Жанр: Драма
Миллионы
...,, таскает вещи,
платит за извозчика, а на другой день, - увы! они ходят по саду с
каким-нибудь прапорщиком, а генерал опять плетется к пароходу!.. Честное
слово - не шарж!
- Ска-ажите! - протянула роскошная блондинка.
- Вы всегда что-нибудь выдумаете, Павел Алексеевич, - розовея,
защищался генерал.
- Да, рассказывайте! Выдумываю! А кто вас поймал три дня тому назад в
Джалите с гимназисточкой? А?..
- Да, ей-Богу, Павел Алексеевич, правда... это моя дочь Нюрочка! Что
вы, ей-Богу... - покраснел генерал.
- Дочь?.. Знаем мы этих дочерей...
- Право же, дочь... Нюрочка!
- Что Нюрочка, это я верю!.. Да... - начал Пархоменко и, вдруг сощурив
глазки, приостановился, видимо выдерживая паузу перед особо пикантной
остротой. - Да и что вы ничего не можете чувствовать, кроме отцовских
чувств, пожалуй, возможно!..
Дамы засмеялись, слегка потупившись, с теми странными, скользящими по
губам полуулыбками, в которых мерцает какая-то женская тайна.
Генерал хихикал, но нечто болезненное прошло у него по улыбающемуся
личику: как будто его Нюрочку оскорбляло это. На одно мгновение ему даже
захотелось повернуться и уйти, но он не посмел и только судорожно захихикал.
- Есто прелестно, есто прелестно... - проговорил он, бегая растерянными
глазками.
- Генерал, - вдруг еще больше засиял Пархоменко, - отчего вы говорите
"есто", а не это?.. Чтобы смешнее было или у вас зуб со свистом?
- Разве я говорю есто? - покраснел старичок.
- Конечно, есто... Вот скажите: э-то!.. Твердо: э-то!
- А разве не все равно? - попробовал увильнуть генерал.
- Далеко не все равно... Это ужасно смешно!.. Честное слово!.. Ну, вот
скажите: э-то!
Старичок смеялся, и старческие щеки его розовели.
- Нет, вы скажите! - приставал Пархоменко.
- Е-сто! - с геройским усилием произнес генерал.
Пархоменко от восторга повернулся на каблуках. Дамы засмеялись.
Засмеялась и Мария Сергеевна, высоко подняв свой тонкий профиль.
- Это, это, генерал! - кричал Пархоменко.
Его сияющее лицо было полно наслаждения. Казалось, он хотел сказать:
"Ну, старый шут, смешнее... Видишь, мне весело... Ну!"
- Вы, генерал, прирожденный комик... Честное слово! - сквозь смех
кричал он.
Старичок генерал растерянно улыбался, и розовенькие щечки его блестели
беспомощно.
Марии Сергеевне стало жаль старичка, на которого уже оглядывались
гуляющие. Она заговорила с ним ласково и нежно, спросила о здоровье и о
дочери, девушке-гимназистке, которую несколько минут тому назад встретила в
кучке подруг, таких же молодых и веселых, как она сама. Старичок сейчас же
растаял под ее лаской и улыбался уже по-другому, старчески ухаживая за ней,
как приласканная дряхлая собачонка.
Но Пархоменко опять стал острить и тормошить его. Мижуев смотрел на
них, и ему было противно и жаль старичка. Он хотел было вступиться, но
промолчал.
Мимо прошли те же два писателя. Мижуев услыхал, как из группы молодежи,
сидевшей на другой скамье, сказали:
- Смотрите, смотрите... вон Четырев и Марусин.
- Где, где?
Страшно заинтересованные девичьи глаза проводили сутуловатые фигуры
писателей, медленно уходивших в пестрой и нарядной толпе, каким-то грустным
пятном отделяясь от нее; И Мижуев услышал, как в группе молодежи загорелся
спор о таланте Четырева.
И как будто именно от этого, вдруг стало ему грустно, скверно и опять
потянуло прочь, куда-нибудь, где бы стать одному и стоять долго и одиноко,
ничего не видя и не слыша.
