Жанр: Драма
Смерть Ланде
...ушла, а Марья Николаевна осталась одна.
Соня остановилась в темном коридоре. Ее никто не гнал, но ей хотелось
муки и умиления и потому она прижала руки к груди и тихо одними губами
прошептала:
- Пусть она, пусть... я уйду! - И что-то торжествующе и
сладко-мучительное оборвалось в ее сердце.
В комнате было полутемно и как-то глухо. Лампа тускло освещала ровный
круг, и Марье Николаевне он казался почему-то магическим. Она сидела, сложив
руки на коленях и опустив голову. Сидела неподвижно, но в этой неподвижности
клубился целый ураган тяжелых и нестройных мыслей. Она думала о том, что
теперь все кончено: весь город завтра узнает, что она всю ночь просидела
здесь, и тогда будет что-то ужасное, холодное и грязное. Ей долго было
только страшно и стыдно, но потом все ярче и торжественнее стала
определяться мысль, согревающая душу: отныне, наконец, она навсегда связана
с Ланде, с милым Ланде, лучшим из всех людей, которых она знала. Она будет
такою же чужой всем, как и он, но ему будет принадлежать всем телом и всею
душою своею, и жизнь новая, прекрасная, полная страдания и радости,
опустится на них светлым облаком. И мысль эта была так тепла, так просто и
властно выводила ее из тяжелого хаоса, что сердце задрожало в ней любовью и
счастьем.
Марья Николаевна повернулась к Ланде и долго с теплыми слезами на
прекрасных лучистых глазах смотрела на него.
Ланде лежал, как его заставили, на кровати, бледный, худой, с длинными
белыми руками, вытянутыми поверх одеяла. Свет лампы не доходил до него, и
вокруг кровати стоял прозрачный сумрак, в котором лицо Ланде казалось
светлым и красивым. Разбитая обезображенная щека была в тени.
И вдруг, повинуясь какой-то неодолимой силе, тянущей душу и тело в
жаркой тоске, Марья Николаевна медленно опустилась перед кроватью на колени,
наклонилась над ним, тихо положила свою красивую черную голову ему на грудь
и закрыла заблестевшие темным огнем глаза.
"Вот оно!" - почему-то подумала она, и показалось ей, что вся прежняя
половина ее жизни, пустая и бессмысленная, сразу, словно высохший лист,
отвалилась от нее. Все поплыло вокруг нее в светлом облаке, и слезы градом
покатились по нежной пухлой щеке.
Сердце Ланде билось где-то близко, слабо и глухо. Она слышала
незнакомый странный запах его тела и чувствовала костлявую твердую грудь.
Ланде открыл глаза и как будто не удивился. Он тихо и осторожно взял ее
за маленький, выпуклый и мягкий подбородок и поднял ее голову к себе. Она
уже не плакала, слезы сразу высохли на блестящих глазах, и она счастливо и
смущенно смотрела на него в ожидании того, что он сделает с ней. Еще немного
потянулась она, и мягкие горячие губы прижались к губам Ланде. Ланде ласково
и нежно поцеловал ее, как ребенка.
Девушка чувствовала, как внутри ее загорается что-то огненное, сильное,
безграничное. Это новое, но уже как будто знакомое и приятное чувство
наполнило ее давно ждущее, горящее от силы тело. Она закрыла глаза и сначала
робко, точно узнавая что-то, а потом все крепче и длиннее, вся в наслаждении
и томлении стала целовать его. Мягкое упругое тело ее вздрагивало и жалось к
нему покорно и требовательно.
Вдруг она быстро открыла глаза, потускневшие, вопросительные, и
пристально взглянула в глаза Ланде. У него было холодное, испуганное,
уничтоженное лицо, казавшееся теперь безобразным.
- Не... не надо... так! - растерянно улыбаясь бессильной улыбкой,
проговорил он.
Сознание непоправимой омерзительной ошибки острым светом вошло в мозг
девушки. С секунду она смотрела на Ланде пристальными, полными стыда и
отчаяния глазами, и яркая резкая краска быстро стала заливать ее лицо. Щеки,
лоб, шея ее вспыхнули, и, казалось, нег конца красному огню стыда и обиды.
