Жанр: Драма
Цистерна
...ла я у него, и
стал он мне все мои грехи говорить - от самой юности, каких я и не помнила... И вот
сижу я и плачу... В жизни так не плакала - слезы прямо по всему лицу, все лицо
омывают... А он мне своей бородой их вытирает и говорит: "Как бы я хотел, чтобы ты
сейчас умерла". - "Что вы, - говорю, - батюшка, я не хочу умирать. Я в обители
хочу потрудиться". - "Ну, в обители ты будешь, сама не заметишь, как там
очутишься..." А ведь он это всю мою жизнь тогда предвидел... Да... А тут как раз отпуск
мне - две недели. С восьмого июля, в Казанскую как раз. Я маме говорю: "Хочу
провести отпуск в обители. Я уже с Фросей договорилась, с Батюшкой, с Валентиной
Сергеевной". - "Как?! Это что такое? - говорит. - Какой тебе там отдых будет?" Я
говорю: "Дай мне хоть в этом волю"... Нет, это уж был девятнадцатый год, Великой
Матушки уже не было... Прихожу я в обитель к Батюшке: "Вот я в отпуск к вам". -
"Правильно, - говорит, - давно бы так..." Ну, а кончился мой отпуск под преподобного
Серафима. Иду к Батюшке в кабинет, он: "Ну, отдохнула, теперь, значит, на работу
пойдешь?" А я говорю: "Не пойду! Я теперь не пойду!" А Батюшка так удивленно
говорит: "Как же так?" - "Как хотите, сяду вот на лестнице и не пойду никуда. Не
пойду домой..." Он прямо удивился очень: "Да, - говорит, - давно бы тебе пора к
нам... Все-таки сходи еще раз к маме, попроси благословения..." Я побежала пешком с
Ордынки на Тверскую... Бежала, такая жара была ужасная... А сестра младшая меня
встречает, девятнадцать лет, замужняя уже была... "Соня, я в обитель поступаю!" - "Ну
и что?" - "Я вот маме боюсь сказать.." - "А ты скажи и все!.." Я села за стол... Мама
сидит у самовара, чай разливает. Чувствую, она неспокойная. Вообще-то она со мной не
разговаривала почти. Я прямо и бахнула: "Мама, я поступаю в обитель!" Как она
вскочит, всплеснула руками. "Так я и знала! Докапали! Иди на все четыре стороны! Ты
мне не дочь!" А я и не знаю, что ей сказать. Я говорю: "Мама, все-таки надо меня
пожалеть. Сколько лет я вам служу и никому... Братья все женились, сестра вышла
замуж. И никто тебе ничего не говорил, разрешения не спрашивали, сами устроились и
все. А мне уж пора подумать о своем будущем. Вы же знаете, замуж я не пойду... А если
бы я и пошла, разве бы я вам так могла служить, как буду вам служить в обители?.." -
"Я тебе сказала: ничего мне от тебя не нужно, иди на все четыре стороны. Я тебя не
знаю..." Вдруг папа приходит. Я к нему тогда: "Папа, ну когда же вы меня отпустите? Я
вишу между небом и землей. Ни у вас я, ни там я..." Папа говорит: "Мать, надо
отпустить..." Только он это сказал, схватила я икону - Скоропослушницу - встала на
колени перед мамой: "Благословляй!" Заставила ее в руки икону взять и ее руками себя
крещу... А папу и забыла... И кубарем с лестницы, так и убежала. Только икону под
мышку... Прибежала к Батюшке красная как рак. Целый час я бежала по Садовой улице.
"Батюшка, благословила!" (Уж не сказала ему, как она меня благословляла.) - "Ну,
слава Богу, теперь ты - наша сестра..." Так и поступила... А вот этот снимок -
патриарх Тихон. Он нашу обитель любил. И Батюшку нашего с Батюшкиной Матушкой
Ольгой в монахи постригал, так что уж Батюшка стал архимандрит Сергий, а
Батюшкина Матушка - монахиня Елизавета... Любил патриарх нашу обитель. Бывал
часто. Встречали его... Девочки наши воспитанницы в ряд выстраивались и розы ему
под ноги бросали. У нас двадцать две девочки круглые сироты воспитывались и среднее
образование получали... Одинокие старухи жили, за ними сестры ухаживали. Мальчик
один, помню, был расслабленный, калеки, бедные всякие... Великая Матушка снимала
еще специальные дома - один для чахоточных женщин, а другой для фабричных
девушек. Обеды были в обители бесплатные. Каждый день пятьсот обедов для бедных.
