Жанр: Драма
Все хорошо, пока хорошо
...жее на неглубокий вздох или бормотание.
Крафт вспоминает, где и как лежал бинокль, кладет его на место и тут видит, что она свернула с
тропинки и идет к маяку, потом слышит шаги по железным ступенькам. Она упирает в него
ошарашенный, неприязненный взгляд и опускает глаза.
- Я не знала...
Смотритель устроился за столом и листает ту газету, что посвежее. Муха ползет по его голой
руке и приятно щекотится. Мария сидит напротив со второй газетой, за предыдущее число. Она
оперлась локтями на страницы четыре и пять и положила голову на руки. Марион стоит в центре
башни, над морем, задвинув Крафта ближе к материку; подсвеченная солнцем белая стена дома
напоминает белый квадратик письма, и вдруг в нем оживает беспокойство: внизу, в хижине, его ждет
еще одно заинтересованное мнение, оно стремилось к нему самое малое два дня, искало его. Мнение
это, еще ему неизвестное, уже заявило свои права на его свободу, а выпусти его на волю -
разберется с ним по-свойски, не спросясь, а от него, Крафта ниточки потянутся дальше... он
оборачивается и спрашивает:
- Можно взять бинокль?
- Конечно. Пожалуйста.
У белого квадратика прорезываются окно и дверь над высоким приступком. Смотритель
складывает газету, муха перелетает с его руки на лоб Марии, та отгоняет ее.
- Я купил ящик пива.
Она реагирует на интонацию; она помнит последний разговор и знает, что ему это хорошо
известно. Не отрываясь от газеты, она откликается:
- Правда?
- Да... я подумал, может, нам и в самом деле надо пригласить его.
Она поднимает глаза от газеты, но не задерживается взглядом на муже, а устремляется к окну и
впивается в большую землю.
- Тебя не поймешь.
- Он попросился на маяк.
- Вот как?
Крафт откладывает бинокль, чувствует, а может, внушает себе, что Марион смотрит на него, и с
улыбкой поворачивается к ней; прежде она ни разу не видела у него такой улыбки, но вряд ли она
обязана без промедления потупить взор - может же он минуточку побыть ей, допустим, дядей?
Внезапно она чувствует, что этот названый дядя - чужой мужчина, и стыд заливает ей лицо и
кружит ему голову, в результате чего, сидя в десятом часу за столом в гостиной большого дома и
угощаясь пивом, он встречается с ее прикованным к нему взглядом всякий раз, как того пожелает.
Смотритель завершил рассказ о кораблекрушении, уложившись в четыре стакана, Мария и Марион
застряли на втором. Солнце кладет в западное окно лучи почти параллельно полу, до Крафта
доносятся чаячьи крики. Мария замечает, что он поглядывает в ее сторону, и выпрямляет спину,
улыбается, прильнув губами к стакану, и думает: заигралась я, да! А поскольку мысль эта не пугает
ее, Мария продолжает улыбаться. И Крафт, и Марион видят это, а смотрителю застит свет низкое
солнце. Вот так и наставляют рога, муженек. Марион вынуждена отлучиться, она идет размеренным
шагом, хотя в душе у нее все ходуном - солнце садится, слава Богу. Смотритель уходит на кухню
принести пива, всего-то делов на две секунды, и взгляды Марии и Крафта немедля скрещиваются,
они глядят друг на друга без улыбки и без звука, пока шаги Мардона не вспугивают их; он
выставляет на стол три бутылки и говорит не к месту разнузданно, что пиво - это вещь, все
поддакивают. Крафт с интересом обнаруживает, что симпатизирует смотрителю, хотя этот человек,
можно не сомневаться, следил за ним в бинокль со своего маяка, и это аморально. Возвращается
Марион, садится, мать поворачивается, но не смотрит на дочь, а в задумчивости осушает свой стакан
пива, в голове у нее роится множество мыслей, и ни одна не дается, потому что к ним
примешиваются глаза Крафта и голос Мардона; но послезавтра, думает она, когда Мардон снова
уедет на материк, я не стану прятаться, а если Марион уйдет в Восточную бухту, то я подманю его, а
вдруг он поднимется на маяк - у меня всегда найдется дело там, и она произносит:
- Как вам понравился вид с маяка?
