Жанр: Драма
Миллионы
...лась одна брошенная
содержанка, женщина без имени, уважения и лица. Она перестала быть человеком
и стала вещью, дрянью, которую надо выбросить на улицу.
И с холодным ужасом чувствовала она, что нет никакого возврата, что она
уже не может жить, как жила прежде когда-то... Стала на золотой путь и надо
идти дальше... Куда?..
- Это возмездие, возмездие! - бессознательно повторяла Мария Сергеевна.
На столике возле кровати лежали деньги, оставленные ей Мижуевым, и она
с ужасом смотрела на них, как раздавленное животное, царапая подушку
скрюченными тонкими пальцами.
Мижуев приехал в Москву в дождливый, уже совсем осенний день, и, как
только вышел из вагона, его насквозь пронизала противная зябкая сырость.
Огромная асфальтовая площадь перед вокзалом блестела, как озеро, и по
ней плыли мокрые извозчики и торопливо шлепали озябшие отсыревшие люди.
Вдали, за мглистой завесой дождя, туманно виднелись бесконечные крыши
города, главки церквей и мутные пятна пожелтелых бульваров.
Странно и грустно было думать, что здесь уже давно, и сегодня, и вчера,
и позавчера, и много дней - нет ни солнца, ни голубого неба, ни веселых
цветов. Казалось, что всем этим торопливым промокшим людям до смерти надоело
жить, и живут они только потому, что давно махнули рукой на дождь, на серое
небо, на холод и слякоть и уже не замечают их. Казалось, что если бы им
сказать, что где-то там, далеко в эту самую минуту ярко светит солнце,
голубеет море и смеется зеленая трава, они не поверили бы такому счастью и
только заторопились бы бежать дальше по своим брызгающим холодным лужам. Но
Мижуев не думал об этом, потому что давно привык ко всему, и его не радовала
золотая весна и не печалила серая осень.
Он никого не извещал о своем приезде, и потому его никто не встретил.
Мижуев приказал комиссионеру забрать вещи, а сам взял извозчика и, дрожа от
сырости промокшей пролетки, поехал домой.
Еще издали он увидел знакомый, причудливо громадный, причудливо же
отделанный в декадентском стиле, серебристо-серый дом, поперек которого шла
колоссальная вывеска "Братья Мижуевы". У похожих на пещеру ворот шла та же
торопливая, вечная суета, что и много лет тому назад. Мокрые ломовики
грузили на телеги желтые ящики, из которых торчала мокрая солома: подъезжали
желто-черные фургоны, и озлобленная голодная ругань скудно висла в
промозглом воздухе. А внутри, в обширных, таких же холодных, как площадь,
комнатах, отделенных от улицы саженными мутными окнами, сухо зеленели
электрические лампочки и, почти не шевелясь, методично шуршали и щелкали на
счетах склоненные головы.
"Все по-прежнему..." - подумал Мижуев, как, будто он все-таки ожидал
чего-то нового, и, раздевшись, пошел через всю контору. И как всегда, когда
он входил в эту сухую деловую атмосферу, лицо его стало высокомерным и
холодным, как будто он ничего не видел по сторонам.
Сидевшие за конторками люди, чистенько и аккуратно одетые, и
причесанные, поспешно и молча вставали и кланялись ему вслед. Мижуев кивал
головой, но многих из них вовсе не знал и не помнил, видел ли когда-нибудь
раньше. Только один управляющий, лысый старик с лицом, похожим не то на
смятую рублевую бумажку, не то на угодника Божия, приветствовал его:
- С приездом, Федор Иваныч!.. Братец в кабинете-с. Давно вас
поджидают-с. Как изволили путешествовать?
Мижуев невольно усмехнулся: он подумал, что это довольно слабое
путешествие - из Москвы в Крым и обратно, - но потом вспомнил, что для
старика, всю жизнь просидевшего в этой конторе, и такое путешествие
сказочно-ярко и громадно.
