Жанр: Драма
Все хорошо, пока хорошо
...бходила дом? - спросил я. Чтобы ты не подумал, будто я высмотрела тебя, сказала она. Я
рассчитывал, что ты меня не заметишь, сказал я. Но почему ты не отвечал? - сказала она. Я был
уверен, что меня не видно, - зачем же себя выдавать? С таким же успехом ты могла и обознаться. И
вообще - сочинила проблему на ровном месте: если б ты меня не заметила или хотя бы не стала
притворяться, что не заметила, ничего бы этого не было. Она сказала: милый, тут и нет никакой
проблемы.
Мы помолчали. Беата беспрестанно поглядывала в окно. Я сказал: дождем и не пахнет. Еще не
вечер, сказала она. Я отложил прибор, откинулся на спинку стула и сказал: знаешь, иногда ты меня
раздражаешь до безумия. Да? - сказала она. Да, и ты никогда не можешь признать, что была не
права. В этом я согласна признаться, сказала она: я часто ошибаюсь, как и все люди - нет человека,
который бы не ошибался! Мне было достаточно смерить ее взглядом - я видел: она сама понимает,
что зашла слишком далеко. Она вскочила. Взяла соусник и пустое блюдо из-под овощей и исчезла в
кухне. Назад она не вернулась. Тогда я тоже поднялся. Надел куртку, прислушался - тихо.
Спустился в сад, обогнул дом и через главный вход вышел на дорогу. Я пошел на восток, прочь из
города. Меня трясло. В садах перед домами по обеим сторонам дороги не было ни души, а из звуков
до меня доносился только ровный рокот с шоссе. Я миновал дома и оказался на пустотном поле,
тянущемся до самого фьорда.
На берег я вышел в двух шагах от небольшого летнего кафе и устроился за ближайшим к воде
столиком. Я взопрел, но поостерегся снимать куртку - не хотел щеголять потными кругами под
мышками. Посетителей кафе я не видел - я сидел к ним спиной, - а передо мной лежал фьорд,
вдали бугрились лесистые склоны. От журчания голосов и обтекающей прибрежные камни воды я
погрузился в дрему. Мысли растеклись своим собственным, мало упорядоченным, чередом, но это не
раздражало, напротив, я был наверху блаженства, поэтому то, что именно в эту секунду меня как
кипятком окатило ужасом: я же один, как перст! - необъяснимо вдвойне. И ужас, и одиночество
ощущались столь абсолютно законченными, что я выпал из времени - нет, всего на несколько
секунд: понятно, что потом работа органов чувств вернула меня к действительности.
Обратно я шел прежней дорогой, полем. Солнце катилось к горам на западе; над городом пенкой
сгустилось марево, в воздухе не шелохнулось. Ноги нехотя несли меня домой, и вдруг в голове
мелькнула четкая ясная мысль: чтоб она сдохла!
Но я не свернул с пути. Зашел в ворота нашего дома, обогнул его. Беата сидела за столом в саду,
напротив помещался ее старший брат. Я подошел к ним, я отлично владел собой. Мы обменялись
парой ничего не значащих слов. Беата не поинтересовалась, где я был, и они не предложили мне
составить им компанию, хотя я непременно отказался бы от приглашения под благовидным
предлогом.
Я ушел в спальню, разделся до пояса. Беатина сторона двуспальной кровати не была застелена. В
пепельнице на столике валялись два окурка, рядом раскрытая книга. Ее я захлопнул, а пепельницу
захватил с собой в ванну и спустил окурки в унитаз. Потом разоблачился, залез в душ, но вода шла
чуть теплая, почти холодная, и вместо задуманного купания я лишь скоренько ополоснулся.
Одеваясь у окна в спальне, я услышал смех Беаты. Мигом приведя себя в порядок, я ринулся
вниз, в цоколь - отсюда я мог незамеченным подсматривать за ней. Она сидела откинувшись на
стуле, раздвинув ноги и задрав при этом платье выше некуда, руки она заложила за голову:
прозрачная ткань облегла грудь. Меня покоробило, что она сидит в такой неприличной позе -
вдвойне непристойной, поскольку мужчина, взору которого это представление предназначалось,
приходился ей родным братом.