Она глухо охнула, откинулась назад и порывисто встала, закрывшись руками.
Ланде растерянно поднялся на кровати.
- Марья Николаевна, разве это... непременно нужно?.. Я люблю вас...
только не так! Зачем это? - жалко и мучительно бормотал он, простирая к ней
дрожащие руки.
Девушка отступила от них к столу и тяжело села на стул, не опуская рук.
Потом она стала биться, как подстреленная птица, то хотела встать и уйти, то
опять садилась, бессмысленно улыбаясь; и глаза ее то с отчаянием и стыдом,
то с каким-то внутренним недоумением, то виновато, то с ненавистью скользили
по Ланде.
- Ничего... Это так... Ошибка... я пошут... не знаю... - старалась
говорить она, чувствуя, как все дальше и дальше отодвигается от него в
пустоту одинокого стыда и холодной ненависти.
Соня тихо вошла на шум и остановилась на пороге, глядя большими
суровыми глазами.
- Маня, что с тобой? - строго, как будто предостерегая, спросила она.
- Ничего, ничего, Соне-чка! - обрываясь, выговорила девушка. - Я
ухожу... мне пора...
Путаясь в юбке и неловко стукнувшись плечом о дверь, она вышла из
комнаты и как призрак побежала по пустым, холодным улицам, сквозь ветер и
тьму. Соня, выпустив ее, осторожно заперла дверь и подошла к Ланде.
- Соня, милая... как я виноват! Что мне теперь делать? Как я не
предусмотрел этого! - говорил Ланде, хватая ее за руки.
Соня крепко сжала зубы, так что на ее прозрачном личике жестко
выдвинулись тоненькие скулы, и чувство недоброй радости засветилось в ее
глазах.
- Вы ни в чем не виноваты! - твердо и решительно проговорила она и со
злым торжеством прибавила: - Они все твари, звери... и она такая же тварь!
Ланде с отчаянием всплеснул руками.
- Я их всех ненавижу! - мстительно прищурив глаза, сказала Соня. -
Какие они все пошлые, грязные... как собаки!..
Ланде, широко раскрыв глаза и рот, с нескрываемым страхом смотрел на
нее, и ему казалось, что это не Соня, а какой-то маленький злобный дух.
Скандал на бульваре взмыл слюнявую, грязную и липкую, как болотный дух,
волну возбужденной сплетни. Имя Марьи Николаевны трепалось по всему городу в
связи с именем Ланде, и куда бы она ни приходила, ее встречали с острым
любопытством и худо затаенным радостным презрением. Загнанная, потерявшаяся
девушка металась из стороны в сторону, бессильно стараясь победить что-то
грязное и холодное, невидимо окружавшее ее. Иногда наступало молчаливое
отчаяние, ей казалось, что вся жизнь пропала, и тогда в наступившей тишине,
вырастая, как огненный цветок, из стыда, отчаяния и чувственной обиды, в ней
подымалась жгучая ненависть к Ланде.
Но когда он в первый раз пришел к ней, все-таки в душе ее шевельнулась
смутная надежда на то, что все еще изменится, пройдет, как гадкий сон, и
тогда снова будет так хорошо, светло и радостно как прежде.
Ланде вошел тихо; голова у него через щеку и глаз была повязана толстым
белым бинтом и казалась уродливо громадной, как исполинский белый одуванчик,
покачивающийся на тоненьком шатком стебельке.
- Здравствуйте!.. - тихо сказал он.
Марья Николаевна растерянно встала и, не здороваясь, перебирала
дрожащими пальцами по краю стола. Было в ней что-то прекрасное, беспомощное
и жалкое.
- Я пришел сказать вам... - начал Ланде, подходя и беря ее за руку.
Рука задрожала, и девушка подняла на него большие влажные глаза.
- Я пришел... - повторил Ланде. - Если бы вы знали, как я люблю вас,
Марья Николаевна!.. - с неожиданным напряжением вскрикнул он. - Вы мне
кажетесь такой светлой, такой прекрасной, такой святой, как ангел!..
