Жанр: Драма
Цистерна
...пух, и нельзя разобрать, природная на нем горбинка
или благоприобретенная. Глаза совершенно заплыли. Пестрый бумажный свитер, под
которым скорее угадывается, чем виднеется расстегнутая черная рубашка.
Двое других - шестерки. Один такой серенький с припухшими губами, а другой -
белобрысая челка и носик выемкой.
Эти двое принесли пиво и стаканы, куда немедленно был налит цвета марганцовки
портвейн. Мне тоже предложили, но я отказался. Они осушили стаканы, запили пивом.
Сначала заговорил Юрка - тот самый, солидный, в синем костюме, к которому я
подсел.
- Прихожу, понимаешь, с работы - матери нет. Я в гардероб. Смотрю, нового
пальто тоже нет. Я - к соседям. Говорят, не бывала. Я - к снохе. И тут нет. Я туда,
сюда... Иду в больницу. Точно, говорят. В Горький отправили. В больницу. Рак у нее
Желудка. Мы со старшим братом к врачу ходили. Говорим, нам-то хоть скажите. Рак,
говорит, желудка. Ей-то не говорят. Хронический, дескать, гастрит у тебя. И есть ничего
не может. Только молоко, сметану... Тут недавно прихожу, говорит: "Юрка, чего-то
пельменей хочется". - "А чего? - говорю, - мясо у нас есть. Много ли нам вдвоем-то
надо? Давай накрутим". Ну и накрутили. И вот, поверишь, только что четыре штуки
съела - вырвало. Шестьдесят два года. Сколько еще протянет?.. И младший брат
вернется, чего будет делать?..
- Толька? - сказал Витек, худой с разбитым лицом.
- Ну! - подтвердил Юрка, - Это ведь какой жук! Он в зоне, мне ребята говорили,
он там работает, как лось... А выйдет - все. Ему какая хочешь зарплата, хоть
шестьдесят рублей, только бы ему не работать. Только бы ему ни х... не делать. И,
главное, хитрый ведь какой. Вот ты ему говори - он тебе поперек ни слова. Как будто
соглашается. Знает, старший брат. Будет спорить, я же на него наору. А отойди ты на
два шага, все по-своему сделает. В зоне вкалывает, а тут не хочу - и все!
- Он вообще чудак, - сказал Витек. - Вот он мой ровесник. Двадцать семь ему, а
уж он почти червонец сидит. Только выйдет, его обратно в зону тянет...
- И там он работает, как лось, - сказал Юрка. - Чего теперь будет делать, не
знаю. На мать уж надежда плохая. Старший брат - у него семья. Сестренка у нас в
институте учится. Хочешь не хочешь, а каждый месяц - тридцатка. Ему бы какая ни
зарплата, только бы ничего не делать. Я в Прибалтику уезжал, на асфальтовом заводе
работал. Говорю мастеру: "Возьми братишку на мое место". Там три дня в неделю
работаешь, остальные на Клязьме лежишь загораешь. И меньше ста восьмидесяти не
получается. Если ты там два дня прогулял, бригадир никогда тебе ничего не скажет. Но
не пятнадцать же дней. Тут тебя уж никто не покроет. А мать у меня такая. Никогда
денег не спросит. Сколько ей в получку принес - пять рублей - пять. Сто семьдесят -
сто семьдесят. Никогда не спросит Положил на швейную машину и все. Утром говорю:
"Мать, мне похмелиться надо, дай два рубля". Без звука...
- У меня такой характер, - сказал Витек, - сколько денег есть, только стакан
попал - все! Все пролетят. Ты вот ухитрялся три раза в день напиться? А я почти
каждый день так... Лечиться думаю.
- Мне лечиться ни к чему, - сказал Юрка. - Я захочу - не пропью. Тут мать
приходит, говорит, в ателье материал есть по двадцать четыре рубля метр. "Цвет, -
спрашиваю, - какой?" - "Черный, - говорит, - без полоски". - "То что надо". А
денег ни копейки. Так вот, веришь, я из аванса три рубля пропил, а из получки - два.
Нет, и все! Или вот я в Прибалтике жил. Двести сорок зарплата, девяносто
командировочные. И все подчистую пропьешь. Иной раз на питание не хватает.
