Жанр: Драма
У последней черты
....
- Я ведь вижу, что ты надо мной издеваешься, Нелли! - судорожно
облизывая языком сухие губы, сказал он и попытался презрительно засмеяться.
- Только это ты сама думаешь, что нарочно, со зла говоришь, а на самом деле
было трогательно... Оно видно!..
- Видно? - спросила Нелли, прищуриваясь, и засмеялась. - Ну, тем лучше!
Арбузов стал задыхаться.
- Уж не отдалась ли ты ему на прощанье? В последний-то раз? - сказал
он, сам едва вынося свою насмешку.
- Конечно! - вызывающе ответила Нелли. Словно туман прошел по лицу
Арбузова, и Нелли показалось, что он сейчас бросится на нее. И такое
движение у него было. Точно мозг пошатнулся - Арбузов прекрасно видел, что
она говорит это назло, что своими насмешками и подозрениями он только
озлобляет ее, но даже и насмешки такой он не мог вынести. Уже одно то, что
она, в самом деле ведь отдавшаяся Михайлову, могла произнести это слово,
хотя бы и нарочно, сводило его с ума.
- Нелли, не мучь ты меня! - почти простонал он. Я ведь не верю... я
знаю, что ты нарочно... но не могу я этого слышать, не могу!
Нелли засмеялась, бросила шляпу на комод и подошла к нему.
- Ну, будет... перестань! - шепнула она и, охватив голову Арбузова,
прижала ее к груди, тихо и нежно гладя по буйным жестким волосам. - Я тебя
люблю!.. Милый мой, бедный!
Безудержное счастье, сумасшедшее, сдавило горло Арбузову. Он прижался к
ней, к небольшой ее груди, под которой слышалось мягкое биение сердца, и
замер. Нелли чуть слышно гладила его по волосам.
- Замучился я... - жалко пробормотал он, - зачем ты ходила!
И ревнивая нотка опять скользнула в его шепоте. Нелли приняла руку и
слегка отодвинулась. Арбузов, подняв голову, подозрительно смотрел на нес
исподлобья.
- Значит, не совсем же ты его забыла...
Нелли вдруг оттолкнула его и заломила руки.
- Ах, как все это скучно, тяжело, противно! Как мне надоело это все! -
простонала она с тоской.
- Нелли, Неллечка! - испуганно, с раскаянием потянулся к ней Арбузов.
Но Нелли уже отошла и стала у комода. Брови у нее были резко сдвинуты,
глаза смотрели решительно и мрачно.
- Слушайте, Захар Максимыч, - заговорила она странным надорванным
голосом, - долго ли вы будете меня мучить?
- Я? Тебя?.. Нелли! - с упреком вскрикнул Арбузов.
- Да, вы, меня! - жестко передразнила Нелли. - Чего вы хотите от меня?
Ну... я любила вас, потом разлюбила... думала, что разлюбила... изменила...
теперь опять люблю... Ну, что ж? А то... У каждого человека, Захар Максимыч,
есть свои внутренние тайны, которых он и сам не знает, не понимает! Нужно
мне было его увидеть! Вот именно затем, чтобы убедиться, что не люблю! Что
вы на меня так смотрите?.. Ну, может быть, я подлая, развратная, гадкая...
может быть, я сама себя не понимаю... ну, и прекрасно! А какое вы право
имеете требовать от меня, чтобы я была другая!.. Я вас не обманываю, не
представляюсь другой!.. Зачем вы меня мучаете?
- Нелли!
- Что - Нелли! Вы должны мне поверить, что это кончено!.. Чем я
докажу?.. Вы должны верить потому, что ведь не я к вам пришла!.. Я прощения
не просила! Я виновата и наказана за это достаточно, но у меня хватило бы
гордости не идти к вам прощения просить, потому что я знаю, что этого и
нельзя простить!.. Я бы на колени стала, да к чему?.. Никогда вы этого не
забудете и забыть не можете!.. Помните, вы уже приходили ко мне, уверяли,
что все прощено и забыто, а потом душили меня... вот здесь, на полу...