- Ничего... Спасибо... - холодно-ласково ответил он и, мимоходом подав
руку, прошел дальше.
Брат его, Степан Иваныч Мижуев, сутуло сидел за большим, как гробница,
столом и писал, левой рукой прикидывая на тяжелых счетах. Бледный синеватый
свет от окна слабо блестел на его широком полысевшем черепе. Вся комната
была темная, тяжелая и скучная, как огромная приходо-расходная книга, между
листами которой шевелился человек. При входе брата он поднял голову, и
Мижуев увидел знакомые холодно-недовольные глаза. Неприятно и жутко кольнуло
выражение лица человека, который, еще не зная, кто и зачем пришел, уже
поднимает враждебно-деловой взгляд. Но Степан Иваныч вгляделся и вдруг скупо
искривил губы в усталую улыбку.
- А, приехал, наконец!.. - сказал он, вставая.
Братья поцеловались.
Степан Иваныч был так же громаден и тяжел, как и брат, но лицо у него
было желтое, нездоровое, под глазами висели дряблые мешки, и голос был так
слаб и бледен, как будто он смертельно устал.
- Очень рад, что ты приехал... - заговорил Степан Иваныч. когда они
уселись друг против друга и закурили сигары, с которыми он никогда не
расставался. Рад по многим причинам: во-первых, конечно, соскучился,
во-вторых, необходимо твое присутствие, так как у нас на заводе дело
скверно, а кроме того, есть и еще одно личное дело... Но о нем потом!.. -
Степан Иваныч на мгновение отвел глаза и опять искривил губы в скупое
подобие улыбки.
- Тебе, вероятно, уже из газет известно, что завод стоит вторую неделю?
Требования тебе, должно быть, тоже известны?
- Да, знаю... - коротко ответил Мижуев.
- И?..
Степан Иваныч устремил на брата испытующие, холодные глаза, и Мижуев
невольно подумал, что это не брат, а компаньон по фирме. Ему не хотелось
говорить о том, о чем давно и много было говорено без всякой пользы и
понимания. Но Степан Иваныч ждал, и Мижуев с трудом ответил:
- Что ж. Я нахожу их во многом справедливыми...
Он невольно мигнул и отвел глаза, потому что почувствовал, как
враждебно насторожился Степан Иваныч. Он продолжал смотреть на брата
испытующе и молчал долго, как будто делая над собой какое-то досадное
усилие.
- Да?.. Прекрасно... А скажи, пожалуйста, представляется ли тебе, что
при современном положении рынка эти требования для нас разорительны?..
- Я не говорю об этом... - с усилием выговорил Мижуев. - Я признаю их
справедливость, и только, а выгодны они или невыгодны для нас - это другое
дело.
- Да... - сухо возразил Степан Иваныч. - Но мне кажется, что именно об
этом и надо прежде всего подумать.
Мижуев вздохнул, как будто на него навалилась до смерти надоевшая
тяжесть, но сдержался и нарочито уступчивым голосом сказал:
- Да, конечно... Мне только кажется, что и вопрос о справедливости не
лишний. Что-нибудь одно: или требования их несправедливы и тогда о них можно
говорить только как о борьбе... или они справедливы, и тогда надо подумать
об их удовлетворении.
Он старался говорить спокойно и даже нарочно хотел не возбуждать спора,
но, пока говорил, вдруг почувствовал знакомое, тяжкое раздражение. Он видел,
как и всегда, что одни слова его брат слышит, а те, которыми он сам
волнуется, скользят мимо его ушей, как что-то совсем ненужное, скучное и
неразумное.
Степан Иваныч некоторое время молчал и продолжал в упор смотреть на
него холодным, чужим взглядом. Потом вздохнул, отвел глаза, постучал
пальцами о край стола и сказал с вынужденным видом:
- Ну, ладно... Потом поговорим... Ты, верно, устал с дороги. Завтракал?
- Нет еще.
- Ну, так пойдем наверх, - сказал Степан Иваныч и тяжело поднялся с
места.