Глаза девушки трогательно просветлели, нежные выпуклые губы чуть-чуть
вздрогнули в попытке несмелой улыбки. Сердце глухо и радостно стало биться в
груди.
Ланде было трудно говорить, он тяжело передохнул и сжал пальцы.
- Только я не могу быть вашим мужем... - вдруг упавшим голосом докончил
он.
Марья Николаевна так вздрогнула, как будто что-то тяжелое ударило ее по
лицу. Нарождавшаяся радость и надежда вдруг упали в какую-то бездну, а из
нее выросло с быстротой молнии сознание омерзительно грубой, смертельной
обиды.
- Что это... насмешка? - звонким и в то же время зловеще тихим голосом
проговорила она, вся выпрямляясь, как змея, которой наступили на хвост.
Холод и горе обняли Ланде; с печальной укоризной он посмотрел ей в
глаза.
- Вы же знаете, что нет... Никогда я ни над кем не смеялся, а тем более
над вами... Зачем же так говорить?.. Я сказал то, что чувствую: я вас люблю,
только не так... Я ведь никогда не любил женщину так... Я не знаю, может
быть, я урод... Но неужели нет другой любви... и непременно надо это?.. Я не
могу... Поймите меня!..
Ланде путался в бессвязных нелепых словах, напрасно стараясь облечь в
них горячее чувство мучительной жалости и горя, но Марья Николаевна уже не
понимала его: между ним и ею как бы захлопнулась тяжелая дверь, сквозь
которую слова пролетали искаженные, утратившие свой смысл и приобретавшие
особое, оскорбительное, злое значение. Стыд и ненависть к нему встали в ней
с потрясающей силой. У нее на минуту замерло сердце и закружилась голова.
Слов она не слышала, в ушах стоял какой-то гул, и белый шар на тоненьком
стебельке кошмарным безобразным комком лез ей в глаза.
- Я и не прошу вас... Уйдите!.. - сквозь стиснутые от внутренней боли
зубы проговорила она.
Ланде машинально держал ее за руку, и это было ей уже противно.
Бессвязные слова прыгали на его дрожащих губах, и он вкладывал в них всю
душу, полную страдания и любви; но девушка с неестественным выражением тупой
злобы и омерзения, закусив нижнюю губу, молча вырвала руку.
- Оставьте... меня! - повторила она не своим голосом.
Ланде машинально тянул ее руку к себе и вниз, и глазами, полными муки,
старался заглянуть ей в душу. Она, как глухая, не отвечала ему, не смотрела
на него. То светлое чувство, которое Ланде возбуждал в ней и которое
пробудило требовательную жадную любовь, теперь обратилось в слепую
ненависть, и чем больше старался Ланде победить ее, тем больше обострялась
она. Огромное напряжение его бессильно ударялось и скользило по этой
ненависти, не проникая в душу, как обнаженное кровавое сердце, брошенное с
размаха на твердый холодный лед.
- Милая, поймите меня... Ведь есть же другая любовь... есть? - сжимая
ей пальцы, говорил Ланде.
- Да пустите же! - с дикой тупой болью проговорила она. - Мне же
больно.
Ланде опомнился и выпустил ее руку.
- Простите меня, - я не хотел... - пробормотал он упавшим голосом.
Девушка взглянула на него искоса с узким и злым презрением. С
неестественным спокойствием она поправила волосы, роняя шпильки на пол, и
вдруг пошла мимо него вон из комнаты, неприступно холодная и враждебная.
Вокруг Ланде стало пусто и темно, и как будто даже холодно. В окна
вливались синие мертвые сумерки и наполняли комнату. В наступившей тишине,
казалось, еще горели обрывки напряженного горячего шепота.
- Марья Николаевна! - тихо позвал Ланде, и одинокий голос его разбудил
в темном углу что-то насмешливо гулкое.
Дверь тихо скрипнула, и вошла девчонка, держа перед собой сложенную
бумажку. У нее были круглые глупые глаза, и смотрела она на Ланде с испугом,
как зверек.