Помните? Арбузов опустил голову.
- Я думала, что этим и кончится... Я умереть думала... Но вы опять
пришли! И признайтесь, Захар Максимыч, ведь вы только потому пришли, что
узнали, что ребенок мертвым родился... Ведь правда?.. Иначе бы не пришли!
Арбузов промолчал.
Нелли подождала.
- Ну, видите!.. Такого... реального... Нелли усмехнулась через силу,
напоминания вы уже и сами знали, что не перенесете совсем... Какое же это
прощение, какая это любовь?..
- А, может, и пришел бы!
Нелли быстро на него посмотрела.
- Да, пришли бы... пожалуй... вижу, что пришли бы... Но только для
того, чтобы опять уйти!..
- Я люблю тебя, Нелли! - перебил Арбузов с отчаянием.
Нелли сжала пальцы так, что они хрустнули.
- Я вижу, вижу это... А все-таки нам лучше расстаться раз навсегда!
- Нелли!
- Лучше, лучше, лучше!.. Не забудете, не можете вы забыть, и мы только
без конца мучить друг друга будем!
- Я забуду, Нелли! - робко пробормотал Арбузов.
- Нет!.. Ребенок... Я сказала, что такого реального напоминания вы не
вынесли бы, а, может быть, именно потому, что это уж слишком грубо, вы
скорее бы и примирились! Нет, вам мелочи напоминать будут! Я не посмею
поцеловать вас, не посмею приласкать понежнее, потому что при каждом моем
слове и движении буду знать, что вы думаете: вот так она и его целовала...
так и его называла... Ведь правда? Да?.. Конечно!.. Сегодня ночью меня вдруг
потянуло к вам... страстно потянуло!.. Я лежала на кровати, и мне страшно,
мучительно хотелось, чтобы вы были со мной...
Нелли вдруг покраснела и стала проще и красивее вдвое. Арбузов быстро
выпрямился и сделал к ней радостное страстное движение.
- Подождите... я не все сказала! Это я тогда, ночью, думала... -
заторопилась Нелли, - я думала: все кончено, вздор, ничего не было!.. А
люблю я только его одного, одному ему хочу принадлежать и телом, и душой!
Думала, вот так я его приласкаю, так положу голову его на грудь...
Голос Нелли зазвучал страстно и нежно, как музыка. Она даже приложила
руку к своей небольшой мягкой груди. Арбузов слушал, не сводя с нее
восторженного взгляда, не смея пошевелиться, чтобы не испугать ее.
- И вдруг меня точно ударило что: да ведь чем я буду страстнее, тем
ужаснее... тем ярче он будет представлять себе, что такою я была... Ведь
правда? Правда?
- Правда! - глухо ответил Арбузов и встал.
Глаза Нелли сверкнули отчаянием.
- Что ж, может быть, ты и права, Нелли! - растерянно улыбаясь и не
глядя, сказал Арбузов, - И ты очень ярко все это расписала! - вдруг с
неутомимой ненавистью прибавил он. - И ласки, и объятия эти... "Такая была!"
Очень ярко! Ну, так что же нам делать? Разойтись окончательно и уже
навсегда, что ли?
- Да, - ответила Нелли бледно и невыразительно.
Арбузов помолчал.
- А если я этого... не могу? - спросил он уже совершенно неслышно.
Нелли махнула рукой.
- Можете! Это только так кажется! - возразила она.
Арбузов опять помолчал. На его мрачном лице с тяжелым белым лбом было
отчаянное упрямство, и тени ходили, точно тысячи мыслей, и, как тучи,
гонимые ветром, неслись за этим лбом.
- Я даже скажу вам, - прибавила Нелли, видимо, слабея, - что только
потому и кажется, что я еще не принадлежу вам...
- Нелли! - замотал Арбузов головой, как бык, пораженный обухом.
- А как только я вам отдамся, так вы и почувствуете, что можете и даже
очень! - продолжала Нелли. - Вы все одинаковы, что бы там ни говорили, что
бы ни чувствовали, а в конце концов вам только этого, только, только и
нужно! - прибавила она истерически, с ненавистью, болью и отвращением.