Квартиру он занимал небольшую, и странно было думать, что во всем
громадном и роскошном доме только один уголок принадлежит ему, его отдыху,
сну, его глазам и его телу. Там, вверху, внизу, по бокам, как пчелы в
ячейках громадного улья, жили и копошились чужие, незнакомые люди, платили
деньги, и многие не знали даже, каков из себя он, Степан Иваныч Мижуев. И
даже есть ли он или это только отвлеченный символ.
Столовая холодно блестела лакированным дубом и от белой скатерти, белой
посуды и белого света из окон казалась ледяной и мертвой.
- Ну, как съездил?.. - спросил Степан Иваныч, усиленно кривя сухие губы
и стараясь смотреть ласково, как ему и хотелось. Он любил брата и жалел,
считая больным и фантазером.
- Недурно...
- Где же твоя Мария Сергеевна?.. - улыбнулся Степан Иваныч, не глядя в
лицо Мижуеву.
- Осталась там... пока... - проговорил Мижуев, и вдруг что-то больно
кольнуло в его сердце. Представилась где-то там, далеко-далеко, маленькая
покинутая женщина, которую он любил, которая любила его и почему-то вдруг
оторвалась от его жизни навсегда; стала чужой, будто никогда они не любили
друг друга, не ласкали, не грели и не радовали больше всего на свете.
И уже теперь не мог понять Мижуев, почему так случилось. Все, что тогда
казалось ужасным и невыносимым, теперь было мелко и выдуманно, рисовалось
каким-то мутным, нелепым пятном, а между тем Мижуев чувствовал, что иначе не
могло быть. Как всегда, он встряхнулся и, стараясь не замечать того, что
ныло в сердце, стал рассказывать о юге и расспрашивать о Москве.
Братья сидели друг против друга, тяжелые и громадные, казалось,
давившие пол и все, что копошилось под ним, страшной тяжестью. Холодный
белый свет ярко блестел на паркете и на эмали посуды; желтело, как золото,
вино и, казалось, что среди серого мокрого дня в нем одном сверкает веселое
солнце.
Стало теплее, и легче заговорилось. Мижуев скрестил руки на скатерти, а
Степан Иваныч откинулся назад и рассказывал:
- Тут у меня случилась маленькая неприятная история, а так как ты в
этих делах опытнее меня, - Степан Иваныч неловко улыбнулся, - то я и хотел
посоветоваться с тобой.
Мижуев с любопытством поглядел на него.
- Видишь ли, к нам поступила кассиршей одна барышня, очень молодая и
хорошенькая... Да ты ее увидишь, потому что я хотел попросить тебя съездить
к ней.
Степан Иваныч закурил сигару и, сморщив свои мешки, щурился сквозь дым.
Ему, видимо, было неловко, и чувствовал он себя смешным.
Мижуев действительно глядел на него с веселым изумлением. Молоденькая и
хорошенькая девушка, не кокотка, не певичка, так не вязалась со Степаном
Иванычем, что казалось, будто он шутит.
- В чем дело? - спросил Мижуев, стараясь не показать брату своего
удивления.
- Да, в чем дело... Сошелся с ней. вот и все!.. - с усилием выговорил
Степан Иваныч.
- Ну, так что ж?
- Как тебе сказать?.. Ты знаешь, что я всю жизнь работал и романами не
занимался... Но не могу не признать, что эта девушка внесла в мою жизнь
нечто новое.
Маленькая, хорошенькая девушка с таким чистым и мягким подбородком, что
невольно хотелось дотронуться и почувствовать теплоту его, представилась
Мижуеву. Она, должно быть, звонко смеялась, радостно и самоотверженно
отдавалась всем своим молодым телом и не замечала, что у Степана Иваныча
полысевший череп, сухое лицо и деловая, одноцветная душа. А может быть,
замечала и старалась согреть и развеселить его, передать ему свое молодое,
веселое счастье.
