было проникающее. Кроме
того, во всю грудь наискосок шла глубокая ножевая царапина, и шишка от
чужеземного приклада на башке с картошину назрела.
Но боец Рындин, проявив патриотизм, просил ротную фельдшерицу Нельку
Зыкову командиру роты про серьезность ранения и про ушиб не говорить,
перевязывать его в роте. Ну, а если уж хужее сделается, тогда сам он
добровольно куда надо пойдет.
Превозмогая боль, Коля всем стремился доказать, что он в порядке,
ломил, варил на кухне вместе с поваром, яму под кухню сам копал, рубил и
таскал дрова, пилил. Повар только и знал, что наливать в котелки — дивизия
перешла в наступление, несла потери, каждый человек на переднем крае был
необходим.
Через полтора месяца Коле Рындину вручал орден "Отечественной войны"
первой степени командир полка Бескапустин. Наряженный в чистую гимнастерку с
подворотнич- ком, наученный товарищами и ротными командирами, как подобает
себя вести во время торжественного акта, как жать руку вручающему орден за
взятие языка и не шибко громко, но внятно сказать: "Служу Советскому Союзу!"
— награждаемый все это проделал, как было велено, только вот руку так
жманул командиру полка, что тот присел. Коля Рындин намеревался сказать, что
не брал он никакого языка, на него напали, он отбивался и нечаянно одного
врага оглушил, но ротный, Алексей Донатович, незаметно показывал ему кулак у
самого изгиба форсистого галифе, и он ничего говорить не стал.
Уже у себя в землянке, угощая свежего кавалера- орденоносца водочкой и
при этом сам упившись, Щусь братски обнимал своего любимого солдата и
твердил, что не ошибся он в нем, в Коле Рындине, и во всех ребятах-осиповцах
не ошибся, — воюют что надо, а что подводят иногда своего командира и кровь
у него уж вся почернела — "такая его планида...", как говорит сержант
Финифатьев.
"Захмелел товарищ лейтенант", — слушая умилившегося ротного Щуся,
думал не один Коля Рындин. Все его давние сопутники безгласно любили
командира, тепло о нем думали. Леха Булдаков, получив вместе с Колей
Рындиным орден "Красной Звезды", третий по счету, кидал его в алюминиевую
кружку с самогонкой, уверяя, что завсегда так в благородном обществе
обмывают ордена, и просил товарища своего спеть песню: "Много девушек есть в
коллективе", но Коля Рындин отмахивался от него, и дело кончилось тем, что
сам Булдаков заблажил с детства запомнившуюся песню: "По Сибири до-олго
шля-ался арестанец молод-о-ой...", Коля Рындин, умильно глядя в зубастый рот
земляка, сперва стеснительно, "для себя", подпевал ему, однако постепенно
набирая голосу, мощно подбуровил: "Со-орок тысяч капиталу во Сибире я
нажы-ы-ыл, а с тобой, моя чалдоночка, в одну но-о-очку-ю пра-а-аакути-ы-ыл!"
Коля Рындин на этом месте даже притопнул и от чувства братнева завез по
спине своему повару так, что самому пришлось имать его в воздухе!
— У них и песни-то все каторжны, про грабителей с большой дороги, --
ворчал сержант Финифатьев и, будучи сам навеселе, просил друга своего: --
Олех, Олех! Давай каку-нить человеческу, а? Давай!
— Партейную?
— Да ну тя! С тобой, как с человеком...
— Ну, давай, затягивай, а мы подхватим. Да налей сперва, не жмись.
Налили. Выпили, благо командиры все разошлись и не мешали вполне
заслуженному веселью, столь редкому у солдат.
Финифатьев сузил замаслившиеся глаза, прищелкнул пальцами и сразу
высоко, звонко начал: "А, девочка Надя, чиво тебе надо?"
И солдаты обрадованно, что помнят, не забыли, сразу во всю грудь
подхватили;
А нич-чиво не надо, кроме чиколада!..
Финифатьев знал всю песню насквозь:
А чиколада нету...
Солдаты ухнули:
Дам табе канх-вету!..
— Вот, — не переставая щелкать пальцами и вести бодрую песню, ликовал
Финифатьев. — А то орут всякую херню...
Веселились тогда и пели долго, пока все до единой капли не прикончили.
С рассветом, ясным, солнечным, когда уже ничто не застило ни неба, ни
светила, сделалось видно заречье, столь близкое и столь далекое. Досталось и
заречью: лес по обережью совсем проредился, торчали по нему черные остовы
стволов и сломанных ветел, хутор на берегу почти и не значился — груды
каменьев да головешек от него остались. Старая, слежавшаяся солома все еще
бело и вяло дымилась, седой дым дедовской бородой отгибало к реке, шевелило
над водой. Даже и до плацдарма доносило саднящий дух горелого хлеба, грязных
овчин, угарный чад выгоревшего дерева, скорее всего от смолой пропитанных
дубовых свай, на которых стояли хаты приречного селенья.
