Жанр: Драма
Смерть Ланде
...г! - мелькнуло, в голове Ланде. - Негде! - сейчас же
подумал он. - Маму нельзя просить, - она не даст. Все, что я хочу, теперь
вызывает в ней только злобу и желание сделать не так. А больше не у кого. У
Шишмарева нет, наверное"...
Ланде растерянно, блуждая глазами, вернулся в комнату. Тут, глядя в
упор на лампу, он подумал:
"Пойду к отцу Павлу".
Почему у него явилось такое решение, Ланде не мог бы объяснить. В его
памяти просто выяснилась фигура старого заштатного священника, с его розовой
лысиной, добродушным старческим лицом, белой ряской и тем, как будто
ласковым и сочувственным взглядом маленьких глаз, которым он провожал его
при встрече.
И на другой же день, все еще с обвязанным лицом и закрытым глазом,
похожий на вставшего от тяжелой болезни, Ланде перешел большую, заросшую
пыльной травой площадь, отворил калитку и пошел в маленький, уютный и как
будто теплый дворик. День был серый, сухой и неподвижный; но большие,
осыпанные золотом деревья казались освещенными ярким солнцем, и во дворике
было светло, тихо и радостно. Неподвижно стояли перед окнами в крошечном
палисаднике милые, наивно пестрые цветы. Пахло яблоками, осенними листьями,
ладаном и каким-то особенным запахом тишины и покоя.
Старый попик сидел на чисто оструганном крыльце в чистой белой ряске,
весь розовый и белый.
Ланде торопливо подошел с озабоченным лицом.
- Здравствуйте, отец Павел! - заговорил он. Старый попик посмотрел на
него, точно нисколько не удивившись его приходу.
- Здравствуйте! - приветливо ответил он. - Садитесь! Чем могу служить?
Ланде так же торопливо сел на другом крыле крылечка.
- Я к вам с просьбой... - наскоро заговорил он, ибо ему казалось, что
то огромное, что наполняет его душу, всякому человеку понятно с одного слова
и надо поменьше слов. - У меня есть один товарищ... вы, вероятно, его знаете
- Семенов.
Старый попик помолчал.
- Слыхал... - неопределенно ответил он и провел маленькой сморщенной
ручкой по серебристым сухим волосам.
- Так вот... Этот Семенов теперь в чахотке... умирает... - торопился
Ланде.
- Воля Божья! - торжественно и просто сказал старый попик.
Он вздохнул и перекрестился.
- Я от него письмо получил, - говорил Ланде, доверчиво придвигая голову
к попику, - ужасное письмо!.. Видно, что он впал в последнее отчаяние, когда
в душе только ненависть и злоба... Я вам покажу это письмо!..
Ланде торопливо вытащил из кармана тужурки письмо.
Старый попик посмотрел на письмо и ничего не сказал.
- Сколько в нем страдания, одиночества, горя!.. - со скорбным
напряжением говорил Ланде. - Сколько отчаяния и неверия!.. Страшно
становится, когда читаешь это письмо... Страшно и жалко до слез! Вы
понимаете, сколько страдания должен испытать человек, умирая в полном
неверии! Нет названия этой муке!.. Вот, вы прочтите письмо!
Попик опять посмотрел на письмо, но руки не протянул.
- Я чувствую, верю, - продолжал Ланде, держа письмо в протянутой руке и
не замечая этого, - что если бы я мог поехать к нему, я много облегчил бы
ему. Я чувствую, что смогу, потому что верю в это. Он почувствует, что не
один, и этого уже достаточно... Только у меня денег нет на дорогу, -
по-детски улыбаясь, вдруг прибавил Ланде.
Он взглянул в лицо попику, и вдруг ему показалось, что добродушные
глазки его - не глазки, а только глубокие дырочки, добродушные только от
морщинок розовых и лучистых, а в глубине этих дырочек сидит кто-то
маленький, злой и острый. Он с инстинктивным испугом замолчал и растерянно
смотрел на попика.
Попик тоже молчал и смотрел на него. Было тихо, и за спиной попика
беззвучно кружился золотой лист, опускаясь на землю.