Я постоял немного, глядя на нее; она сидела метрах в семи-восьми, но, поскольку окно цоколя
закрывает клумба, я был уверен, что она меня не видит. Я старался разобрать, о чем они беседуют, но
они разговаривали слишком тихо, подозрительно тихо, если быть честным. Потом она встала, и
братец тоже, и я поспешно метнулся наверх, на кухню. Пустил холодную воду, схватил стакан - но
Беата не зашла, тогда я выключил воду и убрал стакан на место.
Кое-как успокоившись, я обосновался в гостиной: сел полистать технический журнал. Солнце
закатилось, но свет можно еще не зажигать. Я полистывал журнал. Дверь на веранду была открыта. Я
закурил сигарету. Вдалеке прогудел самолет, а так ни звука. В душе опять зазудело раздражение, я
встал и вышел в сад. Никого. Калитка отворена. Я не поленился, захлопнул. И подумал: наверняка
следит за мной из-за кустов. Вернулся к столу, передвинул один из стульев спинкой к лесу, сел.
Взялся убеждать себя, что не заметил бы, если бы внизу в цоколе стоял человек и наблюдал за мной.
Я выкурил две сигареты. Начало темнеть, но стоячий воздух был теплым, почти жарким. На востоке
к небу прилепилась бледная соринка луны, было начало одиннадцатого. Я выкурил еще одну
сигарету. Тихо скрипнула калитка, я не стал оборачиваться. Беата присела к столу, положила на него
скромный букетик полевых цветов. Дивный вечер, правда? - сказала она. Да, сказал я. У тебя не
будет сигареты? - сказала она. Я снабдил ее и сигаретой, и зажигалкой. Она произнесла тем подетски
просительным тоном, который всегда меня обезоруживал: я принесу бутылочку вина, да? - и
прежде, чем я определился с ответом, она подхватила букет и заторопилась по газону к лестнице на
веранду. Я подумал: теперь она станет вести себя как ни в чем не бывало. Потом вспомнил: но ведь
ничего и не случилось. Ничего, о чем бы она знала. Когда она вернулась с двумя фужерами,
бутылкой да еще скатертью в синюю клетку, гнев мой давно улегся. Она зажгла свет над дверью
веранды, и я подвинул стул так, чтобы сидеть лицом к лесу. Беата наполнила фужеры, мы выпили.
Вкусно, протянула она. На фоне пепельно-синего неба чернел массив леса. Как тихо, сказала она. Я
сказал: да. Протянул ей сигареты, она отказалась, я взял одну себе. Посмотри, месяц народился,
сказала она. Вижу, сказал я. Тонюсенький, сказала она. Да уж, сказал я. А на юге он бывает
опрокинут на спину, сказала она. Я не ответил. Помнишь собак в Салониках, они не могли
расцепиться после случки? В Кавале, сказал я. Ужас, сказала она, эта скворчащая толпа у кафе, в
основном старики, все орут, матерятся, собаки воют, кувыркаются, тщатся распутаться. А когда мы
выехали из города, на небе созрел такой же месяц, только он завалился на спину, и нам захотелось
друг друга, помнишь? Помню, сказал я. Беата подлила вина. Мы помолчали, долго довольно. Ее
слова растревожили мой покой, от тишины мне стало и вовсе не по себе. Я силился придумать, что
сказать, чтобы отвлечь внимание, что-нибудь будничное. Беата поднялась. Обошла стол и встала у
меня за спиной. Сердце екнуло: что-то у нее на уме? Вдруг она свела руки у меня на горле - я резко
дернулся вперед головой и плечами. И, тут же сообразив, что произошло, сказал, не обернувшись к
ней: ты меня напугала. Она не ответила. Я снова откинулся на стуле. Я слушал ее дыхание. Пока она
не ушла.
Попозже и я собрался в дом. Стемнело совсем. Думая, что скажу, я прикончил бутылку, на это
ушло время. Я захватил с собой фужеры и бутылку, а скатерть в синюю клетку, после тщательных
раздумий, не тронул. В гостиной никого не было. Я прошел на кухню и составил посуду в мойку.
Едва пробило одиннадцать. Я запер дверь веранды, погасил везде свет и пошел наверх в спальню.