- Потрясающий! Да еще в такой бинокль... даже не по себе как-то.
- Правда, - подхватывает Марион. - Когда я была маленькой, я думала, что у Бога как раз
бинокль.
Темнота сгустилась. Мария поставила на стол стеариновую свечу, и по стенам распластались
огромные черные головы, и черными сделались у всех глаза. Смотритель маяка сызнова заводит
рассказ о кораблекрушении и двоих замерзших в снегу, язык неважно слушается смотрителя - он
перебрал пива, но продолжает подливать себе, заявляет, что мог не допустить их смерти, зовет
Крафта на "ты", с ходу отвергает все аргументы, наконец, уходит ненадолго; часы бьют двенадцать
раз. Мария просит Марион принести новую свечу, едва дочь ступает за порог, мать обращает лицо к
гостю - взгляды их встречаются. Ей кружит голову теплое предчувствие, она думает: Господи! -
но не уточняет степень участия Всевышнего в происходящем, и ее не мучает совесть - сдать хижину
на лето решил Мардон, а не она, все случилось само по себе, без усилий с ее стороны, а если искать
виноватых, то опять Мардон, потому что он давно перестал кидать в ее сторону такие вот взгляды;
тут косорукая Марион роняет свечу, воск проливается на скатерть, и делается темно. Белеет только
маяк да летняя ночь. Потому ли, что лица кажутся бледными, или из-за неба цвета почтового
конверта, но Крафт вспоминает о еще не прочитанном письме, и у него мелькает мысль, что
преследующее адресата письмо - символ того, какую власть имеет над нами прошлое, и что мечты о
свободе - полнейшая иллюзия; тут Марион удается зажечь свечу: смотритель впился глазами в
Марию, он сидит, уперев голову в ладони (Крафт язвительно думает: только бинокля не хватает!), и
на мгновение Марион кажется, что перед ней - бабушка, и она вспоминает Рождество: как они в
сумерках стояли вокруг ее могилы, снег тихо засыпал кладбище, пламя стеариновых свечей, которые
все держали в руках, колебалось на холодном ветру, и без умолку звонили колокола в церкви через
дорогу, и как она взглянула на отца, он скучал и не чаял уйти, и вдруг поняла, что его не задела
смерть матери, и подумала тогда, что и его смерть не обязательно кого-то огорчит; растревоженная
этими воспоминаниями и тем, что отец никак не может оторвать глаз от матери, Марион говорит:
- Ты сейчас так похож на бабушку!
Он не отвечает. Крафт ерзает на стуле, смотрит на часы, не видя стрелок, и говорит, что уже
поздно, пора... Мария встает, а смотритель молча подливает себе пива. Он никак не отвечает на
вежливый намек Крафта, только быстро поднимает на него глаза и кивает, но, когда обе женщины
вызываются проводить гостя, окликает Марию, и Марион с Крафтом оказываются вдвоем на ночном
холоде. Он вспоминает, как она была смущена на маяке, и норовит поймать ее взгляд - но ловить не
приходится, он давно устремлен на ловца. Крафт молчит, маяк вспыхивает раз, два - это
шестнадцать секунд плюс пауза тоже восемь секунд, итого двадцать четыре секунды, как они стоят,
глядя друг на друга. Внезапно Марион ежится, как от холода, хотя щеки у нее пылают. Смотритель
схватил Марию за руку, это чувствительно, но она не пытается вырваться. Дай-ка посмотреть в твои
блядские глазенки, говорит он и тянет ее за плечо. Она отворачивается.
- Мардон, отстань.
- Нет, ты покажи свои блядские глазки.
- Отцепись.
Он наотмашь смазывает ее по щеке:
- Делай, чего сказал.
Она подчиняется, смотрит на него, но Мардон и не думает отпускать ее руку; зачем она его
послушалась - чтоб обдурить его? Он еще больнее сжимает ей руку, она кривит рот, он радуется:
вот тебе!