Больница на тридцать кроватей тоже бесплатная. Амбулатория, самые известные
профессора принимали... И все сами сестры обслуживали, и на кухне, и всюду. И аптека
была, давались бесплатные лекарства. Сестры ходили по домам на окраины города, где
подвалы. Искали бедных. Кому что нужно. У одних, например, отец безработный -
работу находили. У других мать шить может, а машины нет. Машину покупали. Одежду
раздавали, детям обувь. Великая Княгиня переодевалась и даже на Хитров рынок
ходила, оттуда людей вытаскивать... А к Рождеству у нас устраивали в амбулатории
елку громадную для бедных детей. На елке игрушки, сласти, а главное - теплая одежда,
сестры сами шили. И валенки для девочек и мальчиков. А последнее дело Великой
Матушки, уж она его не кончила, начала строить пятиэтажный дом кирпичный. Для
бедных студентов, чтобы все для них общее. И все бы это свои бы сестры обслуживали...
А сестер у нас принимали всех званий и состояний: княжны у нас были Оболенская,
Голицына - и самые деревенские. И всем вначале одинаковое послушание давалась.
Княжна ли ты, графиня или самые крестьянки полевые... Это уж потом по уму-разуму,
кто на что способен. А вначале хоть ты княжна, а мой пол, мой посуду. Это Батюшка
назначал. Он у нас был духовник и настоятель... Великая Княгиня тоже всех принимала
сестер. К ней все идут жаловаться. К ней с такими делами, с которыми скорее идти к
матери, чем к отцу. Она как мать была, а Батюшка как отец... А это - белый-то клобук
- митрополит Елевферий. После двадцать третьего года, как нашего Батюшку в первый
раз сослали, он у нас в обители служил. Тогда был отец Вениамин. А потом видишь,
архиереем стал, был Ленинградский Владыка. Санкт-Петepбургский... А после войны
мы с Фросей тетку его навещали, совсем уж старенькая она была. Плачет горькими
слезами: "Фросенька, Веничку-то моего как обидели... Назвали-то как - Елиферь
какой-то..." Да... А в Туркестане мы с Фросей хорошо жили. До тридцать восьмого года
А тут приходит моя Фрося с базара и приносит открытку, а на ней так - домик и
дорога. Показывает мне и говорит: "Поедем-ка мы с тобой в Москву. У Батюшки
побываем..." А Батюшка наш после второй ссылки опять тут, в деревне был... Ну, сели и
поехали. И у Батюшки тут побывали... А только присылают нам из Туркестана письмо,
что арестовали там Надежду Эммануиловну, нашу сестру (она княжна была) и Агафью
Александровну, старосту церковную... А церкви в это время уже обе закрыты были... И
вот Агафья Александровна ездила все хлопотала, чтоб хоть одну на весь город открыть.
Открыто хлопотала. И когда мы уехали в Москву, их забрали и обеих расстреляли...
Шофер НКВД знакомый был, он потом рассказывал. Княжна очень кричала, ей тряпкой
заткнули рот. Так она, говорит, наверное, задохнулась. А Агафья Александровна ехала
- только молилась. Ее тоже поставили, она молча встала... Они выстрелили, она упала...
Стали ее землей засыпать. А она кричит: "Я жива! Жива!" Так ее и засыпали...
Мученица великая, Царствие ей небесное... Только за церковь хлопотала. И у нас с
Фросей на квартире был обыск, так что нам написали, чтобы мы пока не ехали. Пока это
все не уляжется... И вот приехали мы сюда, к Батюшке. Смотрим, старенький уже такой
старичок в синей курточке... А сюда не позволяли к нему ездить власти. Чтобы никакого
общения с ним не было. И церковь тут уж не служила, она в тридцать третьем году
кончилась. Он тут сидел - ни шагу, никуда... Так только в магазин ходил... Да... А в
Москве у моего брата нас не прописали. Сказали: "Мы не прописываем сейчас никого".