Ночник с моей стороны горел. Беата спала отвернувшись - или притворялась спящей. Мое одеяло
было откинуто, на простыне лежала палка, с которой я ходил после аварии в тот год, что мы
поженились. Я взял ее, собираясь сунуть под кровать, но передумал. И остался стоять с ней в руках,
глядя на обрисованную тонким летним одеялом линию женских бедер, - мне вдруг чертовски
захотелось ее! Я выскочил из комнаты, спустился в гостиную. Палку я держал в руке и, не знамо
почему, что было сил хватил ею об колено и разломал надвое. От удара колено заныло, и я
успокоился. Зашел в кабинет, зажег у кульмана свет. Потом погасил его, лег на диван, укутался в
одеяло и смежил глаза. И тут же отчетливо увидел Беату. Я мигом открыл глаза, но она не исчезла.
Ночью я несколько раз просыпался и утром поднялся ни свет ни заря. Пошел в гостиную убрать
обломки трости, чтобы Беата не прознала, что я ее сломал. Беата сидела на диване. Она посмотрела
на меня. И сказала: доброе утро. Я кивнул. Она не отрывала от меня глаз. Мы в ссоре? - спросила
она. Нет, сказал я. Она пристально всматривалась в меня, я не мог истолковать ее взгляда. И чтобы
уклониться от него, сел. Ты меня не поняла, сказал я. Я не заметил, как ты подошла, я думал о своем,
и, когда вдруг меня схватили за горло, я решил... я же не знал, что у меня за спиной стоишь ты. Она
молчала. Я поднял на нее глаза и встретился с тем же неясным взглядом. Ты должна мне верить,
сказал я. Она отвела глаза. Должна, сказала она.
ЭЛИЗАБЕТ
Было воскресенье, время шло к полудню. Я вытащил шезлонг с веранды в дальний угол сада,
почти к флагштоку, уселся в него и стал читать "Лунатиков". Брат с женой еще не вставали. Я
периодически косился на окно их спальни, но оно было зашторено. Я добрался до сцены, когда Эш
совращает матушку Хентьен, до того места, где она нехотя разжимает руку, выпуская полог, и Эш
теснит ее в темную глубину алькова, к ее супружескому ложу; описание этого, по сути,
изнасилования раззудило желание и во мне. Так что когда в этот самый миг в распахнутом окне
спальни появилась Элизабет, жена моего брата, я сделал вид, что не заметил ее.
Вскоре она позвала меня за стол. Мы завтракали вдвоем - у Даниэля болела голова. Она сидела
прямо напротив меня, и созерцание ее радовало меня сегодня едва ли не больше, чем накануне
вечером, - отчасти это, видимо, надо списать на растревоженное книгой сладострастие. Она почти
не поднимала глаз от тарелки, а стоило ей случайно повстречаться со мной взглядом, как она
молниеносно потупила взор. В основном в попытках разрядить навязчивую тишину я позволил себе
несколько вопросов того свойства, что уместно задать свояченице, с которой человек знаком менее
суток, она отвечала с жаром, будто цепляясь за палочку-выручалочку. Но по-прежнему избегала
встречаться со мной взглядом - так что ее смущение позволило мне беззастенчиво разглядеть ее. А
то, что открылось моему взору, не могло не вызвать в воображении картин, прямехонько навеянных
скорым и неминуемым падением матушки Хентьен в недрах алькова.
После завтрака я через весь город пошел навестить мать. Сынок, сказала она и потрепала меня по
щеке. Она как-то усохла, от нее осталось одно воспоминание. Я впереди нее прошагал на кухню. Сел
за стол. Ой, Франк, надо бы принимать тебя в гостиной, всполошилась она. Давай лучше посидим
тут, хорошо? - сказал я. Она включила чайник и сказала: спасибо за все твои открытки, особенно за
ту, из Иерусалима. Подумать только - мой сын побывал в Иерусалиме! И на Голгофе, конечно,
тоже? Нет, сказал я, там я не был. Вот жалко! - ахнула она. Мы с папой часто говорили о том, что из
всех мест на свете нам больше всего хотелось бы побывать в Иерусалиме, особенно на Голгофе и в
Гефсиманском саду. Я ничего не сказал, но улыбнулся ей. Она поставила на стол две чашки и
спросила, съем ли я кусочек кекса. Я ответил, что только позавтракал. Она скосила глаза на часы на
полке у окна, потом спросила, как мне понравилась Элизабет. Очень симпатичная, сказал я. Тебе
кажется? - сказала она, надо надеяться, ты прав. Что ты хочешь сказать? - спросил я. Не знаю,
сказала она, по-моему, она Даниэлю не пара. Где ж такому пару взять! - сказал я. Ну-ну, сказала
она, и больше мы об этом не говорили. И вообще не говорили. Я не видел ее два года; время и
расстояние притупили мое неприятие ее, теперь оно ожило. Ты совсем не изменился, сказала она. Что
есть, то есть, сказал я.
