Жанр: Драма
Шопенгауэр. серия: (ЖЗЛ)
...вить дома. Если хочешь, я дам тебе заварной чайник и чайную посуду... Три
раза в неделю можно сходить в театр, два раза - выйти в общество, ты можешь
хорошо отдохнуть. Вероятно, вскоре у тебя появятся знакомства среди молодежи..."
(139. Bd. 52. S. 106).
Мать заключает, что печалиться и сопротивляться бесполезно, дело от всего этого
только ухудшится. И Артур вынужденно принимает условия матери: 23 декабря 1807
года он перебирается в Веймар. Он поселился в маленькой квартире в доме шляпника
и начал самостоятельно готовиться в университет. Частные уроки давал ему учитель
гимназии Франц Людвиг Пассов, молодой человек, несколькими годами старше его. К
концу пребывания в Веймаре (к 1809 году) Артур овладел древними языками, глубоко
познакомился с античной литературой. В Гёттингенский университет он по36
ступил с гордым сознанием того, что его однокашники и некоторые специалисты по
античной филологии не могут состязаться с ним в знаниях. И все же в течение этих
двух лет он не был счастлив. В Готе он был в центре внимания, в Веймаре -
незваный гость. "Мне говорил Шопенгауэр, - свидетельствует его друг и почитатель
поздних лет Юлиус Фрауэнштедт в 1863 году, - что он всегда был чужим в доме
матери и в ее кругу... поэтому он был недоволен Веймаром" (133. S. 130).
Между тем жизнь Артура была наполнена высокими духовными поисками. Свое
одиночество он пытался компенсировать уходом в возвышенное, где можно обрести
величайший покой, даже без всяких усилий, когда часть нашего телесного Я
обратится к этим высотам. Он находил возвышенное в музыке, литературе и своих
первых философских опытах. В одном из писем к матери из Готы он пишет:
"Непостижимо, как вечная душа, связанная телом, может вырваться из прежнего
возвышенного безразличия, окунуться в земные мелочи и так распылиться в телесном
и земном мире, чтобы забывать о своем предшествующем состоянии, соучаствовать в
бесконечно мелких земных делах, настраивая себя таким образом, что все ее
существование ограничивается и наполняется земными делами".
Он больше, чем ему хотелось бы, погружался в мелочи земной жизни. Любопытство,
гордость, влечение плоти, жажда знания воодушевляли его. Он хотел критиковать,
судить и осуждать. Он был уже взрослым, но вместе с тем недостаточно взрослым,
чтобы идти своим путем, а потому тягостное недоверие к жизни держало его в
постоянном напряжении: он ощущал зазор между реальной жизнью и своими
интенциями; он был не вовлечен в эту жизнь полностью и даже активно ей
противостоял.
Все это непосредственно связано с тем базисным недоверием к миру, которое
утвердилось в нем в раннем детстве, когда он не без оснований сомневался в
привязанности к нему родителей, чувствовал себя покинутым. Эти чувства получили
новое объяснение из-за позиции матери, активно выталкивавшей сына не только из
своего окружения, но и из собственной жизни. Известно, что в молодые годы
попытки самоутвердиться в таких случаях приводят к вызывающему поведению и даже
грубостям.
37
Мать потребовала, чтобы он никак не проявлял себя на приемах. В ее блестящем
салоне он был обречен на молчание; молчать же ему было тягостно, он искал
собеседника. Мать указывала ему на его незначительность, выказывала недовольство
его литературными пристрастиями, называя его "ходячей литературной газетой",
оспаривала его литературные вкусы. Легко понять, почему Артур продолжал в этой
ситуации держаться за романтиков, которых открыл для себя в Гамбурге.
Ваккенродер и Тик оставались его кумирами, которые однако в гётевском Веймаре и
соответственно в салоне Иоганны ценились не слишком высоко из-за их
"перегруженности" чувствами.
Артуру еще и потому тяжело было покоряться порядкам и вкусам матери, что он был
воспитан в семье, где решающее слово принадлежало мужчине-отцу, а потому не
слишком высоко ставил интеллектуальные и практические возможности матери. Ее
претензиям руководить поведением сына Артур молчаливо противопоставлял
строптивость: он обнаруживал перед матерью волю к независимости и
самостоятельности. Но в то же время ему хотелось бы домашнего уюта и материнской
ласки. Иоганна ясно угадала это желание и с присущей ей четкостью накануне его
приезда развеяла все надежды: "... В Веймаре ты будешь как дома не меньше, чем
где бы то ни было до сих пор... Во всяком случае я о тебе позабочусь точно так
же, как это делала раньше" (139. Bd. 52. S. 106). Он был и раньше одинок в
родительском доме, и Артур понял, что его ждет слишком много свободы. Но
гордость запрещала ему в этом признаться.