- Да вот, вы прочтите письмо! - торопливо пробормотал Ланде и протянул
к самым коленям попика сложенную бумагу.
Старый попик вздохнул, погладил волосы и бородку и взял письмо.
Читал он его долго, спокойно, как будто читал мирное и сладкое житие
преподобного. Потом опять вздохнул, сложил письмо и отдал Ланде.
- Вот видите! - оживленно показывая рукой, сказал Ланде, взял письмо и
положил на крыльцо.
- Вы письмецо уберите, - тут у меня этой погани не годится! - тихо, но
властно сказал попик.
Ланде не понял его слов, но письмо взял и положил в карман.
- Вот я и хотел денег попросить у вас... Вы видите, необходимо ехать
кому-нибудь, - серьезно и просто сказал он.
Старый попик вздохнул.
- Да-с, очень может быть. Только денег я не дам, - уж вы простите... И
есть, послушайте серьезно, да не дам.
Точно холодная тяжесть ударила Ланде по голове. Он вскочил в отчаянии.
- Почему? Вы же читали сами!
Старый попик тоже встал.
- А потому, послушайте серьезно, - ответил он, - что Семенова этого я
давно и хорошо знаю. Безбожный и зловредный человек, послушайте серьезно,
неверующий, отступник. И послушайте серьезно, и вам не советую.
Ланде широко раскрыл глаза.
- Значит, отступиться от него? Оставить его умирать в отчаянии?..
- По деяниям достойная смерть! - сказал старый попик, заложив руки за
спину, и опять из-за розовой маски выглянуло что-то жесткое и злое.
- Побойтесь Бога! - вскликнул Ланде. - Что вы говорите, батюшка!
- Не вам меня учить, послушайте серьезно! - возразил попик.
- Да ведь вы служитель Церкви... Христовой Церкви!
- Господин Семенов сам давно отступился от Церкви, и не Церкви за ним
бегать, послушайте серьезно! - сказал старый попик.
Ланде с молчаливым отчаянием смотрел на него. Старый попик стоял,
спокойно заложив руки за спину. В его маленьких глазах что-то играло и как
будто веселилось.
- Так, ведь... не могу же я ехать без денег... - машинально пробормотал
Ланде.
- А вы зайчиком... - вдруг сказал старый попик. - А то и пешечком
пойдите!
Ланде с удивлением посмотрел на него, но лицо попика было как будто
серьезно.
- Да ведь это очень далеко! - проговорил он.
Старый попик вздохнул.
- Далеко. Что ж, послушайте серьезно, по вашему понятию дело это
великое... Вот вы и потрудитесь...
И стало вдруг Ланде холодно возле этого розового, седенького,
беленького старика-попика. Он машинально повернулся и пошел к калитке.
- Но тут надо скорее... Он может умереть, пока я дойду... - остановился
он.
Старый попик ответил ехидно, с нескрываемой уже насмешкой:
- Если Господу будет угодно, то застанете вы его в живых...
Ланде помолчал. Как белое облако в золотом фоне стоял попик посреди
чистою мирного дворика.
- Ну, что ж, - сказал Ланде, - придется идти. Я пойду, если не достану
денег, - не в том дело... Как вам будет стыдно потом! - скорбно и
торжественно прибавил он.
И поднял попик сухенькую ручку.
- Идите, послушайте серьезно, идите отсюда!
- Батюшка, я не хотел вас обидеть! - вскрикнул Ланде.
- Идите, идите!
И было что-то такое холодное и непреклонное в его тихом ясном голосе,
что Ланде ничего больше не сказал, опустил голову и вышел.
Слышно было, как старый попик подошел к калитке и наложил крюк.
Вечером Ланде сказал об этом матери. Она посмотрела на него с
ненавистью дикой на старом добром лице и шипящим голосом сказала:
- Опять фокусы!.. Господи, да когда же это кончится, наконец!
Она встала и ушла от него с холодной и тупой злобой в душе, хлопнув
дверью.
Ланде печально посмотрел ей вслед, взял фуражку и пошел к Шишмареву.