Я просидел у нее чуть не час; я виртуозно обошел все вопросы, в которых мы имели
обыкновение расходиться, и визит уже почти сошел на нет в атмосфере согласия и примирения, как
она сочла строго необходимым поведать мне, сколько и каких именно молитв она вознесла за мое
возвращение к Богу. Я послушал какое-то время, потом сказал: мама, прекрати. Не могу, сказала она,
и у нее заблестели глаза. Я встал. Тогда я лучше пойду, сказал я. В кого ты такой сухарь? - сказала
она. Я? - переспросил я. Она проводила меня до дверей. Спасибо, что навестил меня, сказала она.
Всего хорошего, мама, сказал я. Передавай привет Даниэлю, сказала она. А Элизабет? - сказал я. И
ей тоже. Да хранит тебя Господь, сынок.
Я прямой наводкой отправился в вокзальный ресторан и взял две пол-литровые кружки.
Раздражение улеглось. Затем прибыл поезд. Стоянка была минуты две, и, когда он уже отправлялся,
из вагона спрыгнул Даниэль. Инстинктивно поняв, что я подсмотрел нечто, для моих глаз никоим
образом не предназначенное, я резко отвернулся. Когда шум поезда стих, я снова повернул голову в
сторону перрона. Он был пуст. Я еще посидел, допил пиво и рассчитался.
Когда я добрел до братниного дома, Даниэля там не было. Я сказал Элизабет, что мама
передавала ей привет. Ты разве не встретил Даниэля? - спросила она. Нет, сказал я. Он пошел за
тобой. К маме? Да.
Я взял в гостиной "Эша, или Анархию" и пошел в сад. Шезлонг стоял на солнце, и я перетащил
его в тень, под яблоню. Элизабет с веранды спросила, не хочу ли я кофе, и скоро принесла его. Она
была миниатюрная, ладная, и пока она шла ко мне по газону, я подумал, что ее легко носить на руках.
Я рассыпался в благодарностях: спасибо, Элизабет, тысячу раз спасибо. Она улыбнулась и тут же
ушла. А я остался думать о разнице между греховными помыслами и собственно действиями.
Полчаса спустя пришел Даниэль. Он переоделся в шорты и цветастую рубаху нараспашку,
обнажившую его волосатую грудь, предмет моей былой зависти. Он откинулся навзничь на траву и
прижмурился от солнце. Мы немного поговорили исключительно ни о чем. В соседнем доме
женщина открыла окно, а потом спустилась в сад и села так, что я мог ее видеть. Даниэль
рассказывал о своем коллеге, которого я, по его словам, знал и который недавно умер от рака прямой
кишки. Соседка снова скрылась в доме. Я скучал. Потом сказал, что мне надо в туалет. Уходя,
захватил с собой чашку из-под кофе. Элизабет не было ни в гостиной, ни на кухне. Я пошел наверх в
свою комнату. В окно я увидел, что Даниэль встал, взял "Эша" и просматривает. Тебе Брох вряд ли
глянется, подумал я. Из соседнего дома вышла женщина, я увидел, что она открывает рот, потом
Даниэль подошел к забору. Я рухнул на кровать: дурак, ругал я себя, зачем я сюда приперся, как я
мог забыть, насколько мы с Даниэлем разные! Я повалялся всего несколько минут, но, когда вернулся
в сад, Даниэля там не было. Я сел в шезлонг и принялся за "Лунатиков". Потом решил перечитать ту
жаркую сцену между Эшем и матушкой Хентьен, но в этот момент на веранде соседского дома
показался Даниэль. Он перепрыгнул через ограду. Он был на кураже. Соседка попросила помочь
передвинуть шкаф, сказал он и пошел мыть руки под краном в нижнем этаже. Пиво будешь? -
крикнул он. Да, крикнул я. И отложил книгу на траву. Он появился с двумя банками пива. Элизабет
нас покинула? - спросил я. Скоро появится, сказал он. Разлегся на траве и стал пенять мне, что я
прячусь в тени. Я смолчал. Вот это жизнь! - сказал он. Я смолчал. Здорово, да? - сказал он. Да, да,
согласился я. Появилась Элизабет, она шла вдоль западной стороны дома. Я вскочил. Сказал: садись,
я схожу за стулом. Она сказала, что и сама может принести. Я сходил на веранду и вернулся со
складным стулом. Она все стояла. Спасибо, сказала она. Видала, какой джентльмен мой братишка?