Только что пришел вечерний пароход, и по ту сторону бухты,
разноцветными гирляндами сверкая в темной воде, горели его говорящие огни. С
этого берега не видно было людей, и черная масса парохода казалась
таинственной, как темное чудище вод, всплывшее к молу. Но издали уже
слышался быстрый гул приближающихся экипажей и чувствовалось, что сейчас в
веселящийся городок прихлынет целая толпа новых людей, оживленных и
обрадованных концом длинного скучного пути.
В этот день Мария Сергеевна вместе с Пархоменко и его дамами уехали в
соседний курорт, и Мижуев вышел гулять один. Он медленно бродил по
набережной, подальше от сквера и курзала, где пестрела легкая вечерняя
толпа. Он чувствовал себя так хорошо, как давно не бывало. Безлунный мягкий
вечер, убранный прозрачным золотом звезд, и покойный ритмический шум прибоя,
чуть пенящегося у берегов, трогали в нем тихие ласковые струны.
Подозрительная настороженность, не оставлявшая его все время, как-то
побледнела, и на душу нашла тихая, музыкальная печаль. Хотелось быть одному
и вспоминать что-нибудь близкое и дорогое.
Задумавшись, Мижуев шел по набережной, там, где было пусто и тихо, и
легкие нежные мысли медленно вырисовывали перед ним знакомые, полузабытые
лица. И с открытыми глазами Мижуев, казалось, видел их - неуловимо
скользящих в синеве вечернего сумрака среди больших бледных звезд.
И мало-помалу, как по неразрывному кругу, мысли его вернулись к тому
времени, когда, приехав из-за границы, измученный угаром бессмысленной жизни
и фальшивых людей, он встретился со своим старым другом и его женой, Марией
Сергеевной. Мижуев был устал, раздражителен и озлоблен до угрюмости. Они
пригрели его непривычной простотой отношений, приняли в маленький круг своей
светлой уютной жизни, и было много дней и вечеров, полных уюта, веселья и
особого очарования от близости прекрасной, милой женщины. Потом возникла
тайная любовь - странное влекущее сплетение самого целомудренного уважения и
самой бесстыдной требовательной мечты. И странно, как смерть, и радостно,
как жизнь, наступил момент, когда в ней дрогнула ответная, еще стыдливая
струнка, и вдруг то, что казалось невозможным, о чем нельзя было даже
думать, стало близким и обдало жарким огнем женской страсти. А потом все
запуталось и стало болезненно-уродливо, как кошмар. Долго тянулась затяжная
и, очевидно, бессильная борьба между совестью и нерассуждающим влечением
тела к телу. Были яркие просветы бешеного счастья, как тот вечер, когда
строгое черное платье вдруг упало, и прекрасная нагая женщина стала покорной
и бесстыдной; но счастье утонуло в целом болоте самой унизительной фальши,
стыда, невольного предательства и обмана, против воли доходящего до подлости
по отношению к человеку, которого они оба любили и уважали. Грязь подступала
все выше, выше, к самому горлу, и когда, наконец, стало трудно дышать,
произошел короткий и острый разрыв.
Мижуев вспомнил, как легко и светло вздохнулось, когда все было так или
иначе кончено и открылась новая жизнь. Но прошлое оставило свое тонкое
острие, и оно до сих пор ворочалось в закрывшейся ране. Когда прошла первая
страсть, тогда стало казаться Мижуеву, что произошла страшная, непоправимая
ошибка. Те страдания и колебания, которые пережила Мария Сергеевна, стали
говорить ему тайным и ядовитым языком, что его роль жалка: эта женщина
любила своего мужа, и только его одного, а Мижуев, - который был ничем не
замечателен, кроме своих денег, - явился простою случайностью. Они жили так
просто и бедно, ей так невинно и наивно хотелось веселья и блеска. Только и
всего...
- Зачем же тогда были разбиты и исковерканы три жизни? - с ужасом
спрашивал себя Мижуев.