Арбузов ответил не сразу. Те же тени продолжали ходить по его лицу.
- Ну, слушай, Нелли, - медленно заговорил он, - может быть, ты и
права... Да, точно... не забуду и забыть не могу! Буду думать, буду
представлять! Что же, оно и понятно: я тебе всю свою душу целиком отдаю, а я
свою душу ценю! Я гордый, Нелли, хоть и всего-то - купеческий сынок и
никакими талантами не отличаюсь... Если бы он тебя так же любил, как я, если
бы это была ошибка и с его стороны, что он тебя бросил... если бы он
страдал, я забыл бы! Тут мы были бы равны: я тебе отдаю всю душу, я тебя
покупаю ценой всей жизни, и он тоже... что ж! Но тут не то: я не могу
вынести мысли, что я к ногам твоим всего себя, без остатка кладу, что ты для
меня - святыня, а он взял тебя для потехи на час, между прочим, и бросил,
как ненужную тряпку! Так неужто же он надо мною так высоко стоит?.. И когда
мы все трое случайно сойдемся, ведь он в душе - явно-то не посмеет... а
может, и посмеет даже... - будет думать: дурак!.. Ценой всей жизни купил то,
что я мимоходом взял и бросил!.. Не могу я этой мысли вынести! Я тогда и
его, и тебя, и себя убью!
Арбузов схватился руками за голову и закачался от нестерпимой боли.
Нелли слушала, опустив глаза.
Арбузов, вдруг схватив свою шапку, пошел к двери и остановился.
- Ты только то помни всегда, Нелли, - грозно и тяжело заговорил он
опять, - что я тебя любил, люблю и всегда любить буду! Я бы не ушел, да что!
Любишь ты его, любишь! Вот что я вижу, и в этом ты меня не обманешь! Все это
пустяки, что я говорю: кабы верил, что точно разлюбила, махнул бы рукой...
Не верю! крикнул он. - Зачем ты к нему ходила? Прощаться? Скажите
пожалуйста! Я не ребенок!.. Не прощаться ты ходила, а посмотреть в последний
раз, убедиться, что все кончено! Не одумался ли, мол? Не возьмет ли опять?
Молчи! Не лги!.. Сама знаешь, что правда!.. Думала-то ты, может, и другое,
но в душе это было. Ну, да ладно. Скажи хоть раз правду: не целовала ты его
на прощанье?
Голос Арбузова сорвался и упал. Он задыхался, на него жалко и страшно
было смотреть. Он ждал ответа.
Нелли подняла молящие глаза, пошевелила губами, прижала к груди тонкие
бледные руки. Она вся порывалась к нему, как будто хотела и не смела стать
на колени. Арбузов горько покачал головой.
- Так... Ну, прощай же! Больше не приду! По крайней мере, пока... пока
он жив будет!.. Прощай!
Он с размаху ударил ногой в дверь и бросился во тьму. Дверь ударилась в
стену и захлопнулась так, что гул прошел по всему дому.
Нелли долго стояла неподвижно, глядя на запертую дверь, точно
надеялась, что он вернется. Потом голова ее опустилась, слезы потекли по
бледному, в бесконечной тоске искривленному лицу, и прижатые к груди руки
бессильно упали вдоль тела.
Весь городок был потрясен: всего через день после похорон корнета
Краузе повесился казначейский чиновник Рысков, выгнанный из казначейства за
неожиданно дерзкий отпор распекавшему его казначею, а еще на следующий день
разнесся слух, что в слободке застрелился из ружья мещанин-огородник и
утопилась дочь купца Трегулова Лиза.