Маленький студент сидел один в маленькой комнате и пил чай за маленьким
самоваром. Большая раскрытая книга лежала перед ним.
Увидев Ланде, он как-то нескладно встал и протянул руку.
- А, это ты... Здравствуй! Садись! Хочешь чаю? - резко, как будто не
проговорил, а прокричал он.
- Нет, - сказал Ланде, - я пил чай... Получил письмо от Семенова.
- А!.. Что же он пишет?
- Ты сам прочти, - я этого не могу пересказать... - ответил Ланде.
Маленький студент долго и внимательно читал письмо.
- Да, бедняга! - вздохнул он, кончив, и, заложив обе руки в коротких
рукавах тужурки между колен, потер их, точно ему стало холодно.
- Я хочу ехать к нему! - сказал Ланде.
- Зачем? - серьезно и внимательно спросил Шишмарев.
Его резкий голос произвел почему-то на Ланде такое впечатление, как
будто он запустил ему куда-то в душу тонкий и твердый ножик.
- Что ж ты там можешь сделать? - повторил вопрос Шишмарев, пока Ланде
собрался отвечать.
- Я не знаю, что я могу сделать... - ответил Ланде. - Я только
чувствую, что надо ехать.
Шишмарев уже давно стал чуждаться Ланде: кротость его казалась
маленькому студенту бессилием, неспособностью к борьбе. Иногда он чувствовал
за этой кротостью что-то, что смутно его поражало: но он сторонился от этого
и смотрел намеренно равнодушными глазами, как смотрел маленький студент на
все, чего не понимал просто и ясно его резкий и жесткий ум.
Серьезным взглядом он посмотрел в лицо Ланде, еще глубже засунул между
коленями широкие кисти рук и возразил.
- Не знаю... Ты так подчеркиваешь это "чувствую", точно здесь что-то
мистическое... Что касается меня, то мне кажется, что своим приездом ты
ровно ничему не поможешь. И сам измучишься, и его измучишь... Оставь
лучше... зачем?
- Вот ты говоришь - зачем?.. - задумчиво ответил Ланде. - В этом
вопросе уже заложена мысль, которая губит человека... Не надо спрашивать.
Надо делать то, что чувствуешь. Это выше нас; прикладывая свою мерку, мы
только убиваем душу...
Шишмарев резко пожал плечами, не вынимая рук.
- Какую там душу?.. - досадливо возразил он. - Оставь, пожалуйста...
Должен же быть какой-нибудь критерий поступков... Раз ты хочешь ехать, то
должен же ты себе уяснить, какая польза будет от этого.
Ланде печально вздохнул.
- Я не знаю... может, и никакой пользы не будет... - грустно проговорил
он.
Шишмарев удивленно поднял брови.
- Так для чего же?
От его резкого голоса лампа как будто вздрагивала.
- Для чего? Для той правды, которую я чувствую и которая зовет меня! -
глубоким грудным звуком сказал Ланде.
- Опять эта правда!.. Может, скажешь, высшая правда! - с иронией
спросил Шишмарев.
- Конечно, высшая, потому что выше уж ничего нет! - серьезно ответил
Ланде.
Шишмарев не пожал, а рванул плечами.
- Высшая правда - одна, та, которую дает разум, мысль! - крикнул он. -
У нас нет ничего, кроме добытого мыслью понимания!
Ланде всплеснул руками.
- Что ты говоришь! Какое убожество, какая бедность жизни была бы, если
это так!
Шишмарев вскочил и размахнул руками, отчего чуть не до ушей поднялись
его узкие плечи.
- Как, убожество? По-моему, убожество это тешить себя сказками, заранее
ставить пределы своей мысли!
- Она сама знает свои пределы... тихо возразил Ланде.
- Никаких пределов она не знает! - резко кричал Шишмарев. - Горизонты
мысли беспредельны! Из того, что сейчас мы не знаем всего, вовсе не значит,
что мы так никогда и не узнаем. Мысль так же беспредельна, как весь мир! как
возможность!.. Как расширяется теория возможности, так расширяется и
мысль... бесконечно!