Униженный и брошенный человек один где-то переживал тайну своей обиды,
которую никогда уже нельзя ни поправить, ни забыть; молодая женщина стала
одинокой, как брошенная игрушка...
"А в моей жизни прибавилось одной продажной женщиной, и только!" - с
болезненной грубостью подумал Мижуев и сам почувствовал, как дрогнуло и
исказилось его лицо.
"Я не имею права так думать!.. Может быть, она искренне любила!" -
мысленно прикрикнул он на себя, стараясь заглушить вырвавшуюся мучительную
фразу. На мгновение все спуталось в душе, но сейчас же Мижуев почувствовал,
что мысль не умерла, а только ушла внутрь и там, как тонкая змейка,
прячущаяся под камнями, неуловимо скользит все глубже и глубже.
Мижуев встряхнул головой; страшным, почти физическим усилием подавил
воспоминания и долго ходил по набережной, без мысли, устало ворочая в душе
какие-то бесформенные обрывки. А вечер все темнел, все глубже и спокойнее
синело небо, ярче сверкали звезды над горами, и затихающее море легко и тихо
вздыхало, точно засыпая.
"Если бы был хоть один человек, которому можно было поверить!" - вдруг
подумал Мижуев и вспомнил человека, с которым был близок еще в ту пору,
когда жил весело, бросая деньги и мечтая о широкой творческой деятельности.
"Увидеть бы, поговорить", - с наивной ноткой подумал Мижуев и улыбнулся
размашистой фигуре знаменитого писателя Николаева, ярко вставшей перед ним в
сумраке южного вечера.
- Ничего, брат, мы свое возьмем!.. Мы народ крепко-ой! - послышался ему
полный удали и силы голос, забавно выговаривавший круглое волжское "о".
Сердце Мижуева вздрогнуло.
В это время, отбивая звонкий галоп, проскакали мимо женщина в амазонке,
обтягивающей выпуклое тело молодой самки, и крепкий татарин с вытянутыми,
как струны, мускулистыми ногами. Женщина отрывисто смеялась, изгибаясь в
седле, татарин сохранял величественное самодовольство, и, мелькнув мимо, они
смешались в сумраке вечера.
И машинально мысль Мижуева потянулась за этой женщиной: много таких
были близки ему. В сливающийся туман прошлого почти непрерывной цепью
уходили их русалочьи глаза, точеные руки, выпуклые груди, тонкие талии и
крутые бедра кобылиц. Они доставались ему легко, только стоили больше или
меньше. Закрыв глаза, они бросались под золотой дождь, под которым
расцветали и становились гладкими и блестящими, как хорошо кормленные
пантеры.
И они давно уже перестали украшать жизнь Мижуева, и давно уже на их
упругих грудях, на бархатном теле, среди вздрагивающих в муке страсти белых
ног он оставался тем, чем и был, - одиноким, чего-то ищущим, тоскующим
человеком.
Мижуев пошел дальше, и одинокие мысли опять стали распутываться из
огромного запутанного клубка. А навстречу один за другим, точно где-то
прорвав преграду, уже катились экипажи с пристани. Виднелись лица, шляпы,
картонки, баулы; мелькали и исчезали незнакомые новые глаза. Набережная, как
живая, загудела и задрожала под непрерывным бегом колес. Мижуев с
отвращением смотрел на них.
"Сколько их... и кто их нарожал!.. Зачем!.." - брезгливо подумал он. И
ему представилось какое-то колоссальное, мутное чрево, вздутое до небес
вечной тяготой, из которого, Бог знает зачем, лезут, ползут, сыпятся и
корчатся на земле миллионы уродцев, никому не нужных, никому не интересных.
Шум и гром, как лавина, потрясли всю набережную и так же быстро затихли
вдали в улицах города. Экипажи катились все реже и реже, и опять стало
слышно, словно на пустынном берегу, мерное и задумчивое дыхание моря. Мижуев
еще раз дошел до конца набережной, где ярко горела кофейня, набитая
гомонящими красноголовыми турками, и повернул назад.