- сказал Даниэль. Да, откликнулась она. И села так, чтобы видеть и меня, и Даниэля. Я просто хотел
произвести на нее впечатление, сказал я. Нет, ты слышишь, Элизабет? - сказал он. Слышу, сказала
она. В детстве ты любил заявиться домой с букетом полевых цветов для мамы, помнишь? - спросил
Даниэль. Я этого не забыл. Но сказал: нет, такого я не помню. Не помнишь? - сказал Даниэль.
Матушка, конечно, расплывалась: уси-пуси, мамин мальчик, нередко тебе перепадал кусок булки,
щедро посыпанный сахаром. Как-то я вышиб его у тебя из рук и затоптал в грязь под лестницей,
помнишь? Нет, я вообще ничего из детства не помню, сказал я. Да тебе было лет семь, если не
восемь, сказал он. А я тоже почти ничего не помню из детства, сказала Элизабет. Даниэль хохотнул.
Почему ты смеешься? - сказала Элизабет. Да так, сказал он. Элизабет повесила голову, уставившись
в колени, глаз мне было не видно. Вдруг она резко мотнула головой и встала. Вот, мне надо... -
сказала она. И ушла. Я закрыл глаза. Даниэль молчал. Я думала о том, как он переиначил историю
про булку: он успел сожрать не меньше половины, прежде чем я исхитрился отобрать и уронить в
грязь. Я открыл глаза и взглянул на него, от вида его волосатой груди мне стало малость не по себе.
Он лежал и шлепал узкими губами, потом сказал: ну и как она тебе? Нравится, сказал я. Он сел,
отпил глоток, потом снова лег и стал смотреть в небо, все молча. Я поднялся и пошел по газону к
аккуратной грядке, где росли салат, лук и сладкий горошек. Я подумал: вряд ли я продержусь целую
неделю. Я выудил плеть гороха, и Даниэль крикнул: здорово Элизабет играется в натуральное
хозяйство? Я выел все стручки с этой плети, вернулся к Даниэлю и сказал: я всегда мечтал развести
огород, чтоб там росли горох, редиска и репа. Тогда Элизабет, сказал он, просто находка для тебя. Ты
хочешь пристроить ее в хорошие руки? - сказал я. Он воззрился на меня: ты что хочешь сказать?
Шутка, сказал я. Он не сводил с меня глаз, потом лег на спину и прикрыл их. Я сказал, что должен
сочинить письмо, взял книгу и ушел от него. Я столкнулся с Элизабет на лестнице на второй этаж. У
тебя чудесный огород, сказал я. Правда? - вспыхнула она. Да, я подъел горох. Она стояла
ступенькой выше и смотрела на меня в упор, ее не тяжело носить на руках, снова подумал я. Ешь
сколько хочешь, сказала она. Спасибо, сказал я. И отвел глаза. Элизабет пошла дальше вниз по
лестнице. Зря я так быстро закруглил беседу, пожалел я. Поднялся к себе и брякнулся на кровать.
Меня разбудил гром. Небо почернело, я продрог. Встал и закрыл окно. Небо простегала молния,
и тут же хлынул ливень. Красота, глаз не оторвать.
Я спустился в гостиную. Даниэль стоял возле двери на веранду. Буйство природы настроило
меня на мирный лад, я подошел к брату и сказал: здорово, да? Что здорово? - сказал он. С яблонь
посшибало все завязи, и горох, считай, пропал. Я посмотрел на горох: некоторые плети прибило к
земле. Да ладно, сказал я, их же можно подвязать. Не думаю, сказал он. Я подвяжу, сказал я.