Ланде машинально взял записку и прочел: "Ради Бога, оставьте меня!
Может, я дурная, гадкая, но вы меня мучите. Я не могу, я вас ненавижу, вы
мне противны... как гадина!" - было прописано криво и неестественно
надавленным почерком.
"Надо оставить ее"... - смутно и уныло промелькнуло в голове Ланде.
- Хорошо, скажи барышне, что я больше не приду... - твердо и ласково
сказал он, взял фуражку и ушел. В нем было чувство бесконечного бессилия,
как у человека, ставшего перед стеной.
"Надо уйти, уехать... куда-нибудь, чтобы не доставлять ей лишних
страданий", - думал Ланде.
- Было уже совсем темно, когда его окликнул Ткачев. Черный и худой, он
подошел откуда-то из сумрака.
- Иван Ферапонтович, - глухо проговорил он, - Бога для... поговорить...
Я вас третий день выглядываю.
Ланде с радостью остановился.
- Здравствуйте, милый! Да отчего же вы ко мне не пришли?.. Я так рад бы
вам был...
Ткачев застенчиво ухмыльнулся, пожимая его руку жесткими пальцами.
- Я, может, и пришел бы... Да у вас там люди... а мне промеж себя
поговорить... - пробормотал он.
- Ах, как я рад, Ткачев, что вы, наконец, пришли! - весь волнуясь,
говорил Ланде, крепко пожимая ему руки. - Может быть, пойдем ко мне? Будем
пить чай. Я вам все про себя расскажу... Мне не с кем теперь поговорить... а
многое надо высказать... Вот и сейчас... Пойдемте, милый!
- Что ж, пойдемте! - тихо согласился Ткачев.
Было уже недалеко, и они дошли молча. Ланде зажег лампу, принес чаю,
сел против Ткачева и любовно посмотрел ему в глаза.
- Если бы вы знали, Ткачев, какую вы мне радость своим приходом
доставили!.. - сказал он, ясно улыбаясь.
- Я давно хотел прийти... еще с того... как в лесу... - застенчиво и
кося в сторону, ответил Ткачев.
- Да, да!.. - радостно отозвался Ланде.
- А как этот вас ударил, так у меня все и осветилось!.. Тут я и
понял... что правда не на моей стороне, а на вашей. Нету, Иван Ферапонтович,
другого человека, как вы! - с внезапным порывом сказал он и даже привстал.
Ланде радостно смеялся.
- Как вы это хорошо сказали, Ткачев! Ткачев напряженно вздохнул, как
будто приготовляясь поднять огромную тяжесть.
- Я так полагаю, Иван Ферапонтович, что... не могу я этого высказать...
- Говорите, Ткачев! - Вы теперь все хорошо скажете! - успокоительно
погладил его по руке Ланде. - Говорите и чай пейте...
- Я скажу... я ведь затем и пришел... Вы слушайте, Иван Ферапонтович!..
- Я слушаю...
- Все, что я вам тогда в остроге наговорил, все это так, от отчаяния!
Столько я страдал, столько зла и несправедливости и подлости видел, что в
человеке изверился... Думал, что уж так и будет!.. Сволочь человек, и
конец!.. Куда ни посмотрю, - одни звери кругом!.. Такое меня отчаяние, такая
злоба взяли, что я и передать вам не могу... Да вы и не поймете, Иван
Ферапонтович!.. Возненавидел я и людей, и себя, и жизнь!..
Ткачев, вытаращив глаза, с трудом передохнул. Ланде грустно смотрел ему
в глаза и тихо гладил по руке.
- Да уж... А вы мне глаза открыли, Иван Ферапонтович... - задрожавшим
голосом проговорил Ткачев. - Только по вас я увидел, что значит истинный
человек!.. Какой может быть человек!.. Тут я и вспомнил, как Господь Содом и
Гоморру за двух праведников пощадить хотел... И подумал я, что такой человек
может жизнь перевернуть...
- Ткачев! - хотел перебить Ланде.