Ближе к городскому саду начали попадаться обычные гуляющие. Прошел
офицер с молоденькой дамочкой, покачивающей своими гибкими обтянутыми
бедрами, прошли два-три сытых господина с кроваво пламенеющими сигарами в
зубах. Потом пробежала кучка звонких барышень, опахнувших Мижуева тонким
запахом духов и легким ветром юбок, оглушивших смехом и говором. А потом
встретился и знакомый старичок генерал, с узенькими бачками и широчайшими
красными лампасами. С ним шла хорошенькая девушка, бросавшаяся в глаза
нежным румянцем и целомудренно строгим гимназическим платьем.
Увидав Мижуева, генерал заторопился и еще издали стал улыбаться и
раскланиваться, слегка подволакивая правую ножку. Обыкновенно он боялся
Мижуева и не подходил, когда тот был один, но теперь ему так захотелось
блеснуть перед дочерью своим знакомством с миллионером, что он решился.
Маленькая наивная гордость засияла у него в глазах и даже в голосе, когда
он, развязнее, чем следовало, проговорил:
- А, Федор Иванович!.. Гуляете?.. Как здоровье?
- Здравствуйте, - ласково, но с незаметным для себя невольным
высокомерием ответил Мижуев, небрежно приподнимая шляпу.
- Позвольте, - робея, но уже не Мижуева, как будто чего-то иного,
представил генерал, - это вот моя дочь... Нюрочка.
Мижуев пожал теплую, совсем трепетную ручку. Она и вся была такая
трепетная и теплая, как ранняя весна. И когда приподняла на Мижуева влажные
темные глаза, он невольно улыбнулся ей. И она улыбнулась.
Пошли дальше втроем. Генерал суетился и молол какую-то чепуху, стараясь
ободрить смутившуюся девушку и показать ей, что он с этим миллионером - свой
брат. Сначала он даже стал без нужды фамильярен и после одной довольно
неудачной шутки попытался слегка обнять Мижуева за талию. Но вовремя не
посмел. Эта фамильярность не понравилась Мижуеву, и он стал холоден.
Девушка все краснела и не глядела на Мижуева, и ему были видны только
ее маленькое ухо, пушистый локон волос и неуловимо нежный абрис розовеющей
щеки. Шла она понурясь, точно ей было стыдно, и каблучки ее постукивали
негромко и неуверенно. Когда генерал особенно неудачно острил, она еще ниже
опускала голову и щеки у нее начинали гореть. Но когда Мижуев, невольно
уступая желанию ободрить ее, уронил что-то смешное, девушка вдруг закинула
голову с пухлым, как подушечка, подбородком и засмеялась. Мижуев посмотрел
на этот подбородок: он был так чисто округлен и так нежен, что, казалось,
если бы тронуть его пальцем, то почувствовалась бы одна теплота. И невольно
стал он говорить ласковое и смешное, чтобы она смеялась.
Смеялась она как-то удивительно: вдруг зазвенит что-то и прервется;
потом она прямо взглянет темными глазами, застенчиво улыбнется и сделается
серьезной-серьезной.
И как только она рассмеялась первый раз, Мижуеву стало весело, и вдруг
ему понравилась эта парочка - и женщина-девушка, и сам добренький трусливый
генерал, со своими широчайшими лампасами и неудачными остротами. Понравилось
и то, что старичок называл ее "деточкой", а она его "папочкой". Это было
наивно и хорошо.
Прошли через весь сквер, где уже сгущался пахучий синий сумрак и
бродили уединенные парочки с негромким таинственным смехом и шепотом.
Какая-то легкость, давно не бывшая, налетела на Мижуева, и он стал прост,
разговорчив и весел. Начал рассказывать о своих поездках за границу,
юмористично описал фигуру на вершине Хеопсовой пирамиды, а потом, чтобы
стать ближе к девушке, вспомнил свои гимназические времена.