- В пустоту? - мучительно спросил Ланде, широко открыв глаза.
- Да, в пустоту! - горячо и резко, еще резче, чем прежде, ответил
Шишмарев.
- Но ведь это ужас!
- Ну и пусть ужас... Я сам знаю, что куда легче убаюкивать себя золотой
мечтой о единой всеобъединяющей душе мира и тому подобное! Но, что касается
меня, я предпочту пустоту той правде, которая только потому и правда, что с
ней легко и приятно жить. Ххм!.. - Он замолчал и весь дергался от
возбуждения, глубоко засунув красные кисти рук в карманы тужурки и перебирая
там пальцами быстро и беспокойно.
- Я не стану с тобой спорить, - просто сказал Ланде, - и потому, что ты
умнее меня, и потому, что об этом не надо спорить; но только именно потому,
что я чувствую всю бесконечную громадность внутренней силы человеческой,
человеческой мысли, я не могу поверить, чтобы она исходила из абсолютной
пустоты и уходила в нее же, как бессмысленный болотный огонь, возникший из
грязи!.. Слишком светло она горит, слишком сильно разгорается, охватывает
весь мир, освещает, согревает!.. Нет, я чувствую правду... Я все-таки поеду
к Семенову, Леня!
- Это дело другое... - сдержанно ответил Шишмарев. - Если хочешь, если
тебе жаль его, так поезжай... Дело твое!
Он сел за стол и стал помешивать ложечкой, тихо звеня в полупустом
стакане. Плечи его все еще вздрагивали от возбуждения.
- Я поеду, только денег у меня нет.
- Ну, и у меня, брат, нет! - извиняющимся тоном ответил Шишмарев,
виновато разводя руками.
Ланде хрустнул пальцами.
- Ах, Господи... что же мне делать?
Шишмарев опять развел руками.
- Подожди! Может, как-нибудь устроится...
- Нет, - махнул рукой Ланде, - здесь не время ждать... Пойду...
Шишмарев быстро поднял голову, смешливое удивление расширило его рот.
- Пойдешь? То есть как пойдешь? пешком?
- Пешком, конечно... Где-нибудь подвезут... - просто ответил Ланде.
Шишмарев пристально, расширив рот, смотрел на него, потом вдруг
сделался серьезен.
- Слушай, Ланде... есть же границы всяким чудачествам! - пожав плечами,
вразумительно сказал он.
- Это не чудачество. Мне не на что ехать, я и пойду. Ходят же богомолки
за тысячи верст...
- Богомолки... - спутался на мгновение Шишмарев. - Так то, во-первых,
богомолки, а во-вторых, не осенью... Ты не дойдешь просто!
- Может быть, и дойду.
Раздражение опять начало овладевать Шишмаревым.
- Богомолки ходят ради веры... которая у них одна в...
- И я иду ради своей веры, - улыбнулся Ланде.
- Да... Ну... Но ведь должен же ты сообразоваться хоть с
обстоятельствами!
- Это так легко определять жизнь свою по обстоятельствам! - с нежной
укоризной сказал Ланде, улыбаясь светлыми глазами. - Так можно совсем
перестать верить себе и начать во всем уже верить обстоятельствам... Нет,
пусть уж так: чувствую я, что надо идти, ну, и пойду... Как-нибудь...
- Да пойми ты, наконец, что прежде всего ты этим фактически ничего не
изменишь!
- Мы этого не знаем! - строго ответил Ланде. - Это только кажется
так...
Шишмарев бессильно помолчал.
- Это глупо, - ты не дойдешь, ничего не поправишь!.. Это глупо и
невозможно.
- Нет уж, - вздохнул Ланде, задумчиво глядя на него, - я знаю, что тебе
кажется это глупым, невозможным, нелепым, но... только я все-таки пойду...
Не удерживай меня, голубчик, не надо этого!
Шишмарев со странным чувством пожал плечами.
- Черт знает, что такое! - пробормотал он и наклонился к стакану. Они
молчали.
- Ну, я ухожу, - прощай пока! - сказал Ланде, вставая.