"Не одним нам досталось", — удовлетворенно отметил Леха Булдаков,
вылезший из норки, "из своей кривой кишки поливая камешки", как пишется в
одном детском стишке. Вместе с Лехой Булдаковым испытала злорадное
удовлетво- рение всякая сущая душа, бедствующая на плацдарме. Штрафная рота,
поднятая по тревоге и выдворенная из береговых норок, вслух выражала свои
патриотические чувства.
Возле берега, по заливам и уловам качало шубой всплывшую,
синевато-черную сажу, но тот, кто решил умыться, в смятении обнаруживал: то
не сажа, то мухи, черные, трупные мухи. Днем, когда тепло, в парной духоте
они окукливались на трупах; оставляли кучку червей-плевков и ночью, убитые
инеем, вялые от холода, валились в воду, ползали по берегу, по отвесам яра,
залезая в норки, липли к теплым лицам людей, от взрывов подлетая тучами, они
издавали монолитный зудящий звук, раненым казалось — приближаются самолеты.
Перелетные птицы, еще с вечера остановившиеся на реке, жировали, выедая
мух и глушеную рыбу. Утром, при первых же звуках боя, птицы взмывали в небо
и, высоко кружась, летели в дальние, теплые страны, здешние же птицы волнами
откатывались от места драки в глубь материка.
Ночью на двух понтонах и на связке надутых резиновых лодок переправили
на плацдарм отборный заградотрядик, душ во сто, вооруженный новыми
пулеметами. Вместе с отрядом переправлены были автоматы, гранаты, винтовки
— для контингента, осужденного на искупление вины своей кровью. Еду,
медикаменты и прочее довольствие переправить забыли. Лодки с понтонами
крепко охранялись — заречные вояки очень были озабочены важными,
неотложными делами, ждавшими их по другую сторону реки. Тимофей Назарович
Сабельников с добровольными помощниками из пехоты едва успел погрузить на
понтоны десятка два раненых бойцов. Не зря так суетны были хозяева
плавсредств. Лучезарное утро не разгулялось еще ладом, еще солнцем иней не
растопило, но на лике светила возникла уже густая рябь. В самой середине
солнца, будто в подсолнухе, зашевелились, зареяли пчелки, неся к реке
слитый, мощный гул. Разбитый, разрытый, разворошенный, принаряженный белой
пленкой инея, овражистый склон суши снова качнуло, подбросило, обдало
удушливым чадом тротила — началась бомбежка, и такая плотная, что казалось,
ничего живого на берегу не останется, даже сама рыжая глина и желтый песок,
поднятые в воздух, будут сметены в реку и унесены течением и волнами в море.
Наконец-то начала действовать и наша авиация. Вынудили-таки немцы и ее
летать не вдогонку, но сейчас, в разгар боя лезть в небесную кашу и
расчищать небо над плацдармом. Закружилось, заныло, застреляло вверху. Два
бомбардировщика один за другим потянули за собою от реки черные хвосты и
упали за высотою, взорвавшись огненным клубом. По небу был развеян весь
самолетный строй, сорил он бомбами куда попало и поскорее давал ходу от
реки, от зачумленности этого места, называемого плацдармом.
Если бомбардировщики умирали, тяжело рокоча и воя, горели, содрогаясь
от рвущегося смертоносного груза и боезапаса, то ястребки, точно птички,
подшибленные камнем, ахнув, щелкнув чем-то тонко и длинно, запевали жалобную
песню, переходящую в пронзительный вой, рвущий душу и слух, и витки
падающего самолета, как и вой его, начавшись как бы с баловства, с легкого и
ловкого виточка, забирали все больший круг, все шире кроили небо. Всем на
земле казалось, что машина справилась с собою, одолела пространства, сейчас
выравняется и, пусть и подшибленная, раненая, устремится домой, к себе на
аэродром. Но земля как бы притягивала к себе самолетик, лишала его мощи и
воли на каждом витке, самолетик вдруг, всегда вдруг, задирал хвост и шел уже
прямо и согласно вниз, взревев прощально каким-то не своим могучим ревом, и
тыкался в землю носом, выбрасывал клок черной клубящейся шерсти, и в миру
сразу делалось тише, легче, у казенных людей отпускало сжатое сердце --
кончилась еще одна маета. Случалось, самолеты взрывались в воздухе, их
разносило огненным клубом в клочья; случалось, падали они неуклюже, блуждая
по небу, слепо и молча ища опору и успокоения в последнем пике,
перевертываясь с брюха на спину, и ударялись в землю грузно, всем корпусом,
подбрасывая над собой какие-то части, клочья, ошметья — припоздало
доносился хрясткий звук удара оземь тяжелого моторного сооружения, потому
как подбитый, точнее, убитый самолет, как подбитая птица, терял свой облик,
становился просто предметом, неуправляемым, бесформенным и неуклюжим.