- Она, должно быть, искренне привязалась ко мне, - продолжал Степан
Иваныч, все так же щуря глаза за облаками синего дыма. - И конечно, сейчас
же начала меня переделывать в социал-демократа...
Степан Иваныч деланно засмеялся, но что-то нежное дрогнуло в его сухом
смехе.
- Хм!.. - невольно усмехнулся Мижуев, и ему стало жаль этой маленькой
наивной женщины.
- Ну, это все бы ничего... Но дело в том, что она... как это... ну, в
инте... забеременела...
- А! - сказал Мижуев, и глаза у него стали мягки и жалостливы.
- И чем дальше, тем больше я чувствую, что она занимает в моей жизни
место, с которым приходится считаться... Я начинаю бояться спорить с ней,
начинаю уступать, она мешается в дела, сердится, требует... Одним словом,
это пора прекратить!.. - вдруг перебил себя Степан Иваныч, и глаза его,
начавшие было оживать, стали вновь холодными и тусклыми.
- Отчего же прекратить?.. - осторожно и мягко спросил Мижуев. -Она тебе
надоела?..
- Нет, какое надоела! - дернувшись лицом, в мгновенном и странном
выражении возразил Степан Иваныч. - Напротив, я чувствую, что мне будет
скучновато без нее...
Он неожиданно замолчал на этой сухой и скупой фразе, но Мижуев с теплым
чувством услыхал за ней много больше и глубже.
- Так в чем же дело?.. Ну и живи с ней по-прежнему.
- К сожалению, она не из такого сорта... Она Потребует или признания ее
перед всеми открыто, или... Но содержанкой такие не бывают...
- Ну и признай, даже женись... Может, будешь счастлив!..
Мижуев опять невольно усмехнулся.
Но на этот раз на лице Степана Иваныча не мелькнуло симпатичное
смущенное выражение. Оно осталось деловым и холодным.
А Мижуев уже представил себе маленькую милую женщину, чистую молодую
мать, от которой и от ребенка ее входит в душу что-то, похожее на солнце и
голубое радостное небо. Фигура Степана Иваныча, новая, живая и простая,
согретая этим солнцем, смутно нарисовалась ему. Но все сейчас же и пропало.
- Если бы я и женился, то уже наверное не на такой женщине, которая
садится на письменный стол, делает тебе колпак из деловых бумаг и плачет, и
смеется в одно и то же время...
Мижуев представил себе брата в бумажном колпаке и засмеялся. Степан
Иваныч неловко скривился и слегка отвернулся.
- Тебе смешно, - сказал он, - а мне, право, не смешно... Я не могу
простить себе такой глупости. Не надо было доводить до этого. А теперь вот
приходится просить тебя, чтобы ты поехал объясниться с нею... Можешь?..
Мижуев коротко и грустно пожал плечами. Ему вдруг стало страшно жаль
брата, жаль золотого счастья, которое каким-то чудом пришло к его мертвой
твердой душе и которое он сам хотел оттолкнуть.
"Для чего? - спросил себя Мижуев. - Чтобы опять сидеть у себя в конторе
над счетами и векселями?.. Жить долго и скучно?.. Бог знает для чего,
зачем!.."
- Я могу, конечно... - сказал он, - но зачем?.. Быть может, это можно
как-нибудь иначе устроить?.. Разве это необходимо?.. А может быть...
Короткая странная судорога пробежала по желтому лицу Степана Иваныча, и
Мижуев вдруг понял, какая бесплодная и мучительная борьба уже была в нем. и
почувствовал, что она бесполезна, как бесполезна борьба жизни в трупе.
Холодное и тоскливое ощущение пустоты и бессилия охватило его.
- И притом, - вдруг с трудом заговорил Степан Иваныч, - неужели ты
думаешь, что я не понимаю, что будь я не миллионер, не забавляй ее
возможность переделать душу миллионера и тому подобное, она могла бы
полюбить меня?.. Кажется, для чего-чего, а для этого занятия я совсем
неподходящий объект!