Туда мы сунулись, сюда... Фрося говорит: "Поедем в Харьков" Там у ней много
родственников было - племянников, племянниц, что-то такое семьдесят человек. Вот
мы поехали туда. Нас в Москве мои родные снабдили. Громадный узел дали, там дадите
своим, что же вы так приедете... Шали, платки, отрезы.... Приняли нас хорошо. Там у
одних племянников, там у других. А мы, по глупости, рассказали, отчего нам в
Туркестан нельзя ехать. И вот все стали бояться нас прописывать. А там ловили которые
без прописки. И на машинах отправляли на какие-то работы. Потом предстояло время
выборов. И перед выборами такое волнение - всюду искали непрописанных... Прямо
шкафы открывали. А тут мы уже жили у одной Фросиной племянницы. Молодая вдова,
племянница. Хорошая такая женщина, простая... Домик собственный. И Фросе снится
преподобный Онуфрий и говорит ей: "Какая ты малодушная. Ничего не бойся!" И вот
Настенька, эта племянница, говорит: "Пойду последний раз попрошу, чтобы начальник
вас прописал". А Фрося дала ей с собой иконку преподобною Онуфрия. Приходит она в
милицию, а там прям плач стоит - никого не прописывает. Он всех гонит. Орет на
многих. Ну, тут Настенькина очередь доходит, а уж она ни жива ни мертва... Вдруг он
улыбнулся: "Ты, - говорит, - что так волнуешься?" - "А вот, - говорит, - ко мне
тетя из Туркестана приехала, боюсь, не пропишете". И прописал! На две недели или на
месяц. И мы спокойно восседали в зале выборов. И даже выбирали кого-то... Кончились
наши две недели, и поехали мы опять в Москву. И опять без прописки мыкались... А тут
приснился мне наш Батюшка. Будто я стою на лесенке, а там наверху икона Божиеи
Матери, а он мне говорит: "Молись, молись... Это - Одигитрия, Она все дела
устраивает..." И вот одна знакомая старушка профессорша Боборыкова говорит: "Около
нашей дачи школа новая строится. Поезжайте туда, живите у нас на даче. Может быть,
на работу в школу вас возьмут и пропишут". Поехали мы туда, поговорили с
директором. "Давайте, - говорит, - давайте! Нам очень нужны работники! И счетный
нужен, и технический. По хозяйственным делам человек". И прописал он нас постоянно.
А потом в Тайнинку его перевели, и мы с ним туда. Комнату нам дал большую, и жили
мы расчудесно. Всю войну там прожили. Только бомбили там ужасно. Там вагонный
завод со школой рядом, все в него метили. Но так и не попали. А как бомбежка, мы с
Фросей сидим в коридоре и молимся. И все учителя к нам жмутся. Тут все за Бога
взялись... Директор очень Фросю ценил. Во всем с ней советовался и в какую краску
классы красить. Всюду ее с собой возил. Была она у него правая рука... Четыре года нас
в отпуск не отпускал... Так там мы и жили до сорок шестого года вместе... А вот тут, в
рамке, это - наша обитель. Какая она была... Ворота, тут куполок... Видишь, под ним
икона... А там дальше - собор. Его в десятом году освящал митрополит Трифон... А
жили вот в этих, в соседних домах. Их Великая Княгиня в восьмом году, когда они с
Батюшкой обитель открывали, купила у одной старушки. Так все, пять домов. Сначала у
них одна всего с Батюшкой сестра была, Батюшкина какая-то сотрудница, а потом
понемножку стали набирать сестер. К восемнадцатому году уже нас сто пять было... Тут
в соборе беседы были духовные - митрополиты, архиереи участвовали... Ставили
стулья в соборе, по лавкам народ и сестры... После вечерни воскресной... И тут
проповеди читались, объяснения молитв... Такая у нас была духовная жизнь, это в честь
Марии. А больница и все прочее - это в честь Марфы... А здесь Батюшка сфотографировался
на своей квартире обительской. В скуфье вот на этом самом кресле сидит. Вот
как-то уцелело кресло его и еще один вот этот молочничек. ММОМ - МарфоМариинскяя
обитель милосердия.. У нас вся такая посуда была... А кресло это так тут у
него и стояло у окна. Сидит он на нем, бывало, старенький, а скуфья упадет и в ногах
где-нибудь лежит. "Батюшка, - скажешь, - скуфья упала". - "Ну, вот, - скажет, -
хоть скуфья смиряется, коли я не смиряюсь..." А это - церковь здешняя деревенская,
какая она была. Сейчас-то вон погляди в окно, теперь что осталось - уголок один. Вон
там в нише-то, ты, наверно, разглядишь, я-то уж не вижу, там икона еще - Деисус... Как
ее не выбили? Это чудо. Как тут престольный праздник - на Покрова и на девятую
пятницу, так ребята пьяные начинают с утра в нее кирпичи швырять. А выбить не могут.