Бывало и прежде, что мирную тишину сонного городка вдруг прорезал
одинокий выстрел и сбежавшиеся люди узнавали, что ушел из жизни какой-нибудь
незаметный человечек, о котором и думать никто не хотел. В самом глухом
уголке вдруг раскрывалась целая драма, о которой никто и не подозревал и
которой никто бы не поверил. К трупу самоубийцы сбегались со всех сторон, с
жутким любопытством смотрели в мертвое лицо, под каменной маской которого
таилась какая-то тайна, удивлялись, что никто не предвидел такого конца, и
скоро забывали. Жизнь продолжала течь по прежнему неглубокому руслу. Только
всего, что на кладбище было одной могилой больше, да на освободившемся
местечке водворялся и смиренно начинал копошиться по заведенному порядку
другой, такой же никому не нужный и не интересный человечек.
Но целый ряд самоубийств, разразившийся над городом и задевший самые
разнообразные круги общества, всколыхнул всю его жизнь. Разговорам и толкам
не было конца; весь городок кипел, и в охватившей его бестолковой суете на
этот раз было нечто большее, чем простое любопытство.
О мещанине из слободки, конечно, говорили очень мало, да и то больше на
базаре: это был горький пьяница, и даже смерть приял в нетрезвом виде.
Правда, накануне в пивной он что-то кричал, бил себя кулаками в грудь и
кого-то проклинал, но на эту пьяную истерику никто не обратил внимания,
потому что это было обычное явление среди пьющих мастеровых.
Самоубийство Рыскова сначала всех поставило в тупик: его неожиданный,
безмерно дерзкий срыв уже сам говорил о катастрофе, и потому казначея не
обвиняли, но никто не ожидал такой прыти, такого трагического конца от
какого-то казначейского писца. Самоубийство всегда вызывает к себе какое-то
странное уважение, и всем кажется, что самоубийца какая-то особенная,
перстом рока отмеченная личность; а тут вдруг в этой роли выступил самый
обыкновенный, заурядный чиновник с бесцветным лицом и волосами как солома.
Это показалось даже как будто обидно, но в городе припомнили обстоятельства
дела и сразу поставили смерть Рыскова в связь с самоубийством корнета
Краузе. Заговорили о заразительности самоубийств, о том, что торжественные
похороны и всеобщее сочувствие только толкают на тот же путь других
впечатлительных людей, кто-то сболтнул об эпидемии, родился совершенно
нелепый слух, что еще восемнадцать человек должны покончить с собою, и тут
же смутно всплыло имя инженера Наумова.
Никто ничего определенного сказать не мог, да и слишком было очевидно,
что если Наумов и мог повлиять на корнета Краузе или Рыскова, то уж никоим
образом не на мещанина из слободки или Лизу Трегулову. Однако заговорили о
нем очень упорно и даже вспомнили о полиции.
Под давлением этих толков перепуганный исправник зачем-то и в самом
деле бросился к Наумову, но инженер оказался на заводе, а потом прошел слух,
будто он и вовсе уехал куда-то. В городской конторе исправника встретил один
растерзанный, совершенно и даже безобразно пьяный Арбузов, сумрачно выслушал
его и мрачно сказал:
- Ерунда!.. Убирайся ты к черту!
А волнение в городе росло. Было какое-то тревожное ожидание, и хотя
большинство и смеялось над фантастическими предсказаниями, но втайне все
были подавлены.
Больше всех волновалась молодежь. Гимназистки и гимназисты старших
классов собирались кучками и горячо спорили о самоубийствах. Неожиданно
оказалось, что среди них есть убежденные сторонники наумовских идей, о
которых им стало известно каким-то совершенно непонятным образом.
Барышни и в самом деле отправились с цветами на могилы корнета Краузе и
Лизы Трегуловой. Только мечты бедного Рыскова не сбылись: на похоронах его,
кроме матери, не было никого, да и похоронили его в самом отдаленном углу
кладбища, вблизи сточной канавы, не только без цветов и трубных звуков, но
даже почти что и без попов. Правда, зашел к нему на могилу студент Чиж, но
постоял в недоумении минуты две, пожал плечами и ушел в самом неопределенном
настроении духа.