Придешь к семейному: "Дай десятку, на питание не хватает". Вот до чего доходил. А
тут отпуск. Ну, думаю, мне деньги будут нужны. Целый месяц тут надо гулять. И как
отрезал. Говорю: "Не высылайте мне зарплату. Только командировочные". На питание
хватало - во как! В воскресенье бутылку возьмешь, и нормально...
- Нет, у меня все летит, - сказал Витек. - Характер такой... Слыхал? Казбек из
особого в строгий перешел? "Через четыре года я, - говорит, - опять тут буду".
Понял?
- У него ведь побег отсюда, из нашей зоны был, - сказал Юрка. - Я тогда в
милиции на "Победе" работал. С автоматчиком его вывели, посадили в машину. С тех
пор я его не видал.
- Не, ты соображаешь, особый на строгий? - сказал Витек. - Значит, он чего-то
там думает...
- Таких артистов сколько хочешь, - сказал Юрка. - К нам, помню, прокурор по
надзору приезжал, рассказывал. До 1 ноября шестьдесят девятого года в "крытке" легче
было, чем в строгом. Так такие есть артисты. Он тебе такое нарушение сделает, что срок
ты ему не добавишь, а в крытку перевести надо. Таких артистов сколько хочешь.
Или вот симулянты. У нас в зоне многие на аппендицит косили. Скажет все
признаки, ну, его и режут. Каждый день - операция. Полбарака резали. Ну, одного они
все ж поймали. Он все признаки сказал, а его врач и спрашивает: "На каком, - говорит,
- ты боку спишь?" А он и скажи: "На левом", - говорит. "Иди - говорит, - отсюда,
симулянт". А там оказывается, на левом спать - он еще хуже болит. Кишки как-то там
натягиваются. "Иди, - говорит, - отсюда, симулянт".
- Тащи еще пиво, - сказал Витек белобрысому с выемкой на носу. - У тебя
вроде червонец был?
"Выемка" неохотно вынул аккуратный бумажничек.
- Я его разменял.
Я вынул рубль и положил на стол. Рубль взяли не сразу, и "выемка" с "сереньким"
пошли за новой бутылкой марганцового портвейна.
- А помнишь, у нас война была? - сказал Витек. - Поверишь, по шестьдесят
человек выходило с ножами, с палками, с обрезами - кто с чем. Ярцевские на
городских. Драка была - что ты. Шесть человек в больницу отвезли.
- Тут у нас как, - сказал Юрка, - в Ярцеве парк и в городе - парк. Там танцы и
тут танцы. Ярцевских поймают в городе - бьют. Городских в Ярцеве бьют. Городские
меньше чем по семьдесят человек в Ярцево не ездят. Вдесятером там делать нечего. И те
так же... Ну и драка же тогда была. На суде потом только спрашивали: "Видели, как этот
дрался?" - "Видели". - "Три года". - "А этого видели?" - "Видели". - "Два года".
Так гребли, за милую душу...
- А помнишь, - сказал Витек, - парк хотели закрывать?
- Это из-за студента, - сказал Юрка. - Студента одного тогда ножом пропороли
и в пруд скинули.
- На смерть? - сказал я.
- Нет, просто так порезали, - сказал Юрка. - Ну, девчонки из общежития
вызвали скорую помощь. И пошло дело. У него мать оказалась партийная. Шум
подняла. Из области понаехали. Думали парк закрывать.
- Да, было время, - сказал Витек, - я тогда без ножа из дома не выходил. Всегда
с ножом. А теперь вот боюсь. Как пьяный "мусора" увижу, так бежать. Не хочу опять в
зону. Надоело. Я ведь в пятнадцать лет первый разряд по баскетболу имел. И по
плаванью. Меня в техникум без экзаменов брали. Знаешь, какой парень был... А потом
стал закладывать, и пошло...
"Выемка" и тот, "серенький", притащили еще одну ноль восемь. Я опять отказался
от стакана и купил себе еще пива.
- Давай познакомимся, - сказал Витек, когда я вернулся с кружкой. - Я ведь
думал, ты Юркин друг. Мы еще раз церемонно пожали друг другу руки. "Выемка"
разлил портвейн, и они выпили.
- А помнишь, как с солдатами дрались? - сказал "серенький".
- С солдатами драться не надо, - сказал Юрка. - Чего с него взять. Он по своей
воле, что ль, сюда приехал? Это еще хуже, чем в зоне. Там ты хоть знаешь, за что
сидишь. Украл, убил или там подрался. А солдат - чего? Приходит он домой, а ему
повестка: кружка, ложка и поехал... Чего его бить, он не виноват.