- Отпустить тебя, чтоб ты побежала к нему? Небось рада бы поменяться с Марион местами, а?
Нет уж, дай я посмотрю в твои блядские глазки.
Она продолжает смотреть на него. Крафт поднимает руку и осторожно проводит сперва по
волосам Марион, потом по щеке, она наклоняет голову.
- Мне следовало сказать об этом раньше, - говорит он, - знаешь, некоторые подчеркивают
свое положение, я имею в виду - носят кольцо, а мы никогда этого не делали, ни я, ни жена. Но... ты
мне нравишься, поэтому я хочу, чтоб ты это знала, - вместо ответа она поднимает на него
безмятежные глаза, в которых никак не отразилось его признание, и он находит ее ладони, подносит
их к губам и впервые произносит ее имя, а потом, правда выдержав долгую паузу, добавляет: -
Спокойной ночи, Марион.
Она испытывает разочарование - и облегчение и, не понимая, чего он от нее хочет, на всякий
случай больно сжимает ему пальцы; сам Крафт не знает, на что ему решиться, он чувствует себя
гораздо старше своих лет, молодость Марион наивно подчеркивает его возраст; но, когда она делает
шаг к нему, когда ее волосы щекотно касаются его лица, он понимает, что никуда ему не деться от
того, чего, несмотря на все сомнения, ему все равно хочется, и запрокидывает ее лицо. Марии кровь
ударяет в голову, она вырывается, но он сильнее, он знает, чего хочет, и резким движением
притягивает ее к себе, заламывает руку и кладет себе на колени лицом в пол; она чувствует его
напрягшуюся плоть и строго говорит ледяным тоном: не смей, Мардон! Но он смеет еще как, он
пыхтит, полуоткрыв от усердия рот, и свеча освещает его взопревший лоб и потные волосы; Мария
вскрикивает, но не так громко, чтобы Крафт или Марион услышали ее вопль. Они стоят, слившись в
объятии, не совсем пресном, но и не свободном от рассудительных: зачем мне это? а кишка не тонка?
Тут Марион различает будто вскрик, она отстраняется от Крафта, прислушивается, но потом
решительно прижимается к нему опять; сомлела, понимает Крафт и надеется не обмануть ее
нескрываемого вожделения: обратно дороги нет. Но чем сильнее он стискивает ее, тем отчетливее
видит себя со стороны, будто в упор или в очень сильный бинокль, - мужчину, жидковатого для
заданной роли. Он перемещает руки ей на бедра. И тогда они оба явственно слышат не то вскрик, не
то всхлип, и Марион говорит: надо пойти посмотреть. Она забегает в дом, с грохотом, чтобы
упредить их, распахивает дверь на кухню, слышит, что мать плачет, кидается в гостиную - никого.
Из спальни несутся всхлипывания, какой-то шум, Марион кричит:
- Мам, что случилось?
Шум почти стихает, потом доносится напряженный голос отца:
- Ничего не случилось. Иди ложись!
Она видит, как колеблется на двери ее тень, вспоминает остекленевшие глаза отца, и у нее
возникает неприятное подозрение. Она некоторое время стоит, слушая придушенные рыдания, но
потом уходит на улицу. Он подчеркнуто тактично отошел на несколько шагов от дома и повернулся
спиной, но вот что за мысли занимают его: нет у нас хваленой свободы воли, мы отданы на откуп
истории, тому ее промежуточному результату, который суть обстоятельства нашей жизни, внешние и
внутренние, и, когда мы совершаем так называемый выбор, мы неизменно выбираем то, что нам
всучили свыше; тут он слышит шаги Марион. Она смотрит на него так, будто он серьезно изменился
за несколько минут ее отсутствия. Она не знает, что сказать, потом решается:
- Он не выносит спиртного.
- Ему плохо?
- Нет, но он звереет от него.