Директор гимназии почему-то счел необходимым после утренней молитвы в
присутствии учителей и священника перед всей гимназией произнести речь, в
которой доказывал, что самоубийство есть акт преступного малодушия, и
предостерегал своих воспитанников от этого греха перед отечеством, Царем и
Богом. Гимназисты выслушали его внимательно, но, кажется, никого он не
растрогал. Только многие родители после этой речи стали прятать от детей
всякое оружие.
Было нечто странное в этой всеобщей растерянности: похоже было на то,
что все в глубине души знали, как незначительна приманка жизни, и боялись,
что достаточно одного толчка, чтобы величественное, веками отстроенное
здание рухнуло и люди толпами стали бы уходить из жизни.
Больше всего в городке говорили о Лизе Трегуловой. Ее неудачная любовь
стала достоянием всех, о ней говорили, захлебываясь от любопытства, и, даже
не замечая этого, облили ее могилу отвратительнейшей грязью. Правда,
некоторые искренно жалели девушку, но пикантность истории была сильнее
жалости и негодования.
Все кипели, волновались, бегали из дома в дома, удивлялись и ужасались.
Тревога росла, и городок стал в самом деле походить на город, охваченный
какой-то странной болезнью, свойств которой никто не понимал и средств
против которой никто не знал.
Вечером, в тот самый день, когда Нелли была в последний раз у
Михайлова, старый доктор Арнольди один сидел дома и пил чай.
Лампа освещала только блестящий бок самовара да толстые руки доктора, и
комната тонула в сумраке. На окнах не было ни ставен, ни занавесок; в них
угрюмо смотрел холодной синий вечер, придавая обстановке старого холостяка
еще более неуютный и запущенный вид.
Доктор машинально помешивал ложечкой густое вишневое варенье, смотрел,
как оно стекало тяжелыми рубиновыми каплями, и о чем-то думал.
По целым вечерам просиживал он так, в полном одиночестве, пил чай,
смотрел в какую-нибудь одну случайную точку и машинально ворочал тяжелые
ненужные мысли. Они ползли, как тучи над полем, смутно и медленно, и сам он
почти не замечал их.
После смерти Марии Павловны он вообще сразу постарел и опустился:
голова у него сильно поседела, губы обвисли, руки заметно стали дрожать, а
костюм принял неряшливый, грязноватый вид.
Светлый огонек, так поздно на мгновение загоревшийся у него в душе,
потух уже навсегда, и она доживала бесцельно и уныло, как сухое дерево,
качающееся от ветра у края дороги.
И если иногда перед ним выплывало и печально улыбалось ему прозрачное,
в долгой смертельной болезни просветленное личико с грустными глазами, как
будто спрашивающими издалека: "А вы не забудете меня, доктор... милый
доктор?.." он только вздрагивал и моргал глазами, стараясь поскорее уйти в
свое мертвое отупение.
Не было у него в душе ни желаний, ни протеста, ни отчаяния. Ему даже не
приходило в голову меч гать о том, что было бы, если бы она не умерла. Он
уже так привык к своему унылому одиночеству, что, быть может, даже находил в
нем какое-то мучительное наслаждение, тихонько сосавшее сердце, точно незлая
пиявка медленно высасывала из него кровь. И его даже раздражало, что он не
может не думать, когда мысли тяжелы и совершенно не нужны, не может не
вспоминать, когда воспоминания только мучительны.
"Даже и в этом воли человеку не дано!" - думал он с тоской, но сейчас
же смирялся.
Все равно! "
И в этих двух словах замирало все, точно туман обволакивал душу.
Разразившаяся катастрофа не испугала, не удивила и не ужаснула его. Он
отнесся к событиям так, точно ничего другого и не ожидал. Почему-то
единственные живые мысли вызывало в нем самоубийство мещанина, о котором
меньше всего думали все другие.
И даже не самое самоубийство, а одно слово, услышанное им в этот день:
"Пьяница, - со страшным раздражением думал он, пьяница?.. Почему же он
стал пьяницей, если жизнь так хороша, что... сами же люди выдумали, будто
настоящая жизнь не здесь, а где-то "там"?.. Не нашел себе в ней места?