Он был свидетелем общественных успехов матери, не имея возможности принимать в
них какое-либо участие. Следствием этого стало недоброжелательство, которое
сохранялось многие годы. Ю. Фрауэнштедт свидетельствует: "Он говорил о матери с
весьма малым уважением, хотя и рассказывал мне, какую блестящую жизнь она вела в
Веймаре и какие художественные таланты роились вокруг нее" (133. S. 130). Гёте и
другие современники сообщают, что в свободном духе, в предупредительности,
любезности и сердечности надворной советнице Шопенгауэр не было равных. Гёте был
постоянным посетителем салона Иоганны.
Появление великого Гёте особенно украшало ее вечера. Он приходил около семи
часов, болтал с горничной, затем заходил в детскую к десятилетней сестре Артура
Адели, которая показывала ему свои игрушки. Когда Гёте переступал порог комнаты,
он казался, по свидетельству Иоганны, несколько смущенным и скованным до того
момента, пока не увидит знакомые лица, затем он садился "рядом со мной, немного
позади, опираясь на спинку моего стула. Я начинаю с ним беседу и постепенно он
становится неотразимо живым и очень любезным; он самое совершенное создание,
какое я знаю, даже внешне. У него прекрасная фигура, он держится очень прямо,
всегда тщательно одет в черное или темно-синее; его волосы тщательно причесаны и
напудрены; красивое лицо и ясные карие глаза, мягкий и всепроникающий взгляд,
когда он говорит, делают его невероятно прекрасным" (131. Bd. 1. S. 88).
По свидетельству Иоганны, Гёте никогда не выказывал своего превосходства, но за
два года, что Артур пребывал в Веймаре, не обмолвился с ним ни словом, что
обижало его. Правда, иногда Гёте мог метать громы и молнии. Однажды на вечере у
Иоганны Гёте захотел читать шотландскую балладу, а присутствующие дамы должны
были хором произносить рефрен. Фрау профессор Рейнбек при втором или третьем
повторе вдруг нечаянно засмеялась, и "Юпитер", разгневавшись, отказался
продолжать чтение. Скандал удалось уладить после долгих усилий Иоганны и
извинений провинившейся. Артур с его саркастическими выпадами и склонностью к
критическим суждениям должен был бы отнестись к Гёте насмешливо. Но в то время
он восхищался его гением и не пропускал ни одного вечера в доме матери, когда
там появлялся Гёте.
Многие знаменитости посещали салон Иоганны Шопенгауэр ради Гёте (там бывали
именитые поэты и ученые, например, Беттина и Клеменс Брентано, Ахим фон Арним,
братья Гумбольдты), о ее приемах современники часто упоминали в письмах и
воспоминаниях. Но никто никогда ни словом не обмолвился о ее сыне. Только в
дневнике Захария Вернера, тогдашней яркой звезды в немецком драматическом
искусстве, имеется краткое сообщение об общении с Артуром; позже Артур хвастал
знакомством с этим замечательным человеком, пьесы и сонеты которого имели шумный
успех. Вернеру прочили славу Шиллера, но Гёте посмеивался над этими непомерными
восторгами, называя их "слишком сильным воскурением".
Артур был заядлым театралом и в Готе, и в Веймаре. Его ранние философские
заметки подчас были навеяны впечатлениями от спектаклей. Так, в заметке об одной
из трагедий Софокла он писал: "... Что было бы, если бы все наши даже самые
ужасные несчастья не были реальны, но были бы всего лишь "образом" существующего
"в вечности действительного зла""? (134. Bd I. S. 9). Не мы обращаем наши беды к
небу, напротив, вечное небесное зло мы проецируем на нашу действительность, и
она от этого становится еще хуже. Являются ли наши земные страдания всего лишь
иллюзией в нашей земной юдоли? Или они - небесная кара, от которой нельзя
ускользнуть, и нужно отстраняться лишь от сиюминутных бед, мужественно принимая
метафизически неизбежное зло?