Мария выплакалась. Она лежит, отвернувшись к окну, и думает, что этого она никогда не сможет
ни забыть, ни простить. Прежде чем ею овладевает сон, она видит череду картин, Крафт украшает
собой почти все, но есть и другие: Китай, какая-то дорога или улица, слева за высоким забором стоит
наездник в ботфортах и облегающих рейтузах, и невозможно определить, подглядывает за ним
женщина в белом чуть поодаль или прячется от него, потому что она таится в тени дерева и,
возможно, на самом деле просто ждет момента схватить изящный хлыстик, который мужчина
прислонил к стволу. Потом ей чудится Крафт за столом напротив - он смотрит на нее. Он смотрит
на Марион и говорит что-то, чтобы заполнить пустоту, она отвечает что-то пустое. Ночь неожиданно
сделалась холодной, он чувствует, что он слаб, одинок и предан, и снова вспоминает, как испугался
ночью, когда проснулся и не мог понять, где он.
- Мне пора домой, - говорит Марион.
- Конечно. Ты не сердишься?
- Нет. Не знаю. Немного.
- Я тоже. Это пройдет.
- Да.
- Ты мне нравишься.
Она бросает на него быстрый взгляд, открывает рот для вопроса или ответа, но передумывает.
Мигает маяк. Они расходятся. Она задувает свечу, стоит, прислушиваясь, ничего не слышит и тихо
уходит к себе. Альберт Крафт стоит у хижины и видит, как в ее комнате зажигается свет; он думает о
Марии.
Они просыпаются, не забыв вчерашнего. В десять утра смотритель уже на маяке, ему видно, что
Марион читает, сидя на стуле под окном своей комнаты. Альберт Крафт, выйдя из хижины,
некоторое время рассматривает пристань, а может - материк или море между ними; стоит теплый,
ясный день с легким восточным ветром. Марион и Крафт не видят друг дружку, их разделяет
красный домик. Смотритель думает о Марии, со вчерашнего вечера они не обменялись ни словом, ни
взглядом. Потом о Крафте: надо мне позаботиться, чтоб он не загостился тут. Крафт выносит из
хижины стул и черный блокнот. Он усаживается спиной к солнцу; времени одиннадцать. Он видит,
как Мария проходит в туалет. То же видно и смотрителю. В щелку она следит за всеми движениями
Крафта: вот он захлопнул блокнот, встал, положил на стул, сделал несколько шагов к сортиру, не
сводя с него глаз; ей кажется, что щелка в стене разлезлась и что ее видно отовсюду. Внезапно Крафт
вспоминает о маяке, что кто-нибудь мог нацелить на него бинокль оттуда; тогда он разворачивается и
прячется за северной стеной, ускользает из зоны наблюдения - но только не Марии; она выходит из
туалета, накидывает крюк снаружи и сперва, пока ее видно с маяка, о котором она помнит всегда, она
делает вид, будто не замечает Крафта, но едва крыша дома загораживает ее от башни и она понимает,
что они остались вдвоем, пусть и разделенные пятьюдесятью примерно метрами, как сразу же
оглядывается на Крафта и взмахивает рукой, он машет в ответ. Смотритель опускает бинокль, мнется
в нерешительности, потом начинает спускаться по длинной лестнице. Заслышав его шаги, Мария
ставит ведро в проточную раковину и пускает воду. Он лезет в чулан и достает бутылку пива. Давай,
давай, думает она с высокомерной, злорадной ухмылкой. Он открывает бутылку, роняя пробку на
пол, и хлещет пиво прямо из горла. Крафт лежит на кровати и изучает неровности на потолке. Порыв
ветра из распахнутой двери сдувает письмо на пол. Крафт распечатал его ночью и перечел утром. "У
меня страшные мигрени, я почти не сплю. Но пока тебе пишется, поживи там". На глаза попадается
чернеющий на стуле блокнот. Не могу же я вернуться домой ни с чем. Прочти я письмо сразу, все
пошло бы по-другому. Тогда бы я не стал проситься на маяк, и все сложилось бы иначе, и для меня, и
для всех. Марион подплывает к пляжу. Смотритель с бутылкой в кармане спускается к причалу,