Гроза длилась не вечность, и вот листва и трава заблестели на солнце. Я спросил Даниэля, где
взять веревку. Узнай у Элизабет, сказал он. Я нашел ее на кухне. Похоже, она плакала. Она дала мне
моток веревки и ножницы. Я вышел в сад. Под каждой яблоней лежало четыре, ну от силы пять
сбитых завязей. Я подвязал плети гороха, минутное дело, и поднялся на веранду. В дом меня не
тянуло.
К обеду напряжение между Даниэлем и Элизабет так скакнуло вверх, что все мои попытки
завязать застольную беседу прогорели. В конце концов наступила полная тишина. Что-то неодолимое
стало раскручиваться, разрастаться внутри меня, и, не доев, я отложил нож, вилку, поднялся: спасибо
за обед. Я заметил, как Даниэль зыркнул на меня, но не захотел встречаться с ним взглядом. Я
поднялся к себе, взял куртку, вышел из дому. И отправился в привокзальный ресторан. Я тянул пиво,
и меня точило беспокойство. Подошел мужчина с кружкой в руке, спросил, можно ли присесть. Я
отфутболил его весьма хамски, но он все равно сел. Я перешел за другой стол. Между нами было три
столика, он не сводил с меня глаз. Я сделал вид, что не чувствую взгляда. Допил кружку, принес еще
пол-литра. Теперь я примостился с другого угла стола, спиной к нему. Я думал про Даниэля, как он
выпрыгнул из поезда, а потом мыл руки, вернувшись от соседки, и что он смеялся над Элизабет. О
ней я тоже думал. Пришел мой мучитель и сел напротив. От меня не так-то легко отделаться, сказал
он. Пошел вон, сказал я. Сволочь, ответил он. Проваливай, сказал я. Сволочь, настоящая ты сволочь,
сказал он. Я встал. Схватил стакан и выплеснул содержимое ему в рожу. И сразу ушел. Я шел
стремительно и оглянулся уже в дверях. Он не гнался за мной, он сидел и утирал лицо скатертью.
Я пришел домой на закате. Отпер дверь. Тишина. Заглянул в гостиную. Там сидел Даниэль. Надо
же, вернулся, сказал он. Я не ответил. Где был? - сказал он. Гулял, сказал я. И сел. Просто гулял? -
сказал он. Я не ответил. Он ничего не говорил. Смотрел в окно. Элизабет нет дома? - сказал я. Она
легла, сказал он. По-прежнему глядя в окно, добавил: наверно, правда лучше, чтоб ты уехал. Я
сказал, что тоже об этом думал. Мне-то все равно, сказал он. Все равно? - сказал я. Он смерил меня
взглядом, но смолчал. Я встал и подошел к столику рядом с дверью на веранду - забрать "Эша, или
Анархию". Проблема в Элизабет, она сейчас немного не в себе, сказал он. Да? - сказал я. Да, но не
будем об этом, сказал он. Я направился к двери со словами: лады, я уеду завтра. Он окликнул меня,
когда я закрывал дверь, но я притворился, что не услышал. Поднялся к себе. Смеркалось, но свет
зажигать не хотелось. Я сел подле окна. Стрекотал кузнечик, а так все было тихо. Я не чувствовал
усталости, только холод внутри. Много погодя я услыхал шаги, хлопнула дверь. И снова тишина.
Я разделся в темноте, потому что во мне жил образ Элизабет и я боялся, что он испортится на
свету. Видимо, я унес этот образ в сон, потому что посреди ночи меня разбудило видение женщины,
разложенной на брюхе огромного зверя и привязанной так.
Утром шел нудный, вялый дождь. Я слышал шум на первом этаже и решил не вставать, я хотел
выждать, чтобы Даниэль и Элизабет ушли на работу. Пока я лежал и ждал, меня сморил сон.