- Разве вы были в гимназии? - почему-то удивился генерал.
- Да. Нас воспитывали просто, да и средства тогда были скромнее.
Мижуев помолчал, вызывая картину забытой гимназии, и рассмеялся.
- А удивительные чудаки бывали у нас среди учителей!
- У нас тоже были... - отозвалась девушка.
- Как были?.. Разве вы не в гимназии уже? - спросил Мижуев и с улыбкой
посмотрел на нее. Ему стало приятно, что она уже "взрослая".
- Нет. Я уже кончила... давно... - тихонько ответила девушка.
- Ну, где же давно!.. - любовно засмеялся генерал. - Всего-то три
месяца!
- Мне кажется, что уже Бог знает сколько времени прошло, - еще тише
возразила девушка и совсем неслышно прибавила: - Сколько воды утекло.
- Вот как! - с комической важностью произнес Мижуев, и ему захотелось
просто взять и поцеловать ее в щеку. Так хорошо, чисто и сочно поцеловать.
Он посмотрел на нее внимательнее и увидел, что сначала она показалась
ему гораздо моложе, чем была на самом деле. Сбоку ему были видны мягкие
очертания груди, плечо, которое близко к нему было округло, и рукав платья
упруго охватывал руку.
- - Что же теперь?.. На курсы?.. - ласково спросил он.
- Не знаю... - чуть слышно ответила девушка и потупилась.
Генерал крякнул и неловко погладил бачки.
На минуту воцарилось молчание, и Мижуев почувствовал, что коснулся
больного места. Ему стало жаль их, и веселая мысль о том, что все это можно
сразу устроить, родилась у него. Но сказать показалось неловко, и, чтобы
прервать молчание и развеселить девушку, он опять начал о своих учителях.
- У нас был учитель математики... Такой толстый и важный, как директор
департамента. Весь урок он ходил из угла в угол и проповедовал свою
философию, которая вся состояла из одной фразы. Ходит по классу из угла в
угол, вертит пальцами перед животом и говорит важно-преважно: "Есть
фи-ло-софы... Есть труженики... А есть баловни судьбы-ы..."
- Вас, Федор Иванович, он, конечно, относил к баловням судьбы! -
заискивающе захохотал генерал и посеменил ножками.
- Н-да... Во всяком случае, тружеником меня трудно было считать.
- А философом? - лукаво заметила девушка и сконфузилась.
Мижуев засмеялся и опять почувствовал желание обнять и поцеловать ее.
Непременно в щеку и так звучно.
Но девушка опять потупилась. Легкой грустью все еще веяло от ее тонкой
фигурки.
- Да... - заторопился Мижуев, которому капризно захотелось, чтобы она
не была такой молчаливой и грустной. - А то еще был у нас учитель
географии... Высокий, худой как палка, которого звали "Макарон". Тот все
показывал нам солнечную систему в лицах: сам он был Солнце, я обыкновенно
изображал Землю, один маленький еврейчик - Луну и так далее. Солнце, сидя на
корточках посреди класса, медленно поворачивалось, Земля бежала вокруг
солнца, Луна во все лопатки поспевала кругом Земли... Сначала все шло
хорошо. Но потом все сбивалось, и происходила мировая катастрофа: Луна
налетала на землю, Марс попадал головой в живот Юпитеру, и эта
величественная планета неожиданно садилась на Солнце, образуя полный хаос.
Девушка вдруг закинула голову и зазвенела так беззаботно-весело, что
сердце у Мижуева обрадовалось. Ему страшно Хотелось, чтобы она еще смеялась,
и он стал болтать все, что приходило в голову. И хотя то, что он
рассказывал, было очень пустячно, но болтал он с таким неподдельным
комизмом, что выходило удивительно смешно. Раскрасневшаяся девушка уже
поминутно смеялась, закидывая голову и показывая свой милый подбородок.
Генерал хохотал до слез, и все встречные оглядывались на их шумную тройку.