- Посиди!
- Нет, голубчик... приготовить кое-что надо...
Он тепло пожал руку Шишмареву. И вдруг маленький студент почувствовал
смутную грусть.
- Так и пойдешь? - усиливаясь смеяться, но дрогнувшим голосом спросил
он.
Ланде был выше его на голову и любовно смотрел на него сверху.
- Пойду! - кивнул он головой.
Шишмарев хотел что-то сказать, но странное чувство сдавило ему горло и
он только слабо пожал плечами.
Они стояли уже в темной передней, в которую падал только узкий свет из
двери, когда Ланде вспомнил о Ткачеве.
- Помнишь ты того человека, из-за которого меня Молочаев побил? -
спросил он. - Как-то он приходил ко мне...
Ланде рассказал о своем разговоре с Ткачевым. Рассказал он просто и
коротко, но что-то громадное, подавляющее стало медленно вставать в мозгу
Шишмарева. Грандиозная фантазия властно захватила его и, странным образом
воплощаясь в темной фигуре Ланде, стоявшего перед ним, очаровала маленького
студента новым захватывающим чувством. Он порывисто схватил Ланде за рукав и
резко крикнул:
- А ведь это громадно! Что ж ты?
- Да, - сказал Ланде, - мне было ужасно больно разрушать его мечту...
Несчастный он... С такой бурей в душе никогда нельзя успокоиться...
- Значит, ты отказал? - с каким-то испугом спросил Шишмарев.
Ланде улыбнулся.
- Разве я мог согласиться быть пророком, не будучи им?..
Шишмарев вдруг опомнился, потер руки и смутно проговорил:
- Ну да...
Он проводил Ланде на крыльцо.
Было темно и уныло.
- Прощай! - сказал Ланде, удаляясь в темноту.
- Прощай! - сказал Шишмарев.
Он долго стоял на крыльце, потом вернулся в комнату и сел за стол.
Лампа горела ярко, но ее узкий свет тупо и вяло ложился вокруг. Углы комнаты
были уже в сумраке. Шишмарев подвинул к себе книгу, но буквы резали глаза,
не врезываясь в мозг. Странное волнение овладело им. Он то вставал, то
садился, точно что-то громадное вошло в него и томило его. Все мысли и
чувства его были полны Ланде. Было трудно думать о нем, мысли прыгали и
путались, сменяя одна другую. Голос Ланде, слабый и мягкий, стоял в ушах, и
неясный образ как будто стоял возле и в нем, туманный и огромный.
Шишмарев вдруг пожал плечами и неестественно резко засмеялся, хотя
никогда прежде не смеялся один. Смех остро зазвенел у него самого в ушах.
- Черт знает, что такое! - хрипло проговорил он.
Было такое чувство, точно по душе его, жестко упорной, прошла вдруг
какая-то глубокая огненная борозда, конец которой терялся впереди, в
бесконечной дали будущей жизни.
Ночью, в начале осени, когда воздух был уже редок и холоден, Ланде тихо
вышел из дома, одетый в черный старый, купленный у монаха подрясник и с
мешком за спиной.
"Так легче и проще будет идти"... думал он.
Тихо и пусто было во всем городе. На небе была непроглядная пелена
бледных туч. Не было луны, не было звезд. Медленно уходили назад темные дома
с запертыми слепыми окнами и холодные деревья, облепленные черной тьмой.
Скоро Ланде вышел в поле. Ветер рванул полы его подрясника и зашумел в ушах
протяжно и уныло. Пусто, широко и холодно раскинулось вокруг бесконечное
поле. Тучи шли, казалось, еще дальше, еще выше. На темных буграх уныло
качалась сухая трава. В душу Ланде вошло необъятное чувство простора и
вместе с ним вошло и отчетливое сознание, что ему не дойти. Но вошло оно без
сомнения, без тоски и отчаяния, напротив, ему стало легко и свободно, как
будто именно этим он стал на прямой путь, наконец, уже прямо ведущий к цели,
и сердце его сладко сжалось, точно в предчувствии светлой радости.