Я проснулся около девяти и через двадцать минут спустился в гостиную. Дождь кончился, я
хотел выйти в сад, но ключа от двери на веранду не нашлось. Я пошел на кухню. Мне был оставлен
завтрак, рядом с тарелкой белела записка. В ней было написано: "Мне жаль, что ты уезжаешь так
срочно. Элизабет тоже сожалеет. Надеюсь, все обойдется. Пожалуйста, положи ключ под подушку на
какой-нибудь стул на веранде. Даниэль".
Я прочел ее два раза. Насилу понял.
Я положил записку точно на то место, где она лежала, поднялся на второй этаж и зашел в их
супружескую спальню. Прежде я сюда не заглядывал. Кровать была застелена. Я не искал ничего
определенного. На стульях не висело никакой одежды, на прикроватных столиках ничего не
валялось, не поймешь даже, где кто спит. Я распахнул дверцу секции с платьями и костюмами. Я не
искал ничего определенного. Выйдя из спальни, пошел к себе. Стал паковать чемодан. Много
времени это не заняло. Потом снес чемодан вниз. До поезда оставалось два часа. Я обосновался в
гостиной. Как только я прочел его записку, меня засвербила одна затея да так и не отпускала упрямо.
Я выдрал лист из блокнота и написал: "Мне жаль Элизабет. Надеюсь, что все обойдется. Ключи в
почтовом ящике. Франк".
ЛИЦО МОЕЙ СЕСТРЫ
Однажды ноябрьским вечером, поднимаясь к себе на третий этаж, я углядел темный абрис на
дверях моей квартиры. Сразу сообразив, что это тень человека, затаившегося между дверью и
лампочкой у входа на чердак, остановился. В последнее время в районе пошаливали, произошло
несколько краж и даже одно-два разбойных нападения, все от безработицы; у меня были основания
предположить, что человек, неподвижно стоящий на чердачной лестнице, хочет остаться
незамеченным. Поэтому я развернулся и пошел вниз, по опыту зная, что лучше не замечать того, кто
не хочет быть увиденным. Пройдя несколько ступенек, услышал за спиной шаги; я струхнул - но
тут меня окликнули по имени. Это был Оскар, муж моей старшей сестры, и, хотя я не особенно
жалую его, в ту секунду у меня вырвался вздох самого что ни на есть облегчения.
Я подошел к Оскару и, поскольку было очевидно, что не пригласить его в дом не удастся, пожал
ему руку. Мы повесили пальто на вешалке в небольшой прихожей, и я первым зашел в гостиную и
зажег оба торшера. Оскар огляделся по сторонам. И сказал, что не бывал у меня здесь.
Действительно, не бывал, сказал я. Сколько уже лет ты тут живешь? - спросил он. Я ответил, что
шесть. Наверно, сказал он. Наверняка, ответил я. Он снял очки и потер глаз. Я предложил ему сесть,
но он стоял, полировал стекла очков с помощью огромного носового платка и близоруко щурился.
Наконец водрузил очки на нос. Так у тебя есть телефон, сказал он. Есть. Но в телефонном каталоге
тебя нет. Нет, сказал я. И сел. Он посмотрел на меня. Я спросил, не выпьет ли он кофе. Нет, тем более
ему скоро уходить. Он уселся прямо напротив меня. И сказал, что его прислала моя сестра: она
хотела бы, чтобы я навестил ее, - сама она застряла дома с растяжением связок, а ей надо со мной
поговорить, о чем, она не сказала, кажется, это связано с детством, а когда он предложил ей написать
мне записку, с сестрой сделалась истерика, она схватила бутылку клея и вылила ее на ковер. Клея?
Ну да, клея, она сидела и подклеивала оторвавшиеся фотографии в вашем детском альбоме. Он опять
снял очки, потер глаз, а потом снова взялся надраивать стекла. Я ей позвоню, сказал я. Спасибо,
сказал он, во всяком случае, она убедится, что я у тебя был. Кстати, если б я дал ему номер моего
телефона, она сама могла бы звонить при надобности, тогда ему не пришлось бы всякий раз тащиться
ко мне через полгорода. Я не хотел давать ему свой телефон, но, чтобы не обижать его, ответил, что
номера не помню. Он воззрился на меня сквозь толстенные стекла очков, это было немного
неприятно; как правило, я вру, только обороняясь, и тогда это, наверно, можно заметить; во всяком
случае, он учуял ложь, я
...Закладка в соц.сетях