- Нет, - сказал Витек, - я тебе говорю: с солдатом лучше не вяжись. Шел я тут
мимо части ночью. Смотрю, солдат девку у забора наладил. Я его за плечо, говорю: "Я
- второй". А он мне: "Пошел ты..." - говорит. Я ему в рожу. Он мне. Ну и понеслась...
Тут я наверх глянул, через забор еще лезут пять рыл. Ну, я - бежать. Откуда только
ноги взялись... С солдатом лучше не связывайся.
- А чего с ним вязаться, он не виноват, - сказал Юрка.
- А ты сам кем будешь? - спросил у меня Витек. Пришлось представиться. Витек
свистнул.
- Это хуже чем прокурор,
- КГБ, что ли? - сказал "выемка".
- Хуже, - сказал Витек.
Тут я попросил разрешения как-нибудь отыскать его, чтобы потолковать по душам.
- X... с тобой, - сказал Витек, - приходи. Только пораньше приходи. Вон Борька
меня почему сегодня поймал, он в полседьмого пришел. Я еще сплю. А так бы ни х... он
меня не нашел. Я уж пошел шляться. Я жене зарплату до копейки приношу. Девяносто
рублей. Я ее никогда не обижаю. Ограблю кого или там что - ей всегда пятерка,
десятка. Она мне только говорит: "Не надо мне твоих никаких денег. Только ты не пей".
А я не мoгy. Как стакан попал, так все... Дочка у меня два с половиной года. Любит
меня, ужас как. К ней не идет... "Я, - говорит - к папе". Я иной раз по пьянке думаю,
повеситься мне... "Мне, - говорит, - денег твоих никаких не надо, не ней только... Ты
на себя посмотри, весь ты порезанный, поцарапанный... То ты с ножом идешь, то с
молотком, то с топором...". Ну, х... с тобой, приходи... А только я не думал, что ты это...
Я думал, ты из щипачей.
В четвертой кружке пиво оказалось каким-то водянистым и кисловатым на вкус. Я с
трудом допил и поднялся из-за стола. Нa прощание Юрка сам мне вручил свой адрес.
- Заходи, - сказал Юрка. - Особенно летом. В июне. У меня не дом - дача.
Раздевайся, загорай. Клязьма - рядом Яблонь у меня тридцать штук, а вишен не счесть.
Заходи.
Я еще раз пожал руки всем четверым и вышел на солнечную мартовскую улицу.
1971
Да, дa, красные портьеры...
Красные портьеры - привычная перегородка между тюрьмою и волею...
Это я знаю, эmo я хорошо знаю, ЧТО такое...
Кафе "Алатр", Тверская улица, тут же сразу - по правой руке...
По-моему, июнь девятнадцатого... Да, июнь...
Дежурным в тот вечер был Фабий Кусевицкий. Я сидел там с двумя приятелями
(оба уже покойники), пили мы кофий невесть из каких помоев и кушали картофельные
пирожные - мерзость невообразимая. Но ведь богема, богема...
Фабий с подозрительной официальностью приблизился к нашему столику, но
склонился весьма доверительно.
- Вас просят в вестибюль... Всех троих...
И дальше - как в страшном сне, все предчувствуешь, предвидишь, но нету сил,
невозможно уберечься...
Мы послушно двинулись за ним, обходя столики.
А уборные были у них отгорожены от вестибюля суконными занавесками,
красными портьерами, и там - в соблазнительной узенькой щелочке - я разглядел
кожаные куртки... Вот оно...
Сукно раздвинулось.
- Ваши фамилии? Документы? Вы арестованы..
И вот нас, троих дураков, едва ли не с почетом водворили на двух извозчиков,
заранее уже зафрахтованных... (Ах, как они в то время еще были предупредительны,
почти любезны!)
И покатили мы по Камергерскому, по Кузнецкому мосту, тут ведь совсем близко
- до моей гимназии рукой подать...
Допрашивала меня женщина. (Чуть не написал - дама.) Лет тридцати,
стриженая, вся в коже. Обвинение оказалось совершенно бредовое. Будто бы мы трое,
сидя каждый вечер в кафе "Алатр", вербовали там людей и отправляли их на фронт, в
помощь Деникину...