Степан Иваныч опять усмехнулся, и по этой повторяющейся кривой улыбке
Мижуев увидел, что брата мучает и нестерпимо унижает этот разговор.
- Почему же непременно - миллионер! - с трудом проговорил он.
- Ну, это понятно... - не глядя ответил Степан Иваныч.
И, помолчав, прибавил:
- Поговорим о другом.
Что-то больное пробудилось в душе Мижуева, и старая мысль шевельнулась,
точно обрадованная змея. Образ маленькой светлой женщины потускнел и
расплылся. Мижуев тяжело вздохнул, и глаза его взглянули так углубленно, как
бывает у людей, обреченных на смерть.
Когда Мижуев поехал к Николаеву, был уже вечер и выпал первый ранний
снег, местами размокший в воде, местами, больше у заборов и в скверах,
удержавшийся белыми нежными пятнами. Снег и вода, мешаясь, казались ярче и
моложе; и вода чернее, и снег белее. От этого и оттого, что пахло каким-то
молодым свежим холодком, и оттого, что во всех, уже невидимых, церквах
звонили ко всенощной, и казалось, что вся Москва гудит и поет медным
многозвучным голосом, - ощущение здоровья и бодрости радостной волной
прихлынуло в утомленную долгим разговором с братом голову Мижуева.
Отчаянные рысаки несли его вдоль черных с белыми берегами прудов, в
которых играли отражающиеся золотые огоньки, по улицам, в колокольном гуде,
среди непрерывно текущей с обеих сторон, теперь как будто другой, оживленной
и веселой толпы. И сердце Мижуева расширялось радостным нетерпеливым
ожиданием.
Он уже видел перед собою Николаева, с его широкоплечей энергичной
фигурой, молоденьким задушевным голосом и буйными вихрами русых волос.
Предчувствовалась радость встречи, оживленные вопросы и ответы, а потом
задушевный, "настоящий" разговор, в котором, наконец, выскажется и
растопится многое тяжелое и больное. Мижуев даже смотреть стал веселее и
почувствовал себя таким большим и сильным, каким давно уже не бывал.
Неприятно поразило его только то, что в передней квартиры Николаева
висели пальто и шляпы, а за дверьми в зал слышался нарядно-красивый женский
голос, с блеском певший оперную арию. Звенел и сверкал рояль, а из щелей
двери тянуло пахучим сигарным дымом и женскими духами. Мижуев даже
остановился. Он как-то совсем выпустил из виду, что теперь Николаева трудно
застать одного, а следовательно, может быть, и не будет ни той встречи, ни
тех разговоров, ожидание которых наполняло его душу радостным волнением. Но
в это время дверь порывисто распахнулась, и, крупно шагая, веселый и
открытый, в синей рубахе и шароварах, похожий на удалого волжского
ушкуйника, вошел Николаев.
- Федя!.. А!.. Здравствуй, голубчик!.. Где ж ты пропадал столько
времени?.. - закричал он чуть не на весь дом, крепко хватая его за руку. -
Ты что ж это такой желтый?
Они поцеловались, и Мижуев поцеловал эти крепкие добрые губы с таким
трогательным удовольствием, с каким никогда не целовал женщин.
- А ты все тот же! - влюбленно глядя, сказал он. Когда они входили в
зал, Мижуев тихо спросил:
- У тебя много народу?.. Хотелось бы поболтать, чтоб никто не мешал...
- Наплевать!.. - бесшабашно ответил Николаев. - Не обращай внимания...
Их теперь ко мне всегда чертова тьма лезет. Я привык уже... Ничего, брат, не
поделаешь: знаменитостью стал.
- Ну, я слава Богу! - с громадным удовольствием сказал Мижуев, нежно
глядя на него с высоты своего массивного тела, рядом с которым широкоплечий
Николаев казался изящным.
Мижуев вошел в зал, взволнованный до глубины души близостью этого
доброго, веселого, размашистого человека, который если любил его, то уж
действительно за самого него.