Почему же? Не хотел?.. Странное дело! Кто же не хочет найти себе места в
жизни?.. Не мог?.. Да вот... не мог!.. А почем вы знаете, какой размах души
был у этого пьяненького мещанишки? Вот вы миритесь с тем, что вам дают, а
он, однако же, не примирился!.. Быть может, он не меньше всех Толстых и
Наполеонов хотел быть и мудрым, и большим, и сильным, а кто-то там родил его
маленьким, бездарным и глупым!.. Конечно, не всем быть талантами и гениями,
но зато кто же имеет право требовать от человека, чтобы он примирился со
своей ничтожностью, удовлетворился своей грязной и темной щелкой и забился в
нее, чтобы оттуда, издали, с благоговением взирать на великих счастливцев,
творящих жизнь?.. Взирать и радоваться, что они так великолепны, когда он
сам так ничтожен! Слишком уж много самопожертвования хотите от человека!..
Пьяница!.."
Доктор сердито приподнял ложечку и долго наблюдал, как стекает на
блюдечко вязкая сладкая струйка варенья.
- Да! - сказал он громко, когда капля оборвалась, и положил ложечку.
"И еще хотят заставить поверить, что эта ненужная, никому не интересная
жизнь, которую сами же, как раз в противоположность настоящей человеческой
жизни вождей и творцов, искренно презирают, есть величайшее благо,
драгоценность, святыня непостижимая, которую мы обязаны с благодарностью
тащить и беречь... впрочем, до той же могилы!"
- Да! - повторил он еще раз громко, подумал и потянулся толстой, слегка
дрожащей рукой к графинчику, стоявшему в тени за самоваром.
Но в эту минуту кто-то быстро постучал в дверь. Доктор Арнольди опустил
руку и повернулся.
- Кто там?.. Войдите! - сказал он неторопливо. Дверь отворилась, и на
пороге показался Михайлов.
- А-а! - протянул доктор и почему-то стал грузно подыматься навстречу.
Михайлов вошел и, не здороваясь, как был, в пальто и шляпе, сел на
первый попавшийся стул у стола. Доктор Арнольди внимательно посмотрел на
него умными заплывшими глазами и медленно опустился на свое место.
Довольно долго Михайлов сидел молча, сгорбившись и неподвижно глядя в
пол перед собою. Должно быть, он даже забыл, куда и зачем пришел. Доктор
Арнольди внимательно наблюдал за ним.
Вдруг Михайлов шевельнулся, поднял голову, встретился глазами с
доктором и криво улыбнулся ему. Было в этой улыбке что-то надломленное:
смертельно больные, примирившиеся со своей участью люди так улыбаются, не то
прося сострадания, не то извиняясь в своей беспомощности.
- Ну, что скажете? - пропыхтел толстый доктор. - Чаю хотите?
Михайлов, видимо, собирался что-то сказать, но этот неожиданно простой
вопрос спутал его. Он только рукой махнул.
- Да, - без всякого выражения сказал доктор Арнольди, - дела!
Михайлов тоскливо метнулся, но сдержался и потупился. Он несколько раз
пытался заговорить, но только судорожно открывал и закрывал рот. Должно
быть, все не те слова приходили ему в голову.
Доктору как будто стало жаль его: он приподнялся и ободряюще хотел
похлопать Михайлова по плечу, но тот отдернулся почти с отвращением. Доктор
Арнольди принял руку, пожевал губами и сел.
Михайлов продолжал совершенно неподвижно смотреть в пол. Мало-помалу
доктор начал беспокойно шевелиться и наконец пробормотал:
- Ну, что, в самом деле! Нельзя же до такой степени падать духом!
Михайлов промолчал.
- Это, конечно, ужасно, но что же делать! Сделанного не воротишь... Да,
по-моему, не так уж вы и виноваты в этом...
- Вы думаете? - глухо спросил Михайлов. Доктор отвел глаза и ничего не
ответил. Михайлов, быстро подняв голову, посмотрел на него странным, не то
любопытным, не то насмешливым, не то даже враждебным взглядом и вдруг
неожиданно и совершенно неестественно захохотал.