А за ними и мальчишки маленькие... Только она пока не поддается... И так вот два раза в
год тут празднуют. А ведь она - красавица была, погляди-ка. По проекту Казакова. До
тридцать третьего года тут служили. Только уж тогда Батюшке ходить в нее запретили.
Говорят, дескать, вы приходите, благословляете всех. Чтобы этого не было. Народ вас
тут встречает, вы опасный человек.. Он только что ходил по будням, лишь бы
причаститься и помолиться. Чтобы никто его не видел. А народ к нему ходил все равно.
У кого корова телится, у кого - что. Почитали его. Вот и на могилу к нему до сих пор
все идут и идут. Уж мы и не знаем, кто, а все идут. А тогда ему НКВД тут и шагу
ступить не давали... Они ведь, было дело, и меня вербовали. Еще в Тайнинке, в школе ко
мне явились. Раз приходит ко мне директор школы и говорит: "Вам надо зайти в
Красный уголок". Я удивилась, иду. Там сидят двое. Иван Тимофеевич и Николай
Александрович. "У вас фамилия, - спрашивают, - немецкая?" - "Наверное, -
говорю, - немецкая. Только у меня вся родня русская. И бабушка была русская. Не
знаю, почему такая фамилия". - "Ну, - говорят, - как вы здесь живете? Может быть,
вам трудно? Мы могли бы вам комнату в Москве дать. Картошкой вас обеспечим. А то
ведь сейчас голодно". - "Спасибо, - говорю, - у нас все есть. Живем очень хорошо.
Всем довольны". - "А то, - говорят, - вы для нас самый подходящий работник..." -
"Нет, - говорю, - я и тут на хорошей работе". - "Ну, - говорят, - мы вам еще
будем звонить". И позвонил мне этот, Иван Тимофеевич. Назначил мне свидание в
метро "Дзержинская". Встретились мы с ним, и ведет он меня прямо на Лубянку. "Куда
вы меня ведете?" - "А вы, - говорит, - не бойтесь". Входим в парадное. Там у них
ковры. Зал, стол во всю длину, стулья. Роскошь - зеркала, красивая обстановка. И
виден ряд комнат. И там слышу крик. Кричит кто-то на кого-то. Ну, думаю, сейчас мне
тоже будет... И у меня тут со страху сделалось расстройство желудка... Ну, а потом
открывается дверь, и выходит Николай Александрович, этот - в военной форме.
Приглашает в комнату. Там кровать такая аккуратненькая. Сели. "Вы знаете что-нибудь
о Марфо-Мариинской обители?" - "Не только знаю, я там жила". - "Что же вы нам об
этом не сказали?" - "А вы не спрашивали". - "Вот вы и напишите нам, что знаете об
обители, о Батюшке, о Великой Княгине". - "Это было такое дело, так людям
помогали, - говорю. - Жаль теперь нет..." - "Мы сами знаем". - "Ну, а знаете, так
чего же вам писать?" - "А вы все-таки напишите..." А потом стали меня таскать, стали
назначать дни. "Вот вы работаете в школе, последите за учителями, что они говорят". -
"Что я - шпионка?" Обиделись: "Что это значит - шпионка?!" А потом он, главныйто,
уехал куда-то, который меня допрашивал. И он говорит: "Будет у вас Иван
Тимофеевич временно". Один раз назначил мне Иван Тимофеевич свидание в
Александровском саду. Сели на лавочку. "Мы вас, - говорит, - еще не спрашивали
про деревню Семеновку. Какое у вас знакомство с семеновскими?" Ну, я и говорю:
"Они наши благодети были. Близкие нашей обители..." А он: "Почему вы все молчите?