(До сих пор ума не приложу, какой идиот мог сочинить этот бессмысленный
донос.)
Товарищ в коже изъяснялась крайне просто: - Подтвердится - высшая мера, не
подтвердится - выпустим.
Странно, что камеру на Лубянке совсем не помню. Впрочем, и сидел-то я там всего
трое суток - только что оброс да обовшивел.
Хорошо запомнил Бутырку.
Довольно дикое впечатление - роскошный какой-то барский вестибюль, лестница,
коридор очень светлый, чистый и просторный, но с одной стороны сплошь серые
двери... Они распахивают такую дверь, и...
В камере нас было человек девяносто. Нары справа и слева, два окна, от простенка
узкий проход в направлении двери...
На ночь с одних нар на другие перекидывались доски, проход уничтожался, и
получалась сплошная лежка... Ночью к параше не проберешься, чтобы не наступить на
чью-нибудь ногу или руку...
А передач они принимали в то время сколько угодно. Можно было получать даже
книги... Я там, помнится, сидя на нарах, под окошком первый раз прочел подряд всего
Достоевского. С чувством, с толком, с расстановкой...
А через месяц в одной передаче вдруг обнаруживаю книгу "Нервные дети"... (У
папеньки тогда еще не атрофировалось чувство юмора.) Стал я разглядывать эmux
"Нервных детей", и сзади, где цена обозначается, нашел карандашом написанное число
- 182...
На сто восемьдесят второй странице иглой были отмечены буквы: e-c-m-ь-o-p-д-ep-o-c
-в-о-б-о-ж-д-е-н-и-е...
Мне тогда неправдоподобно повезло. Уже в сентябре девятнадцатого, после
взрыва в Леонтьевском, они объявили красный террор, и всех узников, кто числился у
них КР (контрреволюция), всех до одного поставили к стенке.
Так погиб мой двоюродный брат, сын тети Лели.
Я частенько задаю себе вопрос: почему же я все-таки уцелел?
Отчего дело со мною у них ограничилось красными портьерами и вообще той
вегетарианской отсидкой девятнадцатого года?
Может быть, потому что я всегда был себе на уме?
Или потому что никогда не лез вперед?
Помню, как в самые что ни на есть тридцатые годы встретил я на улице своего
университетского приятеля. Оказалось, он еще даже не забыл латынь...
В ответ на мое - "как живешь" - он вдруг наклонился ко мне и шепотом сказал в
самое ухо:
- Non cogito ergo sum.
Но ведь там, на углу Лубяки и Фуркасовского, исчезли все - умные и глупые,
скромные и выскочки...
Так в чем же тут дело? Со мной...
Слепой случай?
Просто папка с делом в шкафу затерялась?
Назад завалилась, к стенке...
Хе-хе - к стенке!..
Я стараюсь теперь никогда не ходить по Лубянке...
Я избегаю Мясницкую и Милютинский..
Но как-то раз весенней ночью занесло меня на бессмысленную площадь, которую
они себе там устроили. И вдруг мне померещился монумент...
Было это тоже довольно давно. Я еще жил в Москве, еще ходил к ним в
должность, но шашлычник к тому времени уже подох и лежал в паноптикуме. А
резвый его преемник как раз тогда давал мертвецу знать свое колье-то...
И вот той светлой ночью представился мне на этой площади невероятных
размеров недостроенный (непременно недостроенный!) обелиск, сложенный из камня и
кирпичей, сейчас составляющих их дома. Не только эти - высокие, главные, но и все
те незаметные, где они пошли метастазами и по Кузнецкому, и по обеим Лубянкам...
Да, да взорвать бы их все в одну прекрасную ночь - ведь есть же инженеры, есть
же такие способы, чтобы дом рухнул, осел, не потревожив даже спящих соседей...
И сложить бы обелиск в память всем сгинувшим со света в этом самом месте...
И пусть он займет всю их площадь...
И не надо никаких надписей, не надо никаких слов...
А вот и первая смерть, первая ласточка...
В душном и грязном городском автобусе три рейса подряд ездил пьяный. Он заснул
и никак не мог прийти в себя...
Кондукторше это надоело, и она приказала шоферу ехать в милицию.
Водитель лихо подкатил прямо к "приемному покою", тормознул - пьяный
свалился с сиденья и растянулся в проходе...
В автобус вошел наряд.