- Нет, вы постойте, - властно остановил Ткачев, - подождите... Я знаю,
теперь вас не всякий и понять-то может, но оно пройдет, сквозь все
пройдет!.. После вспомнят, поймут... Только бы вы... У меня, Иван
Ферапонтович, вот какой план...
Ткачев привстал и наклонился к Ланде близко-близко, так, что его
горячее дыхание жгло Ланде лицо, а темные мрачные глаза проникали точно в
самый мозг.
- Надо слух о новой вере пустить! - подавленно прошептал он,
восторженно грозя вспыхнувшими глазами.
- Что такое? - удивленно и испуганно вскрикнул Ланде.
Новую веру!.. Вот... Народ вот как ждет! Потому... горе кругом!
кругом!.. К вам со всех концов пойдут, со всей России пойдут!.. Только слух
пустить... Вы над всеми станете, всех поведете... Иван Ферапонтович!
Ткачев весь дрожал и горел.
- Какая вера, о чем вы говорите, Ткачев! - строго возразил Ланде. - Что
я могу им дать?
- Вы? Вы все можете, Иван Ферапонтович!.. А вера это только так, для
начала... Чтобы только колыхнуть!
Ланде, бледный и строгий, встал.
- Это не то, Ткачев! - сказал он. - Неужели вы не понимаете, чего вы
хотите, какое это ужасное зло, обман и преступление было бы! Правды не будет
из обмана и я не могу этого... оставьте это!
Лицо Ткачева потемнело бесконечным страданием.
- Иван Ферапонтович!.. Вы один... другого такого нет!.. Неужто так и
погибать всем!
- Никто не погибает, Ткачев! - также строго и торжественно возразил
Ланде. Что вы говорите?.. Гибель в том, что вы затеваете... И это вам не
удастся, потому что этого не надо!.. Не надо насиловать, обманывать...
Борьба будет потому, что она нужна, как горнило... Но каждый шаг в этой
борьбе должен быть прямым... Это прежде всего, и именно эта непоколебимая
правда приведет к победе. Неужели вы этого не понимаете, Ткачев? Ложь зло...
Надо стараться не делать зла!..
- Только? - переспросил Ткачев.
- Да, только! - твердо ответил Ланде. - Это гордость в нас говорит,
Ткачев!.. Кто дал нам с вами власть переделывать людей по-своему силой и
обманом? Может быть, именно мы с вами самые дурные, погибшие люди?.. Как
знать, зачем и для чего все кругом!.. Идите своей дорогой, кто пойдет за
вами пусть идет. Идите впереди, а не толкайте сзади! Если ваша жизнь будет
права, след ее не пропадет, а пройдет через все века!..
Ткачев, понурив голову, молчал. Замолчал и Ланде и с любовью и
состраданием смотрел в его опущенное лицо.
- Значит... нет?.. - с трудом, совсем глухо, проговорил Ткачев. -
Значит, ошибся...
И в его глухом упавшем голосе послышалось великое страдание раз и
навсегда разрушившейся грандиозной мечты, смутной, но глубочайшей надежды.
- Полно, Ткачев! - любовно сказал Ланде.
Была уже ночь, когда Ткачев шел по улице, без цели и смысла шагая в
холодной, ветреной тишине.
- О, черт бы меня побрал! - с бесконечным отчаянием громко крикнул он
и, судорожно схватившись за волосы, замер, прислонившись головой к твердому
холодному забору. - Ведь мог бы... Юродивый, несчастный! - с лютой злобой
прошептал он.
Сторож строго постучал колотушкой где-то во тьме.
Слабый и совсем больной от бессонной ночи встал Ланде на другой день.
Всю ночь он думал о Ткачеве и Марье Николаевне, и душа его была полна
светлой печалью.
"Какие они оба могучие, какая у них огромная жажда жизни!.. Бедный,
милый Ткачев! Какое это счастье так любить жизнь и так стремиться к ней...
Они теперь несчастны, но это пройдет, а живая сила останется, - они будут
счастливы в счастье ли или в страдании".
Утром он решил пойти к Молочаеву.
Художник был дома и угрюмо сидел на окне, куря одну папиросу за другой.