Мария наклоняется, подбирает пробку и выходит на приступок. Потом ставит на плиту картошку и
снова выходит на лестницу. Уходит в дом накрыть на стол и торопится назад, как раз вовремя, чтобы
увидеть идущую к хижине Марион. Крафт лежит и дремлет с закрытыми глазами, он погружается в
предсонный хаос, где смешаны далекое прошлое и близкое, и этот винегрет тихо сводит его с ума,
причем сначала он думает, что от наваждения легко отделаться - надо просто открыть глаза, да не
тут-то было: глядя в распахнутую дверь на неподвижный пейзаж, словно бы запаянный нещадным
светом, он вдруг чувствует или пугается, что чувствует, как неудержимо соскальзывает в полнейшее
безумие, сознание висит на волоске, Крафт поднимается и почти бегом выскакивает из хижины,
Марион он не видит, хотя она его замечает. Она не настолько далеко, чтобы не ужаснуться его
перекошенному лицу, и первая ее мысль: в хижине отец! Но потом она пугается - как бы он не
подвинулся рассудком: Крафта едва можно узнать, он несется прямо на нее, но, похоже, в упор ее не
замечает. Но постепенно он обнаруживает ее присутствие, успокаивается, смотрит на нее с какой-то
бесстрашной застенчивостью и пытается объясниться:
- Это свет... вообще я темноты не боюсь, но иногда от света... он как будто выжигает из жизни
все, что придает ей подобие смысла. Обычно у меня от этого только портится настроение, но изредка
случается... не знаю, как объяснить... бывает, мне кажется, что я лишаюсь рассудка. Зря я лег -
глупо ложиться, когда на улице светло, особенно если палит солнце, а я к тому же один.
Она не может найти слов, но смотрит на него так выразительно, что у него теплеет на душе и он
сам начинает верить, что был честен, и говорит, решительно лишая себя возможности насладиться ее
сочувствием: но теперь все прошло. И добавляет, прекрасно чувствуя кокетство в своих по сути
правдивых словах: надеюсь, я тебя не замучил?
Она стоит лицом к солнцу и пылко уверяет его, что ему не следует даже допускать такой мысли;
по ходу сцены Крафт опять с горечью видит себя со стороны - бездарный позер, и под надзором
такого соглядатая он до конца опошляет неподъемную роль: когда Марион говорит, что он не обязан
мучить себя одиночеством, если ему не хочется, он спрашивает ее, будто его заставляют, - не хочет
ли она пройтись после обеда? Потом, когда она уходит, а он, стоя в дверях и вглядываясь в почти
черную комнату, пытается представить ее обнаженной, то вместо лица девушки видит чуточку
вульгарные черты ее тертой жизнью матери. Да, не кривитесь - вульгарные; он и раньше знал, а
теперь опять убедился: вульгарность горячит, так что лицо матери всегда будет на первом плане.
Крафт подходит к столу, усаживается, принимается писать.
Они обедают. Котлеты, капуста, морковь, картошка. Они жевали молча, погруженные в свои
раздумья, но теперь Марион взялась путано и невнятно излагать историю про то, что Крафт боится не
темноты, а света, который как будто выжигает из жизни все, что придает ей подобие смысла.
Смотритель, сколько живет, такого бреда не слыхивал, но Марион не понимает: зачем он спорит -
если она своими глазами видела, в каком ужасе Крафт был?
- Значит, говоришь, свет выжигает из жизни весь смысл? Какой такой свет?
- Простой. Солнечный.
- Чушь!
- Потому, что ты не можешь этого понять?
- Да потому, что это бред.
- Ну конечно, ты все знаешь лучше всех.
- Я, по крайней мере, стою двумя ногами на земле.
Она молчит.
- По всему видно, этот тип знает, как произвести на тебя впечатление. Вот что, держись-ка от
него подальше, пока он не задурил тебе голову вконец.
- Мне он нравится.
- Он тебе в отцы годится.
- И что? Тем более он женат.
- А кольцо обронил, да?
- У него никогда и не было кольца. Не все придают такое значение внешним атрибутам.