Милицейские потащили его, применяя популярные способы отрезвления - дергали
за волосы, терли ладонями уши...
Приволокли в вытрезвитель, а это был уже мертвец...
Вася Дыль-дыль умер прямо за столом в своем полуразвалившемся доме..
На клеенке валялся граненый стакан, раскинулись руки и буйная головушка...
Геройский орден свисал с лацкана вертикально вниз, и, когда в дом явилась
милиция, звезда слегка раскачивалась и крутилась на своем золотом колечке...
Есть, конечно, еще один способ справиться о моем бывшем соседе. Есть тут
такая тетя Паша - консьержка, она же при лифте, она же убирает лестницу, она
же все, решительно все знает о нашей этажерке и ее обитателях... Можно было бы у
нее спросить...
Не знаю... У меня какое-то подсознательное предубеждение против всяких о нем
расспросов... Мне как будто даже хочется продлить это состояние
неопределенности... Наверное, чтобы не натолкнуться на какую-нибудь ужасно
пошлую прозу.
Да, тетя Паша, тетя Паша... впрочем, по возрасту она мне скорее годится в
племянницы, нежели в тетушки.
А кишиневский мой период, по счастию, почти полностью совпал с нэпом... (Но,
слава Богу, кончился не так трагически.)
Бог мой, это было похоже на волшебство - в страшном, мертвом оцепеневшем
городе вдруг запахло свежим хлебом, в один день открылись булочные, кафе, магазины,
покатили лихачи на дутых шинах, из-под земли явилась роскошная контрабанда -
ажурные чулки, бритвы жиллетт, духи из Франции, кофий, вина, ликеры, коньяки...
Самым первым, пожалуй, возник из небытия кафе-ресторан "Гротеск" в
Столешниковом переулке. Держал его пожилой тучный еврей, официантки у него были
очень красивые, да и кухня отличная... "Гротеск" закрывался в двенадцать часов, и
частенько оттуда перебирались в ресторан Вольского, тут же зa углом, Петровка, 17.
В третьем этаже, бывшая огромная барская квартира...
А в тот вечер компанию нашу составляли человек что-то десять или двенадцать..
Были и дамы., моя пассия и наш муж... У Вольского куражились, наверное, часов до
четырех, и тут вдруг решили ехать в Петровский парк, к цыганам... Послали за
лихачами, расплатились... Кто-то заметил, что путь далекий - через всю Москву, на
санях, и мы стали брать со стола еду на дорогу... Я взял бутылку спирта, подумал и
сунул в карман шубы маленькую кофейную чашечку, чтобы было из чего выпивать, пока
едем...
Дорогой действительно пили, переговаривались, обгоняли друг друга на сонных
улицах и незаметно прикатили в парк...
Долго ломились, стучали в дверь какой-то избы, пока не вышел к нам мужик
босиком и с всклокоченной бородой... Отпустили лихачей, толклись на снегу, и наконец
мужик снова появился - на этот раз в сапогах и подпоясанный. Прошли за ним в
просторную горницу - чисто, лавки, стулья. Вышла заспанная хозяйка, стала
собирать на стол...
Хозяин надел армяк и ушел, а мы расселись прямо в шубах, стали выпивать и
ждать...
...и вот - одно из чудес моей жизни - чашечка, та самая хрупкая гарднеровская
чашечка, которую я тогда прихватил в ресторане Вольского, цела до сих пор. Она
много мне послужила в те баснословные года, так и жила в кармане шубы, и через нее
проследовал не один литр спирта...
Мне достаточно сейчас подняться и подойти к посудному шкафчику, чтобы
достать ее, пыльную, со второй полки... Она зеленоватого, болотном цвета, фарфор
очень тонкий, если поглядеть на свет - отдает даже в голубизну... И мне всегда
кажется, что это - голубизна далекою зимнею утра...
...a мы сидели в той избе, на столе - спирт, соленые огурцы, капуста, моченые
яблоки, и вдруг издалека откуда-то донеслись гортанные голоса и смех, и аккорды, и
скрипучие по снегу шаги, приближаются, приближаются, и вот уже вошли цыгане -
ввалились с Улицы в цветастых шалях, в хромовых сапогах, со своими смуглыми
гитарами, с жемчужными улыбками, с золотыми серьгами...