Увидев Ланде, он быстро встал и весь вспыхнул. Что-то непонятное и громадное
прошло у него в мозгу.
Ланде прямо прошел через комнату и молча, улыбаясь, протянул ему руку.
Лицо у него было светлое и спокойное.
Одну секунду теплое чувство внезапно овладело Молочаевым и ему
неудержимо захотелось просто, искренно и сильно пожать протянутую руку; но
уже в следующее мгновение все опять спуталось в его душе. Ему почудилось
что-то обидное в этом поступке Ланде, и Молочаев весь съежился, его красивое
лицо неестественно искривилось в оскорбительно вежливую улыбку.
- Очень приятно... - жестко усмехаясь, сказал он в нос и, кривляясь, с
преувеличенным уважением пожал руку Ланде.
- Садитесь, пожалуйста! Как ваше здоровье? - спросил он, нарочно
скользнув взглядом по белому пузырю вместо головы.
Ланде тронул повязку рукой и просто сказал:
- Не очень хорошо. Вы меня страшно больно ударили.
Вдруг Молочаев потерялся. Густая краска выступила на его лице. Он
старался овладеть собой и тем же оскорбительно вежливым тоном возразил.
- Мне, право, очень жаль...
Ланде посмотрел ему в глаза ясным и спокойным взглядом.
- Нет, зачем так? - тихо возразил он. - Вам не жаль, - ведь вы и хотели
меня ударить больно...
Тяжелое, смутное чувство овладело Молочаевым. Как будто что-то
придавило его и смутное сознание, что Ланде не смешон, а смешон он сам,
смешон и ничтожен, - больно прилило холодом к груди.
- Я пришел собственно сказать вам, - кротко и ровно говорил Ланде, -
что мне очень жаль, что я довел вас до этого. Я знаю, что вы меня ревновали
к Марье Николаевне... А я вовсе не хотел вам мешать. Я, правда, люблю эту
девушку за огромную живую жизнь, которая в ней есть; но только я любил ее
всегда совсем не так... Теперь она возненавидела меня за все это, за то, что
ошиблась. Вы идите к ней, - она полюбит вас, я думаю... А меня вы простите и
не чувствуйте ко мне дурного. Я вас люблю, - вы такой сильный и красивый
человек... Теперь я пойду, - я знаю, что вам еще не может быть приятно со
мной говорить. Прощайте!
Ланде встал и протянул руку. Молочаев, закусив губу, тем же движением,
как это вышло у Марьи Николаевны, протянул свою. Ланде ушел. И когда он
ушел, дурное, злое, обиженное и завистливое чувство вновь овладело
Молочаевым. Он заметался по комнате, нарочно стараясь преувеличить и раздуть
свое чувство. Как будто это удавалось ему и он засмеялся над Ланде; но в то
же время ему стало скучно и как будто жаль чего-то. Он не мог понять, чего
именно; но чувство было глубоко и мучительно и ему стало казаться, что оно
останется в нем навсегда и на всю жизнь будет так гадко, потерянно и
тоскливо.
Жизнь Ланде становилась все более одинокой, и в этом чудилось что-то
неизбежное. Горящая и мятущаяся любовью душа его была все чаще унылой и
печальной, как живая зеленая ветка, обмерзающая непроницаемо прозрачной,
холодной корой льда. В последние дни он постоянно был один. Только Соня
ходила за ним неотступно, но именно ее, одной в целом мире, Ланде стал
почему-то бояться: ему все казалось, что она, как помешанная, больная, видит
не его, а кого-то другого и что вот-вот она откроет свою ошибку и тогда
возненавидит его всею своею душою и не будет ни границ, ни предела ее
ненависти.