- Был у меня знакомый дьякон в Самаре... Горький пьяница!.. Приходят к
нему с какой-нибудь требой... Выходит дьяконица и таинственно сообщает:
"Отец дьякон вас принять не могут!.." - "А что, разве - свыше?.." - "Свыше".
- "А-а!.." И посетитель пресерьезно удаляется.
- Свыше! - хохотала девушка и уже смотрела прямо в лицо Мижуеву, с
таким выражением, точно жадно ждала от него еще чего-то самого смешного.
А генерал шел сзади, прихрамывал и молчал. Замолчал он как-то сразу, и
на сморщенном личике его выразилось что-то затруднительное. Его вдруг
испугала такая неожиданная веселость и простота Мижуева. И в самой глубине
души его зашевелилось смутное опасение. Он еще не высказал его себе, но это
была робкая и бессильная птичья боязнь за свою чистую, нежную девочку.
"Богачи эти... - мелькнуло у него в голове, - ему ведь ничего не
стоит..."
Представление о том, что может сделать Мижуев с его маленькой дочкой,
рисовалось ему отчетливо, но было так страшно для него, что генерал боялся
даже и думать об этом. Наготы и позора своей девочки мозг его не мог
воспринимать.
- Нюрочка!.. Не пора ли домой... - неловко позвал он.
Девушка оглянулась удивленно.
- Еще рано, папочка!
Генерал смущенно забормотал. Личико у него было красное, глазки бегали
совершенно нелепо. Мижуев тоже оглянулся на него и какими-то тончайшими
изгибами мысли инстинктивно понял. Что-то тяжелое и давнее шевельнулось в
нем. Сначала было больно, но вдруг тайная острая мысль сверкнула откуда-то
из самой темной глубины: дать денег, увезти на курсы... Неровными, но
яркими, как молния, зигзагами в воображении засверкало ослепительное,
молодое, в первый раз обнаженное тело, трепетные наивные вспышки еще
неопытного сладострастия... потом бешеный огненный акт. Он искоса против
воли взглянул на девушку, и ему вдруг показалось, что она уже стоит нагая и
он видит ее круглые голые руки, небольшую упругую грудь, мягкие пряди волос
на голом плече. Что-то похожее на горячую волну ударило ему в голову, но
сейчас же Мижуев опомнился.
А девушка смотрела на него и спрашивала что-то.
- Да, - отвечал Мижуев, чувствуя страшную радость, что это кошмарное
видение исчезло. Ему страстно захотелось рассеять угадываемое в генерале
опасение, стать простым, милым, равным.
"Ведь он прав, что боится меня, - со скорбью подумал он, - и я не
виноват... Всякий другой на моем месте поступил бы так. Что ж..."
Со страшным трудом Мижуев опять отвел надвигавшуюся жадную и властную
мысль, и ему стало грустно, безнадежно-грустно, точно он почувствовал силу
сильнее себя.
И, поддаваясь этому грустному сознанию и теплому покаянному чувству
перед этой чистой нежной девушкой, Мижуев слово за слово стал говорить о
своей жизни.
- Счастливы вы, - наивно щебетала Нюрочка, - вы везде можете побывать,
все узнать, увидеть!.. Мы вот в первый раз в Ялте и то как в раю.
- Счастье не в этом, - грустно возразил Мижуев, - жить можно везде;
живут люди и на Северном полюсе, живут на Камчатке и в Сахаре, и в Пинских
болотах... И люди, живущие там, даже поднимаются до создания своей поэзии.
Можно жить без пальм, без тепла, без больших городов. Это все чепуха...
форма. Без одного нельзя только жить человеку: без людей. В одиночестве
человек тупеет, слабеет, становится бессильным и ненужным.
- А мне кажется, я и в пустыне бы прожила, лишь бы цветы были, птицы,
море...
- Это только кажется, - усмехнулся Мижуев, - человеку даны сложные и
глубокие чувства... И чтобы наполнить их жизнью, нужно вокруг такое же
сложное, тонкое и глубокое... Одним небом, деревьями да морями душу не
оживишь... Сколько ни езди, сколько ни смотри...