КЛЯЗЬМА ТРОНУЛАСЬ
- Время это так было около четырех часов. В середине апреля. Нет, в конце,
Клязьма уж тронулась. Мост, я помню, уже убирали, но еще машины шли. И вот часа в
четыре звонят в милицию из больницы. Доставлен председатель Удольского сельпо с
ножевыми ранениями в лицо. Преступление есть. Я - старший следователь. Надо ехать.
А как ехать, когда Клязьма уж тронулась?.. Мы когда подошли к мосту, с понтона
только одна доска метров десять. И вот так она ходит вверх-вниз. Надо идти.
Участковый у меня в сапогах, а я в ботинках. Ну, перешли. Там уж лошадь ждет и
возчик. Поглядел он и говорит: "Ты в ботинках не пройдешь. Вон участковый в сапогах,
он пройдет. Бери, - говорит мне, - лошадь, садись и езжай на Иваниху и Золотуху. А
мы, - говорит, - пойдем пешим". Ну, сел я в кошелку, поехал по дороге. Доехал до
Иванихи. "Как, - спрашиваю, - мне попасть на Золотуху?" - "Прямо, - говорят, -
через озеро". Доехал до озера. А тама вода Лошадь зашла, только седелку вижу да
голову. Плывет ли, идет ли - не знаю. Я - назад. Вытащил лошадь. Тут, гляжу, идет
почтальон в резиновых сапогах. Я его и спрашиваю: "Где дорога на Золотуху?" Он
говорит: "Только, - говорит, - через озеро". Сел он тоже ко мне в кошелку, тронули
мы. Но-о, милая... И тута вода в кошелку как хлынет... И мы оба по пояс в ледяной воде.
Переплыли мы так-то, а уж на той стороне, на гриве, на бугорке три уж лошади ждут. Я
все себя снял, выжал одежду, штаны, кальсоны. Сел на другую лошадь, и тут уж мы
благополучно доехали в самое Удолье. И сразу идем в контору сельпо. Там бабы,
мужики курят, матерятся. Все ждут советскую власть. И участковый уж там. "Вот, -
говорят, - его теперь, сукина сына, накажут". А преступника тута нет. "Он, - говорят,
- у любовницы". Пьет. Говорит, все ему нипочем. Говорит, Клязьма тронулась, теперь
ни один дурак ко мне не сунется, не приедет. Я, говорит, теперь здесь главенствую. Что
хочу, то и сделаю. Пьет, и бутылка у него тама, у любовницы. А я в сельпо и говорю:
"Бабы, выручайте, мне штаны надо, кальсоны..." Гляжу, уж все тащат. Штаны и валенки
с галошами. Я надел все, а мое они сушить у печки повесили. А мужики тут вокруг
сидят пьяные. Матерятся, курят. А мне брюки, кальсоны и валенки надели за первый
сорт. Но наручники у нас с собой. Мало ли что он может начудить. Деревня ведь. Ну,
как оделся, говорю: "Где он?" А мне бабы говорят: "Вон, через дом. Он тама
пьянствует". А сами все боятся. Он им говорит: "Клязьма тронулась, теперь - все! Я
вас тут всех!.." Ну, мы тут же с участковым пошли в тот дом. С оружием, конечно.
Может ведь оказать сопротивление. Пьяный... Входим в дом, женщина в дверях
встречает. "Не ходите, - говорит, - он злой. У него, - говорит, - ножик". Ну,
входим мы, а он только нас увидел говорит: "Вота вы. А я вас не ждал... Клязьма,
думаю, тронулась". Никакого сопротивления даже не оказал. Ну, взяли мы его и ножик
взяли. На нем и кровь. А так-то он молодец. В одной руке бабу держит, в другой ножик.
"Нe подходи, я тут главенствую!.." А нам никакого сопротивления... Ну, там и матом
лаются и бабы и мужики. Бабы там - во задница, сиськи во, лапа... Одна, я видел, с
мужиком чего-то у них получилось. Он ее матюгами, а она как ему двинет. Так он с
крыльца и полетел кубарем. Пьяные ведь тоже все... Ну, привели мы его в сельпо безо
всякого сопротивления. Только что матом очень лаялся. "Как это вы? - говорит. - А я
ведь вас не ждал". А уж и ночь. Я тут всем говорю: "Идите, - говорю, - спать". А сам
сел допрашивать. А он у меня в углу сидит и матерится. А я ему: "Си-ди!" Он только
вскочит, бросится, а я ему: "Си-ди!" Ну, и допрашиваю. А тут сестры его крутятся:
"Тише, Леша, тише..." А он: "Я их сейчас!.." Ну, я ему тут наручники. Он же пьяный.