От рояля навстречу им пошла высокая и гибкая, как красивая змея,
женщина в черном платье и с серыми кокетливыми глазами актрисы.
- Вот, Лидия, - громко и весело объявил Николаев, - это тебе мой
Мижуев!.. Смотри, какой здоровенный миллионер!
Мижуев засмеялся, засмеялась и красивая женщина с серыми глазами.
Засмеялись и ее глаза, но их смех не понравился Мижуеву.
- Ах, очень рада!.. - сказала она звучным голосом певицы и протянула
белую пышную руку, открытую до локтя.
Потом представила его своим гостям. Их было много, но все показались
Мижуеву на одно лицо: чересчур приязненное, с осклабленными зубами и скрытым
любопытством в глазах. Это было то самое лицо, которое всю жизнь
преследовало Мижуева и которое он ненавидел. Но на этот раз он был так
радостно взволнован встречей с Николаевым, что не обратил на них никакого
внимания.
- Ну, господа! - сказал Николаев, останавливаясь посреди зала. - Вы тут
себе пойте, кричите, танцуйте, что хотите... а мы с ним пойдем потолкуем!..
Лидия, можно?
- Ах, Боже мой, конечно! - вычурно-красиво подняла обе руки женщина с
серыми глазами. - Идите, идите, я пришлю вам чай.
В кабинете Николаева Мижуев сел на широкий турецкий диван и радостно
обвел глазами комнату. Она была все та же: те же книги, бумаги, кучами
наваленные везде, - на полу, в шкафах, на столе, которого совсем не видно
было за ними. И ничего, кроме кожаного дивана, не говорило о комфорте,
уместном в кабинете знаменитого писателя. Мижуев вспомнил, что такой же
беспорядок и хлам был и в комнате никому не известного студента Николаева.
Да и сам он остался таким же, только чуть-чуть пополнел.
Разговор начался так просто и сразу интересно, как все, что начинал
Николаев. И когда через пять минут Мижуев сидел на диване и ласково следил
за шагавшим по комнате Николаевым, тому было известно все: и разрыв с Марией
Сергеевной, и столкновение с братом, и путешествия за границей, с ее
отелями, театрами и музеями, и та тупая мертвая тоска, которою страдал
Мижуев уже так давно.
- Я не понимаю тебя, - сердито и в то же время любовно говорил
Николаев, размашисто шагая из угла в угол, - то же самое переживаю и я...
Прошло то время, когда люди шли ко мне так просто, потому что им нравилось
то, что я говорил и делал. Теперь всякий, кто ко мне подходит,
преисполняется уважением к знаменитому писателю! И, пожалуй, иногда это
приятно. Но, во-первых, это закон человеческой природы: человек по природе
раб, а во-вторых, всегда найдутся люди, которые подойдут прямо, с открытой
душой.
- У тебя - дело другое... - немного грустно возразил Мижуев. - Ты
знаменитый, но ты прежде всего - писатель, то есть человек, который покорил
людей и тянет их к себе силой своей собственной души. Если бы я знал, что на
Руси столько молодых людей и молоденьких девушек, которые за счастье сочли
бы не то что поговорить, а просто посмотреть на меня, мне казалось бы, что я
весь подхвачен их молодой волной, и был бы. пожалуй, прямо-таки счастлив.
- Зато есть много людей, которым ты помогаешь...
- Это не то... - с грустной улыбкой покачал тяжелой головой Мижуев. - Я
ведь не сам творю эти деньги, в конце концов, это их же деньги, и я знаю,
что те, кому я даю мало, - ненавидят меня, те, кому даю много, - сердятся,
что не больше, и все с тайной враждой смотрят на все хорошее, что я могу
получить сам через свои деньги. Им кажется, что я краду, трачу их добро, их
счастье...
Трагическая нотка прозвучала в голосе Мижуева. Николаев остановился
посреди кабинета и задумался. Лицо его стало серьезно и углубленно.