Все из вас надо выжимать..." Ну, а потом я уже уехала сюда, к Батюшке. А они долго в
школе интересовались, куда я делась... А вот это фотография - Великая Княгиня. Тут
уже она вдовой. Это Батюшке был подарок: "Елизавета. Память совместных трудов.
1904/5" Она ведь была принцесса Гессенская, внучка королевы Виктории... А когда еще
совсем молоденькой девочкой была, там у себя в Германии, с детства она все стремилась
помогать бедным. Ее прапрабабушка была тоже Елизавета совершено необыкновенная.
Она нищих любила, чудеса творила. А наша Великая Матушка очень много слышала об
этой прабабушке, и вот с детства она тоже хотела служить бедным, главное, больным. А
тут она девушкой еще была, и во дворце у них там мальчик, брат ее маленький, из окна
выпал и разбился на смерть. Так она первая подбежала и на руках его окровавленного
несла... И вот уж тут она окончательно себе обет дала не выходить замуж, а помогать
бедным... А государь наш был друг ее отцу, Федору. И вот говорит он своему брату
Сергею Александровичу: "Поезжай, сватай у герцога Федора дочь Елизавету". А Сергей
Александрович тоже уже решил не жениться, но он не имел права отказаться от воли
государя. Поехал он туда. Он приехал и поговорил с отцом. А герцог ему говорит: "Это
я не могу решать, поговорите с ней самой". И вот они решили, Сергей Александрович с
Елизаветой, чтобы не обидеть государя и не разбить их дружбу с императором
всероссийским, и она, жалея отца, согласились на то, что они будут муж и жена только
для дома Романовых и для народа... А так будут хранить жизнь девственную. Она
приехала сюда, и брак этот был совершен... Теперь они поселились во дворце в Кремле...
А он был московский губернатор назначен. Тогда существовало это подпольное, у
которого было решение убить Сергея Александровича. Его почему-то не любили... Или
уже начиналось это, чтобы уничтожить весь дом Романовых?.. А Великая Княгиня
получала такие письма, чтобы она с ним не ездила... Потому что ее убивать не хотят, она
делала много добра для народа. А она все время нарочно с ним ездила, оберегала его.
Ну, в один прекрасный день - как раз они должны были куда-то поехать в коляске, две
лошади, кучер их постоянный - и уже сели в коляску. . Вдруг она говорит: "Ах, я
забыла что-то..." Платочек там или еще какую-то мелочь... И побежала. И в это время
случилось... Был убит и кучер, и лошади. Она только кусочки подбирала... И палец с
обручальным кольцом нашла
Потом ходила к нему в тюрьму. Говорит: "Зачем вы это сделали? Убили человека.."
А он ей ответил: "Это не мое дело. Это мне приказали". Она тогда написала Николаю,
просила простить. А Государь ответил ей, что помилование никогда не дается убийцам,
кто убил из дома Романовых, и он ничего не может сделать... Его повесили потом или
там - не знаю. И тут уж она сразу решила, что нужно начать какое-то дело... Вот
поехала она в Орел. А она была шеф Черниговского полка, который там стоял, в Орле. А
Батюшка наш был военным священником этого полка... И он уже был священник
знаменитый, он там особенно отличился. Родился-то он в Воронеже, в Воронежской
губернии в семье сельского священника. Потом, кажется, на врача учился, а потом сразу
повернул на священника. И вот он уже был в Орле, как-то во сне ему явился Святитель
Митрофаний и ангел. Святитель говорит ему: "Стой и жди. Сейчас придет к тебе Божия
Матерь". Он, конечно, на колени, и явилась ему Богородица и говорит: "Ты должен
выстроить церковь во имя Покрова..." И все ему подробно объяснила, какое устройство
должно быть, где какие иконы... И вот он сделал все, как ему Божия Матерь приказала.