Не служила ли эта мысль утешением Артуру, квартиранту шляпника и случайному
гостю в салоне надворной советницы Иоганны Шопенгауэр? И не эта ли мысль легла в
основу концепции о квиетиве и нирване, развитой позже в его главном труде, в
котором земные страдания объясняются воздействием метафизической стихийной и
дикой воли?
Осенью 1809 года Артур был готов к поступлению в университет, а в начале того
года (22 февраля) он достиг совершеннолетия. Мать передала сыну его долю
отцовского наследства - 20 тысяч талеров, проценты с которого составляли около
тысячи талеров в год, что позволяло ему вести обеспеченную жизнь. К дню рождения
он получил и самый дорогой подарок: в городе состоялся карнавал, который
возглавили Гёте и Даниель Франк, приятель Артура, модный писатель и филантроп. В
нем принимала участие краса веймарской оперы Каролина Ягеман, в которую Артур
был безответно влюблен. Он оделся рыбаком и пытался привлечь ее внимание, но она
его не заметила, так же как супруга герцога не "заметила" роскошных
драгоценностей Каролины, подаренных герцогом, фавориткой которого она была.
Артур выразил свои чувства в стихах; в первый и последний раз он выступил как
миннезингер:
"Хор движется по переулку, / Мы стоим перед твоим домом; / Меня переполняет
радость, / Я вижу тебя в окне. / Хор поет в переулке в дождь и в снег: /
Закутанную в белый плащ / Я вижу тебя в окне... / Хор движется по переулку: /
Напрасно блуждает мой взгляд; / Солнце закрыто шторой: / Сумрачна моя судьба"
(134. Bd. 1. S. 6).
Летом 1809 года Артур с матерью в последний раз съездили вместе в Йену. Они
посетили там Гёте. Иоганна просила у Гёте рекомендательное письмо для Артура,
который решил поступать в Гёттингенский университет. Неизвестно, забыл ли Гёте
об этой просьбе или отказал в ней, но 7 октября 1809 года Артур отправился в
Гёттинген без рекомендации.
Гёттингенский университет
Почему Артур отправился именно в Гёттинген? Йенский университет - средоточие
блестящей образованности, где в конце века преподавали Фихте, Шеллинг, братья
Шлегели, Шиллер, - был ближе. Быть может, Артур хотел отдалиться от Веймара, от
материнского мира?
Город Гёттинген был не слишком привлекательным. Генрих Гейне сообщал о нем
следующее: "Город Гёттинген знаменит своей колбасой и университетом, принадлежит
королю Ганновера, имеет 999 хозяйств, храмы, обсерваторию, карцер, библиотеку и
погребок, где очень хорошее пиво". Однако Гёттингенский университет был яркой
звездой на небосклоне немецких университетов. Август Шлегель считал, что любой,
кто хочет заниматься эстетикой или спекулятивными науками, должен заложить
фундамент в Гёттингенском университете, средоточии немецкой учености.
Основанный в 1734 году английским королем Георгом II, университет очень скоро
приобрел устойчиво высокую научную репутацию, особенно в естествознании, которая
задавала тон всему немецкому ученому сообществу. С середины XVIII века там
преподавал медицину, ботанику, хирургию Альбрехт Галлер, известный
естествоиспытатель в области физиологии, основавший там анатомический театр,
ботанический сад, родильный дом. Он был также известным писателем и поэтом; его
политические романы привлекали своими республиканскими устремлениями. Сатирик и
автор знаменитых афоризмов, Георг Кристоф Лихтенберг преподавал физику и
математику. Карл Фридрих Гаусс руководил гёттингенской обсерваторией и
преподавал математику; гордость ученого мира составлял анатом и антрополог
Иоганн Фридрих Блюменбах. Артур Шопенгауэр слушал лекции этих знаменитостей.
Гёттингенский университет отличался и еще в одном отношении: он был
аристократичным. Знать и богатые бюргеры охотно посылали туда своих сыновей.
Наряду с естественными науками и английским языком здесь уделялось серьезное
внимание государственно-правовому и политическому образованию. Тому, кто
обучался у Людвига Шлёцера или Иоганна Стефана Пуффера, был открыт путь к
успешной государственной карьере. А потому здесь царил дух чванства и
спесивости. Власти пытались ограничить в городе поголовье скота, дабы не
беспокоить студентов. Но местные жители не отказывались от своей привычки
держать коров; из-за этого в городе случались столкновения со студентами, а
также разборки между самими студентами - драки и примирения, с пьянками, песнями
и гульбой ночь напролет.