- Вот оно что.
- Ты несправедлив к нему.
- Знаю я таких хмырей.
- Не думаю.
- Оставь свои мысли при себе, ладно? Они здесь никому не интересны...
- Только твои интересны, да?
- Все, довольно. Поговорили.
- Перестань обращаться со мной как с ребенком!
- Докажи сначала свою взрослость.
- Господи, какой ты дремучий!
- Смени тон!
- И самодовольный!
Она вскочила, она стоит и пытается испепелить его взглядом.
- Иди!
- С радостью!
Она уходит в свою комнату, присаживается под большими деревьями и улыбается, хотя дрожь не
унялась. Здорово я ответила, давно пора. В окно ей видно заднюю сторону красного домика. Прошел
отец, он собрался на маяк. На башне он открывает вентиляционный люк и слышит шум идущей
курсом на маяк шхуны. Два часа пополудни. Ветер стих, рыбачья шхуна скрылась, смотрителю
одиноко. Она меня не любит. Справа от дома появляется Марион, она идет в сторону хижины,
исчезает за северной стороной дома, потом показывается на пару с Крафтом, они спускаются к
пристани. Тогда он подносит к глазам бинокль и начинает крутить колесико, но не ради близости к
ним - смотритель превращает их в две крохотные кляксы на огромном полотне ландшафта, но сам
же и чувствует себя всеми покинутым и думает: пойду к Марии, скажу ей, как она мне нужна. Однако
ее нигде нет, смотритель ходит из комнаты в комнату - никого, и на туалет накинут крюк снаружи,
непонятно, куда она могла подеваться, его берет злость, даже страх, потому что дед ее, как он
некстати вспоминает, рассчитался с жизнью самостоятельно; смешные выдумки, успокаивает он
себя, убедившись, что чердачная лестница висит на обычном месте, а на крышке подпола стоит стул.
Но так и не понимает, куда она делась, - он же своими глазами смотрел на дом, стоя в башне, он бы
ее увидел. Марион и Крафт миновали пристань и бредут в сторону северной стрелки, он идет к
хижине. Дверь открыта - он заходит. Блокнот лежит на столе нараспашку, смотритель читает:
"Родная, спасибо за письмо. Плохо только, что тебя мучают мигрень и бессонница. Может быть, пора
сходить к врачу, по крайней мере, он выпишет снотворное? А то меня начинают терзать угрызения
совести, потому что я живу здесь восхитительно, хотя, конечно, переход от городской суеты к
здешней неописуемой тишине и одиночеству дается не без скрипа. Особенно меня изводят кошмары,
часто вскакиваю по ночам - не могу понять, где я. Вчера, представь, лед все-таки тронулся:
смотритель маяка лично пригласил меня на пиво с пирожными (!). Это было довольно неожиданно,
потому что он все время производил впечатление угрюмого и замкнутого человека, но пиво сдобрило
его. Посиделки оказались весьма своеобычные, интересные и волнительные..." - на этом письмо
обрывается, и смотритель перечитывает его по второму разу, потом стоит и задумчиво смотрит на
забытый на улице стул, затем спохватывается: Мария! - и торопится к дому, волнительный ты,
поддразнивает он сам себя, на ходу выискивая взглядом Марион с Крафтом, но их уже нет; теперь их
и с маяка не увидишь, они на северной стрелке. Необъяснимо пустой дом снова наполняет его
страхом - Мария, ну где ты? - который смешивается с чувством вины и усиливает его; тут он
слышит треск вертолета. Он летит над островом, и все задирают головы и не думают ни о чем,
оглушенные шумом. Марион смотрит на Крафта, зажимает уши ладонями и улыбается, а он
рассуждает: вчера вечером мне хотелось ее, она это знает и сегодня приходит со мной в место, где мы
укрыты от всех, это она ведет меня сюда, а я только следую за ней. Неужто все так незатейливо и
просто? - так не бывает. Она садится, он подходит, опускается рядом и кладет руку ей на плечо.
- Ты удобно сидишь?
- Да. А ты?
- И я.