Денег-то у него не было, не хватало средств. Но он все сам-один собрал... И чудеса там
тоже были. Там женщина в Орле жила, у которой кирпичный завод. И вот раз снится
этой хозяйке сон, будто приходит к ней Прекрасная Женщина и говорит: "Как тебе не
стыдно. Тут церковь строят, кирпича им не хватает... А ты каждый день два раза мимо
ездить и не догадываешься дать кирпич... Не видишь, что у меня нет кирпича?" - "А
кто вы?" - спрашивает. "А я, - говорит, - Хозяйка этого Дома..." Наутро она скорей
бежит к Батюшке: "Сколько вам надо кирпича? Берите!.. А я-то по два раза в день мимо
ездила и не соображу, что кирпича у вас нет..." И вот построил он церковь и стал
служит]), и столько всего у них было. И облачения неизвестно откуда взялись,
шестьдесят облачений было. Я спрашиваю его: "Что вам, Батюшка, жертвовали?" -
"Не знаю", - говорит. А при церкви он библиотеку устроил, школу. В этой школе
законоучителем стал. Сейчас храм, говорят, давно сломан, а школа так и стоит... Он вот
и в Орле уже такие дела делал, обительские... А потом Великая Княгиня попросила его
устав написать. В каком виде это будет обитель. Он и написал ей. Она тогда говорит:
"Вы должны там быть настоятелем". А он не хотел из Орла, из своего храма уезжать.
Очень любили его в Орле. Почитали. Вот и сейчас сюда еще из Орла его дети духовные
приезжают... И вот было. Только он отказался ехать в Москву, обитель строить, у него
страшно рука распухла. Врачи говорят: "Это что-то очень серьезное". Чуть не отнимать
руку. Он тогда думает: "Может, мне это наказание?.." И согласился. Сейчас же рука
прошла. Он опять отказался, опять распухла... И так до трех раз. Тут уж ничего не
поделаешь... И вот устроили они с Великой Матушкой обитель такую, в которой можно
было бы делать все виды добра, милосердия. А особенно больным помогать... Мы ведь
там не монахини были, сестры милосердия главным образом. В монастырях вся жизнь
внутри сосредоточивается, а у нас было служение миру. Это уж потом монашество
приняли. Фрося приняла монашество тайное - наше тайное считается - по
благословению старца Алексия в девятьсот пятом году... Это - в рясофор. А меня тогда
не постригли. И уж в сорок седьмом году, за год до своей смерти, выходит Батюшка
отсюда из комнаты. Видно, молился. "Скорей, скорей, - говорит, - я должен вас
постричь. Готовьтесь..." Один день меня в рясофор, а потом в мантию вместе с Фросей.
Фросю-то Любовью еще старец нарек... "А тебя, - Батюшка спрашивает, - как
назовем?" А Фросе преподобный Онуфрий сказал во сне: "Надежда". Так и стала я -
монахиня Надежда... А после, когда уж постриг, я в форме монашеской сидела за этим
вот столом, Батюшка и говорит: "Как это ты так говорила обеты? Их надо твердо
говорить, а ты мямлила..." Вот за этим самым столом. Батюшка, бывало, как что
поставит, так у него стоит годы - не меняется... И вот прислал он тогда после войны
уже письмо. Не нам с Фросей, а своим родственникам, своей Матушки родственникам...