Но это было только сознание, а не мысль. В мысли его стоял только образ
больного, страдающего человека, к которому он шел, и он не думал, что с ним
самим будет впереди, как не чувствовал жалости и печали о том, что оставлял.
В сердце его было светло, и оттого везде было светло. Легкими, быстрыми
шагами, точно упругая земля сама отталкивала его ноги, шел он вперед по
широкой мягкой дороге, радостно и удивленно оглядываясь кругом и радостно
прислушиваясь ко всякому звуку степи, приносимому уныло шумящим вдоль дороги
одиноким ветром.
Настало утро, потом день, опять ночь и опять утро. Пять дней он шел
деревнями и ночевал у мужиков, смотревших на него недоверчиво и угрюмо и
неохотно пускавших его к себе. С ним мало кто говорил, потому что мало кто
его понимал, хотя он просто и легко заговаривал со всеми. Старухи, подперев
высохшие щеки рукою, спрашивали, откуда он идет и не от Серафима ли; а
мужики только косились и отмалчивались. На пятый день огромный черный мужик,
с черной, точно вырубленной топором бородой и злыми глазами, сказал ему
угрюмо:
- Проходи, проходи, а то и к уряднику недолго... Много вас тут шляется!
И было в этом что-то такое недружелюбное, непонимающее, чужое, что
Ланде стало страшно и жалко. Широко раскрытыми глазами он всматривался в
деревню, и она проходила мимо, такая же обособленная, непонятная и убогая и
богатая жизнью, как те огромные, пестрые стада, которые медленно
поворачивали к нему рогатые могучие головы и провожали его таинственными
большими глазами, когда он проходил мимо. С любовью и умилением смотрел
Ланде на этих людей, похожих на волов, и на этих волов, похожих на каких-то
странных людей, и чувствовал себя еще далеким, еще ненужным и непонятным им.
Было грустно и мечтательно хотелось заглянуть куда-то вдаль. Но взор был туп
и бессилен, и было тяжело. Только когда в поле было совсем пусто и солнце на
всем необъятном просторе светило, казалось, для него одного, Ланде было
совсем весело, хорошо и легко. Но это было редко, потому что по всем
направлениям в бесчетном количестве, как муравьи, копошились люди.
И когда ему указали ближайшую дорогу через лес, и лес выступил перед
Ланде зубчатой стеной, и он вошел в его торжественную и тихую зелень, - ему
стало радостно, и в первый раз в жизни он почувствовал облегчение, оттого
что не было здесь нигде озабоченного, затаенного, непонятного человеческого
лица.
Целый день он шел по чуть намеченным, заросшим лесным колеям, и целый
день вокруг него стояли только высокие, задумчивые деревья и во все стороны
углублялась их прозрачная зеленая глубина. Беззвучные птицы неслышно
перепархивали вокруг него, как будто притворяясь, что не замечают человека.
Где-то трещали ветки, точно по лесу шел кто-то - не человек.
Потом лес стал редеть, потянуло сыростью и еще непонятной, но ясно
ощутимой силой, что-то заблестело между деревьями. Это была большая,
глубокая, многоводная река. Только у самых берегов росла зеленая осока,
таинственно раскачивающаяся над глубиной узкими, как зеленые острые сабли,
листьями; а огромная масса воды, полной и свободной, медленно и гладко
текла, чистая и широкая. На той стороне стоял сплошной стеной такой же
темно-зеленый лес и сзади надвигались молчаливые деревья, вытягивая к реке
узловатые ветви, точно колдуя над темной глубиной.
Было пусто, и долго было пусто, и Ланде задумчиво сидел на берегу.
Потом вдоль берега неслышно заскользил челнок, такой же зеленоватый, сырой и
дикий, как стволы деревьев, а в нем стоял на коленях мокрый и тоже зеленый
корявый мужик. Он не нарушал покоя реки и леса, а сливался с ним, так что
глаз, не останавливаясь, скользил по нем, как и по осоке, и по воде, и по
небу.