- Да. Но у вас, верно, и людей кругом всегда сколько угодно... Ведь вы
столько добра можете сделать, - робко заметила девушка. И раньше, чем он
ответил на это, она почувствовала что-то такое, отчего сердце ее тихонько
сжалось.
Мижуев чуть-чуть покривил углы рта и вдруг показался ей каким-то
массивным, тяжелым и больным.
- А! - горько проговорил он с внезапным порывом. - Добро!.. Когда
каждый человек, который подходит к вам, только и приходит за этим добром...
- Не всякий же, - со странной и жалостливой торопливостью возразила
девушка.
Мижуев промолчал. У него в душе произошло нечто странное: стало страшно
досадно, что говорит об этом перед какой-то девочкой, раскрывая свою душу;
холодное чувство гордости легло на губы, а под ним хотелось хоть раз, хотя
бы и некстати, просто высказаться. И последнее преодолело.
- Может, и не всякий, - с усилием выговорил он, - но когда люди только
и приходят за тем, чтобы взять денег, то уже если и придет кто-нибудь так,
просто, с открытой душой, все кажется, что это только так, а в глубине души
ему надо того же... Что и он не пришел бы, если бы не мог взять денег. И уже
настораживаешься... Иногда такая инстинктивная злоба рождается, что и сам
оттолкнешь, сделаешься грубым и жестоким... Это очень мучительно, право!
В голосе Мижуева вздрогнуло что-то, он опять покривил губы и замолчал.
Стало очень тихо, и шум моря показался девушке одиноким и печальным. Она
задумалась, и тысячи нежных, ласковых слов замелькали у нее в голове. С
материнской нежностью, раскрывающей всю ее девическую, еще наивную душу, ей
захотелось приласкать его, утешить.
Генерал с удивлением смотрел сзади на сутулую громадную фигуру Мижуева.
Сначала он не поверил ему и даже смутно испугался еще больше: ему
показалось, что Мижуев притворяется несчастным, нарочно ради Нюрочки. Но
потом старику стало стыдно этой мысли и жаль Мижуева, по-стариковски, с
отеческой нежностью.
- Мне кажется... - тихо начала девушка.
Но порыв уже прошел. Холодное чувство взяло верх. Мижуеву стало досадно
своей откровенности перед такими, в сущности, ничтожными людьми, как
какой-то отставной генерал и его дочь-гимназистка, которую он купить может.
Это чувство было мучительно для него самого, и он сам сознавал его грубость,
но все-таки стал высокомерен и холоден.
- Нет, это пустяки... - холодно перебил он и неожиданно заговорил о
чем-то ненужном и неинтересном.
Девушка быстро взглянула на него, и лицо Мижуева было неподвижно и
брезгливо. Она внезапно побледнела и вдруг выпрямилась, стала смотреть прямо
перед собой, и пальцы у нее задрожали от смутной, но больной обиды. Точно
кто-то раздел и насмеялся над ней, над тем, что она открыла с чистым и
глубоким желанием.
Генерал пытался утешить Мижуева, но вышло так некстати, что он смешался
сам и понес какую-то чепуху.
Когда дошли до конца набережной, стало совсем неловко и пусто, и
почувствовалось, что надо расходиться. Генерал ослабел и, не зная, как
покончить, мялся, семенил и говорил уже окончательно неинтересные вещи о
вечере, море, о ялтинской жизни. Мижуев молчал и только изредка отвечал не
глядя:
- Да, это верно...
- Видите ли, Федор Иванович... - начал опять генерал, но в это время
дочь тихо потянула его за рукав и не глядя сказала тихо, но настойчиво:
- Пора домой, папочка... Мне холодно.
- Сейчас, сейчас, деточка... - заторопился обрадованный генерал. - Ну,
до свидания, Федор Иванович, до свидания...
Он долго жал руку Мижуева и, чувствуя, что ч
...Закладка в соц.сетях