Больше им нечего сказать, но когда через некоторое время они поворачиваются лицом друг к
другу, она видит, что его глаза - сплошь зрачки, и она накрывает его руку своей и сжимает ее, а он
осторожно кладет ей между лбом и щекой поцелуй, трепетный, а потому отнюдь не лишенный
сексуальности, и, всего лишь накренившись и вытянув шею, ей удается подставить свои губы под
его, но он ой не сразу решается дать волю рукам, пустить их исследовать и выступы, и впадины, его
тормозят страх и здравый смысл, а на самом деле - опасения; и сопротивления этой мешанины
подозрительности и неуверенности не в силах - пока не в силах - преодолеть его похоть. Их языки
встречаются и трутся, трутся во влажных закоулках рта, и она чувствует, как наливается
бесстыдством, как под его руками оно заводит свое неслышное, но неотвязное: еще! еще! иди ко мне!
- и он приходит, а в каких-нибудь пятидесяти метрах поодаль стоит смотритель маяка и видит все.
Он смотрит, потом разворачивается и со всех ног несется к пристани, отвязывает лодку, врубает
мотор; Марион и Крафт слышат его урчание, она вскакивает и, когда лодка выныривает из-за утеса,
машет отцу. Мардон не отвечает, он правит лодку в море. Я его убью! Марион поворачивается лицом
к Крафту и улыбается, его захлестывает нежность, ему хочется дотронуться до ее щеки - но лодка
больно близко. Он подбирает слова:
- Я никогда не пожалею об этом.
- И я.
- Отлично.
- С тобой было так хорошо.
- И с тобой.
Не то чтобы он говорил неискренне или подозревал в этом девушку, и его распирает от радости и
вроде гордости, но почему-то он опять принимается подглядывать сам за собой. И видит, как гладит
ее по волосам, по щеке, целует - лодка уже далеко. Да, он горд собой, он оказался на высоте и
весьма недурственно справился с тем, что, как он понимает задним числом, и вызывало его главные
опасения относительно этой роли - девушка получила удовольствие. И он благодарен ей, не за то,
что она отдала ему себя целиком, но потому, что помогла ему пережить счастье, вернее, избежать
позора. И поэтому он гладит ее по волосам, щеке и целует, а еще потому, что ему кажется, что ей
этого хочется; ведь пишут же, что для женщин чрезвычайно важны первые после коитуса минуты;
"поддерживающая терапия", приходит Крафту на ум. Марион замечает его задумчивость и решает,
что он думает о своей жене, это так естественно, и она проникается его чувствами и говорит: мне бы
тоже хотелось быть замужем - тогда б ты не смел расстраиваться, что совратил меня, если ты
понимаешь, что я имею в виду. Зачем же ставить все с ног на голову, думает Крафт про себя, но
поскольку нельзя исключить, что он неправильно ее понял, то он вяло поддакивает. Пересекая остров
по дороге домой, они беседуют о свободе, далеко в море, посередке между островом и горизонтом,
маячит лодка. Между домом и туалетом нарисовывается Мария, и Крафта посещает странное
чувство, что он изменил ей. Экая бессмыслица. Но она западает ему в голову, и когда он берется
дописывать письмо, то мешает ему мысль о Марии, а не о Марион. Он слышит чихание мотора,
потом все смолкает. Смотритель маяка медленно возвращается домой. Мария сидит у кухонного
стола с шитьем, но он не спрашивает ее, где она была. Он берет бутылку пива и устраивается с ней на
приступке, потом кричит через всю пристройку: где Марион? У себя в комнате, отвечает Мария. И
правда, она лежит под деревьями в полудреме и видит мужчин, пару дюжин, они стоят полукругом и
смотрят на нее, кто с надеждой, кто с сомнением, а ей нужно выбрать одного-единственного, и не
потому, что ей чего-то хочется, просто за нее решено все, кроме только этого "кто"; мужские руки
сзади уже задирают на ней блузку, а она все еще не знает, к чему эти смотрины, хотя начинает
догадываться и думает тогда: раз мне все
...Закладка в соц.сетях