- Дедушка! - крикнул Ланде, вставая на берегу. На той стороне, в лесу,
кто-то прокричал тоненьким, странным, гулким голоском:
- У... а-а! - и смолк где-то страшно далеко, точно подхватил резкие
звуки и быстро унес их в глубину леса.
Мужик положил весло на колени поперек челнока, и челнок долго скользил
сам, оставляя за собой узкую серебристую ниточку, звеневшую, как стеклянная.
- Ась! - отозвался мужик.
- А-а!.. - акнул в лесу подкравшийся и опять торопливо убежал в чащу...
Потом мужик долго греб через реку, а Ланде сидел на носу челнока,
длинной черной полоской отражаясь в воде.
- Далече ли идешь? - спрашивал мужик глуховатым лесным голосом.
- Далеко, - охотно ответил Ланде. Мужик посмотрел на него маленькими
быстрыми лесными глазками.
- Так... - сказал он, перестал грести и смотрел в воду.
- Сказывают, в Сибири много вольготнее... - заговорил он неожиданно,
как будто то, что сказал Ланде, было в связи с его долгой, упорной думой. -
Так-то вот, ходит народ искать, где лучше... Оно точно, податься некуда, а
только ни к чему это... Правды искать идут, а правды-то нигде нет... Все
одно, здесь ли, там ли, а только ты себе живешь, вот как я, к примеру, в
лесу... думаешь, окромя Бога над тобой никого нет... Все от Бога, и ты сам к
Богу, помощи больше никто не подаст; ан нет, придет незнамо кто, незнамом
зачем и берет... Народ темный, не зна, может, и надо так, кто его знат!..
Думка-то есть да кто ее скажет!.. Так-то вот, век спину гнешь, напираешь,
глядишь, только-только вздохнул, Бога вспомнил, раз! - и нет ничего!.. А
опосля того в кабак, потому невозможно... Правды нет, милый человек, нет...
А тут, там ли, все едино, земля везде одна!.. - говорил мужик убитым,
монотонным голосом с той скрытой страстью, которая без крика кричит об
исстрадавшейся вконец душе.
- Правда в самом человеке, - скорбно сказал Ланде, - а не в земле. Надо
любить и жалеть прежде всего друг друга, а остальное потом все будет!
Мужик мрачно усмехнулся.
- Знаем мы, милый человек, что будет! - как будто не придавая этому
значения, как неизбежному, как тому, что завтра непременно будет день,
сказал он. - А теперь как жить, вот ты что скажи!.. Любить, говоришь... Где
уж тут любить, когда иной раз за корку хлеба, скажем, глотку бы перервал!..
Вот.
Мужик помолчал и с затаенной ненавистью прибавил:
- Господам-то оно хорошо говорить... Господам да попам!.. Нет, ты вот
тут правду-то поищи! - злобно проговорил он и вместе с веслом ткнул к Ланде
свою корявую, мозолистую, сплошь изъеденную рыбьей солью руку.
- Так-то... другим голосом, тихим и печальным, помолчав, заговорил он.
- Богу-то видней, куда дело идет!.. Тем и живем, а то б... Нету на свете
правды, а может, в том-то и дело все: Богу-то правда нужней сытости; затем
люди и муку принимают, что через нее правда на земле идет!.. Так ли, милый
человек?
- Так, так!.. - радостно ответил Ланде, кивая головой. - Все, что на
свете есть, и науки все, и дела все, и мысли все, - все двигается
страданием... Не будь муки, остановилось бы все и душа бы умерла!
Челнок ткнулся о берег. Ланде медленно и нерешительно вылез наверх.
Мужик остался внизу. С минуту они молча смотрели друг на друга. Что-то
крепкое и сильное протянулось между ними, и были в эту минуту они и близки,
и далеки друг другу, как два конца туго натянутого каната; чувствовалось
жгучее и властное желание что-то сказать, что-то важное, соединяющее; но
ничего нельзя было выразить, потому что не было слов, одинаково сильных и
одинаково понятных для обоих, мужика и Ланде.
- Прощай, дед! - грустно сказал Ланде.
Мужик угрюмо пробормотал что-то непонятное, оттолкнулся
Закладка в соц.сетях