Русский летчик успел выпрыгнуть из подбитого истребителя, но в неловкое
место выпрыгнул, над рекой. Подбирая стропы парашюта, летчик норовил
утянуться за реку, приземлиться на своем берегу. По нему, беспомощно
болтающемуся в просторном небе, ох, как хотел в те минуты человек, чтоб небо
загромождено было облаками, дымом или еще чем-нибудь, — со вражеских
позиций открыли огонь из всего, что могло стрелять. Не потому, что немцы --
совсем плохие люди, потому и палили. Попади на место нашего летчика немец,
наши поступили бы точно так же, потому как на этот случай нет тут ни немца,
ни турка, ни русского; болезненно-азартная психопатия — доклевывать
подранка в крови у всякой земной твари, даже у веселых, вроде бы невинных
пташек, а уж тварь под названием человек — где же обойдется без зверского
порока. Добить, дотерзать, допичкать, додавить защиты лишенного брата своего
— это ли не удовольствие, это ли не наслаждение — добей, дотопчи — и
кайся, замаливай грех — такой услаждающий корм для души. Века проходят, а
обычай сей существует на земле средь чад Божьих.
Крепок духом, силен телом был русский летчик. Упав с продырявленным
парашютом в воду, он еще сумел снять с себя лямки парашюта, сбросил шлем,
поплыл к берегу, но против оголтелой, в раж вошедшей орды, обрушившейся на
него всем фронтом, и ему, неистово борющемуся за жизнь, устоять оказалось не
по силам.
Еще только-только прах земной и дым успели приосесть, после первой
волны бомбардировщиков на полоске берега, по речке Черевинке и по оврагам
рассредоточилась, потопталась, пошебуршилась и мешковато пошла в атаку
штрафная рота. Без криков "ура", без понуканий, подстегивая себя и ближнего
товарища лишь визгливой матерщиной, сперва вроде бы и слаженно, кучно, но
постепенно отсоединяясь ото всего на свете. Оставшись наедине со смертью,
издавая совершенно никому, и самому атакующему тоже, неведомый, во чреве
раньше него самого зародившийся крик, орали, выливали, себя не слыша и не
понимая, куда идут, и чего орут, и сколько им еще идти — до края этой земли
или до какого-то другого конца, — ведь всему на свете должен быть конец,
даже Богом проклятым, людьми отверженным существам, не вечно же идти с ревом
в огонь. Они запинались, падали, хотели и не могли за чем-либо спрятаться,
свернуться в маняще раззявленной темной пастью воронке. По "шурикам"
встречно лупили вражеские окопы. Стоило им подзадержаться, залечь — сзади
подстегивали пулеметы заградотряда. Вперед, только вперед, на жерла
пулеметных огней, на харкающие минометы, вперед, в геенну огненную, в ад --
нету им места на самой-то земле — обвальный, гибельный их путь только туда,
вон, к рыжеющим бровкам свежевырытых окопов.
Человек придумал тыщи способов забываться и забывать о смерти, но,
хитря, обманывая ближнего своего, обирая его, мучая, сам он, сам,
несчастный, приближал вот эти минуты, подготавливал это место встречи со
смертью, тихо надеясь, что она о нем, может, запамятует, не заметит, минет
его, ведь он такой маленький и грехи его тоже маленькие, и если он получит
жизнь во искупление грехов этих, он зауважает законы людские, людское
братство. Но отсюда, с этого вот гибельного места, из-под огня и пуль до
братства слишком далеко, не достать, милости не домолиться, потому как и
молиться некому, да и не умеют. Вперед, вперед к облачно плавающим, рыже
светящимся земляным валам — там незатухающими свечами, пляшущим и плюющим в
лицо пламенем — означен путь в преисподнюю, а раз так, значит, в бога, в
мать, во всех святителей-крестителей, а-а-а-а-о-о-о-о — и-ии-и-и-и-и-иы-ы-ы-ы-аа-а-а
— ду-ду-ду-ду... и еще, и еще что-то, мокрой, грязной дырой
рта изрыгаемое, никакому зверю неведомое, лишь бы выхаркнуть горькую, кислую
золу, оставшуюся от себя, сгоревшего в прах, даже страх и тот сгорел или
провалился, осел внутри, в кишки, в сердце, исходящее последним дыхом. Оно,
сердце, ставшее в теле человека всем, все в нем объявшее, еще двигалось и
двигало, несло его куда-то. Все сокрушающее зло, безумие и страх, глушимые
ревом и матом, складно- грязным, проклятым матом, заменившим слова, разум,
память, гонят человека неведомо куда, и только сердце, маленькое и ни в чем
не виноватое, честно работающее человеческое сердце, еще слышит, еще внимает
жизни, оно еще способно болеть и страдать, еще не разорвалось, не лопнуло,
оно пока вмещает в себя весь мир, все бури его и потрясения — какой дивный,
какой могучий, какой необходимый инструмент вложил Господь в человека!
За невысоким бруствером окопа, в аккуратно лопатой выбранной нише --
по-солдатски — в кроличьей норе, уложив уютно ствол пулемета на низкие
сошки, прижав к плечу деревянную рогульку, к которой, чтобы не отбивало
плечо, набита суконка и намотан почерневший бинт, упористо расставив ноги,
расчетливо, без суеты вел огонь замещающий командира взвода унтер-офицер
Ганс Гольбах. Помогал ему в этой работе, привычной и горячей, второй номер,
Макс Куземпель. Это
...Закладка в соц.сетях