Говорю: "Си-ди!" Ну, допросили мы его. Люди тут уже поразошлись. А он в наручниках
все больше чудит... А тута мужик приходит знакомый. Говорит: "Вы, - говорит, -
отдыхать будете?" Я говорю: "Будем. Только по очереди". Я участковому говорю:
"Иди, спи до двух часов". А он говорит: "Поить ведь будут". А я ему: "А ты пригубь не
больше ста пятидесяти и в два часа будь тута". А этот все чудит. Ну, я взял у него один
наручник, а в стене здоровенная скоба, я его - к скобе. "Си-ди тута!" И лавку ему
придвинул, хошь - спи. А у них лавки широченные. "Вот, - говорю, - тебе и
кушетка. Спи, - говорю, - как у тещи в гостях..." Ну, в два часа квартальный мой,
Санька, пришел, как штык. И я тоже в этот дом пошел. Там закуска, угощают. Как же,
советская власть! Я тяпнул два вот таких-то стаканчика и спать. Наутро прихожу в
сельпо. Участковый тама. От стены он преступника уже отстегнул. Протрезвел
преступник. Сидит он, башка у него болит. Присмирел. "Вот, - говорит, - вы - псы
мировой революции явились". Так-то он нас назвал: псы, говорит, мировой революции.
Ну, тут приходят мужики, родственники. Все - кум, брат, сват. "Надо, - говорят, -
проводить его в дом. Пусть, - говорят, - закроет все. Чтоб был порядок". Ну, надо
идти. Приходим мы к преступнику. У него в доме два стула, стол, лавка и кровать изо
всей мебели. Все продал, пропил. На кровати драный матрас, одеяло и подушка.Уж не
знаю, какого она и была цвета. Он все пропил. Только оставил, что считал необходимое.
И только кошка у него голодная больше ничего. Ну, в дом набилось мужиков, все они с
водкой. "Давайте, - говорят, - выпьем. Вы же - советская власть, выпейте, -
говорят, - с нами". Пришлось выпить по сто пятьдесят. "Не выпустим, - говорят, -
иначе. Мы, - говорят, - сейчас отдыхаем. Время, - говорят, - такое, Клязьма
тронулась. Нам ни пахать, ни рыбачить. Не выпустим, и все тута". А потом и говорят:
"Можно, - говорят, - ему, преступнику, пятьдесят грамм?" - "Нет, - говорят
другие, - надо ему сто. А то у него голова болит". Ну, пришлось разрешить. Выпил он
это и тут забегал по дому. А они его схватили. "Си-ди! - говорят. - Харю набьем!
Тебя, - говорят, - за дело взяли. Ты, - говорят, - стерва. Мы тебе, - говорят, -
дали из-за того, что у тебя, сукина сына, голова болит". И все один мат тама, все с
матюжками. "Ну, - я говорю, - нам надо ехать". Мне говорят: "Три уж лошади ждут".
Я говорю: "Куда мне триста?" Говорят: "Надо". Дошли до сельпо. Тама три лошади.
Первая - кошелка. Для меня, для следователя, чтобы ехал, как урядник. Уже все мое
высушили, да бабы выгладили. Ну, оделся я, и ботинки сухие. "Но, - говорят, - уже
нельзя озером ехать. Надо ехать только гривами, а там далеко". Сел я в первые сани. Во
вторые сани квартальный мой, преступник и возница. В третьи депутат, мужики и
сестры его. Депутат на первом месте с возницей рядом. Он ему, преступнику-то,
двоюродный. Правит тама всем. "Я, - говорит, - тута хозяин". А всего четыре класса.
Деревня. Доехали до Заборочья. Мой возница у магазина стал. "Чего, - говорю, - ты?"
- "Тех, - говорит, - подождем". Подъехали. "Тут, - говорят, - будем прощаться".
Пошли за водкой. Преступник один, как сурок, в сене сидит. И квартальный сзади
высится. У меня - никуда. Вытаскивают они водку и прямо в деревне посреди Улицы
начинают пить. Подносят мне первый стакан.
...Закладка в соц.сетях