В одну одинокую грустную ночь Ланде написал Семенову длинное и горячее
письмо, в котором задавал много мучительных вопросов о правде, о людях, о
счастье. На это письмо больной студент ответил так:
"Оставь меня, пожалуйста, в покое! Я умираю, и мне не до тебя! Передо
мною теперь самый важный, последний и единственный вопрос человеческой
жизни, как умирать?.. Можно ли толковать о людях, о любви, об одиночестве,
когда человек всегда и при всяких отношениях к людям умирает один! Ты,
конечно, не можешь понять этого слова во всем его настоящем смысле: смысл
этот ужас. Этот ужас я должен перенести один, никто не может, - понимаешь? -
не может сопровождать меня, даже если бы захотел этого больше всего на
свете. Теперь все для меня разделилось на две половины, не имеющие никакой
связи: одна, ничтожная - вся мировая жизнь, другая, неизмеримо громадная -
моя смерть! Теперь, когда я отошел от всего и стою один в пустоте, я вижу,
что на самом деле так было и всегда, а мне только казалось, что я живу не
один. Всю жизнь с усердием, достойным лучшей участи, я старательно лепил
вокруг себя какой-то цемент из веры, идей, любви и жалости и думал, что это
прочно, незыблемо; но как только повис над пустотой смерти всей тяжестью
своего Я, - все сразу распалось, как сухая глина, и я полетел один, как
камень. Не сегодня-завтра мне умирать, а люди остаются жить, как ни в чем не
бывало. Так о чем же ты городишь? Ты почувствовал себя одиноким и несчастным
оттого, что люди не разделили твоих пылких чувств и не бросились в твои
братские объятия?.. Удивительно! Да неужели ты не знал, что все равно, когда
ты будешь умирать, люди не будут даже в состоянии понять твое чувство и
будут принуждены выпустить тебя из самых крепких объятий... Ты, впрочем,
человек верующий, - я было позабыл об этом; но пойми же ты хоть раз в жизни,
что если мы все и встретимся в той, иной жизни, о которой мы ровно ничего не
знаем и знать не можем, то там мы и поговорим в подходящем случаю духе,
опираясь на то, что нам тогда будет известно!.. Знаю я, что теплее жить,
если люди тебя греют, - но, конечно, что и говорить!.. Ну, что же, беги по
улицам и кричи: "О, люди, люди, люди!" И побегут за тобой и будут кричать:
"О, Ланде, Ланде!.." Только и всего! А страдать ты всегда все-таки будешь
один, ибо если у тебя заболит живот, то у самого лучшего друга, у брата, у
жены не сделается от сочувствия ответное расстройство желудка.
Еще раз прошу тебя: оставь меня в покое! Когда-нибудь ты сам поймешь,
как это все глупо, и так же возненавидишь людей за ту глупую роль, которую
старался сыграть, как я теперь возненавидел. Если бы ты знал, какую ужасную,
душащую ненависть возбуждают во мне все... Будьте вы все прокляты! Если бы я
мог, я бы задавил всю землю. Зачем я жил, Ланде? Господи, как страшно,
пусто, холодно! Ради Бога, не трогай меня больше!"
Холодный ужас повеял в лицо Ланде от этого письма. Образ умирающего в
одиночестве Семенова встал перед ним, как сплошное, кровоточащее страдание.
"Бедный Вася, что с ним, откуда такой ужас, такая злоба? Ведь это ужас,
которому имени нет, - такая смерть!.. Не может быть, чтобы это было так,
само по себе! Это оттого, что он один, от страха, от боли. Надо ехать к
нему".
И все чувства и мысли Ланде вылились в одно: надо к нему. Он не знал,
что скажет, чем подымет упавшую душу; но в нем жила светлая и торжественная
вера, что любовь сделает все: любовь пробьется сквозь страдание, согреет и
оживит душу, и она раскроется, как цветок на заре, осветится и воспримет
любовную торжественную веру.
Вся кровь прилила к лицу и сердцу Ланде, так что в глазах у него
помутилось. Страстное чувство томило и тянуло его до боли, до лихорадочного
состояния. Он машинально вышел на крыльцо и долго стоял без шапки, глядя в
далекое небо, с которого моросил невидимый мелкий дождь. Холодный упругий
ветер рванул его широкой волной, зашевелил волосами, буйно и холодно ударил
в лицо и перехватил дыхание.
"Надо достать дене
...Закладка в соц.сетях