- Доктор, да вы, кажется, серьезно думаете, что я считаю себя злодеем и
убийцей и пришел к вам каяться и бить себя кулаками в грудь?.. Успокойтесь,
пожалуйста!.. Ничего подобного!..
Губы Михайлова странно запрыгали, и доктор искоса поглядел на них.
- Ни в чем я не раскаиваюсь, злодеем себя не считаю, и ваше... и вы...
вы не смеете... не смеете на меня так смотреть!
Михайлов вдруг вскочил, сдернул шляпу, швырнул ее куда попало. Он весь
дрожал, был бел как мел, на губах у него выступали и пропадали пузырьки
пены, он задыхался. Доктор вскинулся было в изумлении, но сейчас же понял, в
чем дело, и стал серьезен.
- Успокойтесь, успокойтесь! - сказал он внушительно, тоном врача.
Михайлов дико смотрел на него, дергая всем лицом и странно кося
глазами. Он был безобразен и жалок в эту минуту.
- Ну, сядьте, успокойтесь! - властно, но спокойно повторил доктор,
встал, взял его плечи и насильно посадил на стул.
Михайлов сразу притих и снизу, как-то очень жалко и даже как будто со
страхом, посмотрел на старого доктора.
- Доктор, пробормотал он тихо и просительно, как бы умоляя не сердиться
на нею, я так измучился!..
- Ну, да, да... это ничего!.. Это пройдет! - будто и не слушая, и не
глядя, сказал доктор. - Вот я вам лучше чаю налью... Вы, главное,
успокойтесь и возьмите себя в руки. Так нельзя!
Он методично вымыл стакан, вытер полотенцем, которое висело у нею через
плечо, как у старой экономки, налил чаю и, подвинув вместе с блюдечком
варенья поближе к Михайлову, сел опять на свое обычное место.
Михайлов блестящими глазами следил за ним. Стакан он было взял, но
сейчас же и поставил обратно.
Доктор, вы се видели? тихо, со страшным усилием спросил он, и лицо его
исказилось.
Доктор промолчал и, стащив с плеча полотенце, аккуратно принялся
складывать. Михайлов умолк и как загипнотизированный продолжал смотреть на
него.
Порой, впрочем, взгляд его становился совершенно блуждающим: он,
очевидно, никак не мог собрать воедино мыслей, стремительно несущихся в
голове, и даже, может быть, плохо соображал, что говорит.
Да, кстати, доктор... - до странности деловым тоном спросил он. - Что
она... сразу утонула?
Доктор с удивлением взглянул на него, но Михайлов уже забыл свой
нелепый вопрос и с мучительной сосредоточенностью, точно стараясь что-то
вспомнить, тер лоб рукою. Он, должно быть, вовсе и не то хотел спросить.
Доктор вспомнил, что такой точно жест после нелепого вопроса он видел у
одного сумасшедшего, и покачал головой.
- А знаете, доктор... ведь это даже хорошо, что она умерла, - опять
заговорил Михайлов, - я об этом давно думал... то есть не то, а... я,
кажется, с ума схожу!.. Даже неловко как-то!
- Пейте чай, - совершенно спокойно сказал толстый доктор и опять
подвинул к нему стакан.
Михайлов покорно взял его обеими руками, но опять поставил, даже,
кажется, и не заметив этого.
- Вы думаете, я в самом деле с ума схожу, доктор? - вдруг сознательно и
спокойно спросил он. - Нет, я серьезно говорю! Лиза в самом деле хорошо
сделала, что умерла!
Доктор молча смотрел на него.
- Да чего вы на меня так смотрите? - мгновенно раздражаясь, опять
вспыхнул Михайлов. - Я правду говорю!.. И мне ее совсем не жаль! - вскрикнул
он положительно со злобой. - Это правда, что я... но это все равно! Не в том
дело и ничего ужасного тут нет!.. Ну, хорошо... прожила бы она ещ
...Закладка в соц.сетях