У Матушки Батюшкиной случился паралич, а у него - жаба, и вот они вдвоем в этой
избушке. Мы как узнали, Фрося загорячилась: "Бросай работу и сейчас же поезжай к
Батюшке!" И сама отпросилась на день в школе. А мы у них только еще совсем недавно
были - на имянины, двадцать пятое сентября. А туг - пятое октября. Батюшка сидит
на скамеечке около дома. Задыхается, бедненький, у него приступ жабы. И вдруг мы
идем. "Что такое? Что это вы приехали? Что это значит?" - "А мы, - говорим, -
прочли письмо". Фрося говорит: "Я к вам Зину определяю, пусть вам поможет". - "Что
ты, Фросенька... Она сама больная, а мы такие тяжелые..." - "Ну, пока, Батюшка,
позволите. Дверь вам буду открывать... (А к нему народ целый день - все идут и идут, а
он все бежит, дверь открывает.) Матушке помогу, сготовлю... А обратно я не поеду, если
не выгоните. А так прошу благословения мне тут пожить..." - "Но я так боюсь, ты ведь
тоже больная... И Фрося там одна..." - "Нет, - говорю, - теперь вы у нас тут один, я
должна вам тут послужить.." И вот Фрося уехала, а я осталась. Сначала ничего не знала,
в деревне ведь никогда не жила. Как печки топить Батюшка говорит: "Ты и самовар
поставить не сумеешь, в трубу воду нальешь..." И так осталась я тут. Прожила недели
две и привыкла. Уборку произвела у них тут, это я любительница. И к Батюшкиной
Матушке я уже привыкла. Она лежачая больная была. Надо ее умыть, посадить,
приготовить ей еду, завтрак дать. Только чашечку кофею с молоком и кусочек хлеба
маленький с маслом, яичко... И все Больше она целый день ничего не ест. А в постный
день вообще есть не станет. Только, может, хлеба кусочек и чашку чаю без молока... И
вот говорит Батюшка Матушке: "Олюшка, как хорошо нам с Зиной..." Вот так вот
стояла его кушетка, а я на печке спала... И вот утром строго он мне так говорит: "Сестра
Зинаида, пойдите сюда..." Я испугалась, сейчас гнать будет. А он мне говорит: "Здесь у
нас маленькая Марфо-Мариинская обитель. Я - старый настоятель... Матушка моя -
больная монахиня. Можешь ты нам послужить?" А я: "Батюшка, как благословите. Если
вы меня называете сестрой, я буду рада вам послужить. Я себя считаю недостойной..."
- "Ну, тогда, - говорит, - ты здесь останешься до смерти. Только вот что я тебя с
Фросей разлучил... Ну, ничего, и Фрося здесь будет..." Тут я и осталась. Бывало,
Матушку вымою. А он сам моется. Посадит меня сюда к окну: "Ты сиди тут и смотри в
окно, не поворачивайся. Нельзя..." А Матушка с постели: "Можно, можно! Скорей
можно!.." Это чтоб он оделся скорее, не простудился. А потом чай ему приготовлю,
воду уберу. И он у меня чай пьет после бани. И так это хорошо мы зажили, то есть мне
особенно хорошо... Фрося приезжала к нам часто. Крупы всегда привезет, сахару и всего
- от семеновских, да и так. А я себе на печке обклеила, иконы, устроила себе уголок...
Батюшка заглянет: "Тут у тебя келья"... А потом еще наша сестра - Поля - к нам
приехала. И стала она по хозяйству и в огороде, и с печкой, а я при Батюшке... И вот
заболел он у нас. И Матушка его болеет, и сам заболел - простудился, крупозное
воспаление легких. Уже не вставал. Раз мы с Полей молились преподобному Сергию,
акафист читали. Батюшка очнулся: "Что это вы такое там делаете? Благоухание какоето?"
- "А это мы, Батюшка, акафист преподобному Сергию читаем". - "А-а. Я и
гляжу: Старец стоит..." А другой раз плохо ему стало: "Зина, читай отходную..." Я
читаю, боюсь, а он и говорит: "Вот святитель Митрофаний подходит, благословляет..."
А потом уж совсем плохо: "Надо причаститься... Дай мне Святые Дары..." Они у него
тут хранились... Потом попросил зеркальце. У нас тут зеркала не было, Батюшка
говорил, что у монаха зеркала не должно быть... Взял зеркальце, поглядел и говорит:
"Еще жизнь есть..." А последние минуты днем наступали. "Давайте, - говорю, -
Батюшка, переоденемся..." Переодели мы его, сел он поперек кровати. А я посуду мыла
чайную. А он так тяжело дышит и на меня смотрит... Глаза такие большие... И вдруг как
откинулся об стенку головой и... готов. Я схватила свечку, скорей молиться... А
Матушка из-за занавески: "Что там такое?" - "Ничего... С Батюшкой плохо..." Тут она
встала и поглядела: "Что это? Все?.." Скорее узелок свой схватила и на кровать... А ей
когда-то сказали, что она в один день с ним умрет. Было это двадцать третьего марта, на
день Лидии. Народ к нему, конечно, шел. Платочки ему в гроб клали, полежат они там, и
опять берут себе. Гроб такой громадный был, широкий... А так легко вынесли в
Закладка в соц.сетях