- Это, пожалуй, правда, а все-таки ты не прав! - встряхнул он волосами,
точно нашел то, что чуть было не потерял.
И он стал напоминать Мижуеву о том, что он мог бы свои богатства, так
или иначе уже попавшие ему в руки, крепко зажать в кулак. Прав или не прав
миллионер, скопляющий у себя труд массы, но миллионеры существуют, и люди не
убивают их, напротив, даже подчиняются им, и во власти каждого миллионера
сделать со своими миллионами и величайшее зло, и благо. Мижуев избрал
последнее, и это не могут не понимать сознательные люди.
Николаев страшно оживился, заблестел глазами, улыбаясь широко и
радостно. Мижуев сидел на диване, влажными глазами смотрел на него и
чувствовал, как что-то теплое вырастает в нем, а впереди светает надежда на
иной, светлый день. Он потерял свой всегдашний, напряженно-нездоровый вид и
стал такой добродушный, немного забавный, как добрый медведь.
— У тебя в руках почти десять тысяч рабочих, - с ярким чувством, от
которого, видимо, загоралась вся душа его, говорил Николаев, машинально
стараясь заглушить голосом звуки рояля и бурных колоратур блестящего
женского сопрано, долетавших из зала.
- У них хозяин не один: твой брат владеет ими так же, как и ты. Отчего
же он не делает того же, что и ты... или отчего ты не делаешь того, что он?
Ведь каждую копейку, которую ты отдаешь рабочим, ты отдаешь добровольно...
Заставить тебя никто не может! И ты думаешь, что рабочий этого не знает!..
Они знают больше, чем мы с тобой!..
Мижуев наивно и доверчиво смотрел ему в лицо.
- Ты знаешь, когда прошла весть о твоем самоубийстве, рабочие не хотели
верить этому... Мне самому один старый рабочий со слезами говорил: "Это быть
не может... такой человек на себя руки не наложит. Это он от врагов
скрывается, а время придет, он объявится и покажет себя!.." Вот!.. -
невольно вскрикнул Николаев и блеснул глазами в таком восторге, точно увидел
перед собой великое и святое дело.
Мижуев почувствовал, как задрожали у него руки и ноги от глубочайшей
радости и почти непереносимого подъема.
Перед ним вдруг показались необозримые толпы этих черных, замученных,
голодных рабочих, и он увидел море их глаз, доверчиво и открыто глядящих на
него. Увидел самого себя, не такого тяжелого и мрачного человека, каким был,
а бодрого, деятельного, смело и твердо идущего к своей цели.
Скользнула острая, как иголка, мысль о личной погибшей жизни, но она
потонула в ярком наплыве могучего чувства.
- Ах, брат... - дрогнувшим голосом сказал он. - Недаром я так долго
думал о тебе и так ждал этой встречи!..
Николаев, все еще блестя глазами и как будто прислушиваясь к чему-то
внутри себя, блаженно и весело улыбнулся.
Они долго молчали, каждый полный своими большими думами. А за дверью
гремел и разливался могучий блестящий голос. Казалось, это и не женщина
пела.
За ужином в светлой и шикарной столовой за столом, уставленным
блестящими бутылками и живыми цветами, Мижуев и Николаев были веселы и
оживлены, как никогда. Все остальные сидели молча и благоговейно слушали их.
Николаев начал рассказывать Мижуеву о своей идее нового яркого журнала,
в котором хотел соединить все лучшие молодые силы. Он предложил Мижуеву дать
денег на это дело, и Мижуев радостно согласился.
Ему все казалось теперь прекрасным, добрым и живым. Все наполнял и
оживлял Николаев, и Мижуев не спускал с него глаз.
Жена Николаева, знаменитая певица, женщина с серыми глазами актрисы,
ухаживала за ними обоими и вилась вокруг Николаева, как будто обволакивая
его лаской, заботами и красотой своей.
"А она искренне любит его, кажется! - подумал Мижуев, чувствуя уже к
ней теплое дружеское вл
...Закладка в соц.сетях