Шопенгауэр чувствовал себя чужим в этом пестром сборище благородных
скандалистов. Он держался подальше от этого шума и скандалов, его шпага висела
без дела над кроватью. Его задиристость ограничивалась спорами в небольшом
кружке знакомых. Однокашник Артура Карл Бунзен, будущий посланник Пруссии в
Ватикане, сообщает: "Его манера спорить была грубой и неуклюжей, несмотря на его
уникальный лоб; возражения азартными, а парадоксальность раздражающей" (цит. по:
124. S.157).
Артур провел в Гёттингене два года. Внешние события его жизни здесь почти
неизвестны. Известно лишь, что он со второго семестра жил в служебной квартире
профессора Шрадера, расположенной в ботаническом саду. Здесь сложился житейский
распорядок, которого он придерживался до старости. В утренние часы -
интеллектуальный труд, в минуты отдыха - игра на флейте, после обеда прогулка,
вечером театр или дружеский кружок. Фридрих Озанн и Эрнст Левальд - приятели
времен готской гимназии, Карл Бунзен, Иоганн Астор, сын богатого торговца
мехами, Карл Лахманн, ставший знаменитым античником, вундеркинд Карл Витте,
поступивший в университет десяти лет от роду - таков круг его знакомых.
Приятельство не стало дружбой. Позже они встречались лишь случайно.
Однако здесь Артур стал центром кружка. Он больше не был бессловесным, как в
Веймаре. Ничто здесь не принуждало его к молчанию, и его склонность к
пророчествам, полемический дух ничем не ограничивались. Но в то же время в своей
автобиографии он пишет об этом времени: "В те два года, что жил в Гёттингене, я
занимался науками с большим прилежанием, к которому уже привык, от которого меня
не могло отвлечь общение с другими студентами, поскольку мой зрелый возраст,
более богатый опыт и глубоко отличное от них естество влекли меня к обособлению
и одиночеству" (132. S. 653).
Интересы Артура поначалу сосредоточились на естественных науках. Он поступил на
медицинский факультет. Но уже первые рукописные заметки гёттингенского времени
свидетельствуют о растущей склонности к философии, хотя в те времена изучение
медицины вовсе не исключало связи с философией. Кант рассматривал медицину как
дисциплину, близкую философии: эмпирическое знание о теле способствует развитию
спекулятивного мышления; химические силы притяжения и отталкивания лучше всего
изучать на телах; диетика духа, то есть практическая философия, и диетика тела
близки между собой.
Профессор Блюменбах, лекции которого по медицине, естественной истории,
минералогии и сравнительной анатомии слушал Шопенгауэр, с блеском доказывал
именно такое соседство: в своих курсах он не чурался философских проблем и даже
пытался ставить "конечные вопросы"; физика Блюменбаха вполне соотносилась с
влечением к метафизике. Ядро жизни лектор выводил из химических связей вещества,
он оспаривал человеческое высокомерие при рассмотрении доисторической жизни
нашей планеты, завершившейся окаменением гигантских пространств; он учил
скромности не перед Богом, а перед природой и непочтительно называл человека
"самым совершенным из домашних животных".
Шопенгауэр учился у Блюменбаха и физиологии; позже он называл эту отрасль знания
"высшей точкой естествознания". В физиологии Блюменбах видел "влечение к форме",
понимая под этим "организованную жизненную потенцию", в которой выявляются
понятия механизма. Кант одобрял мысль о влечении к форме; Шеллинг называл ее
важным шагом на пути преодоления механистической философии природы; Гёте также
признавал ее: загадка вещей сокрыта именно в этом загадочном понятии. Таким
образом, склонность Артура к философии в университете отнюдь не подавлялась:
между лекциями Блюменбаха и домашним чтением "Мировой души" Шеллинга не было
такого разрыва, как позже между натурфилософией и точными естественными науками.
С третьего семестра Шопенгауэр обратился к философии. В автобиографии он писал:
"После того как я познакомился с философами и философией, я отказался от
медицины и целиком посвятил себя исключительно философии" (132. S. 653). Р.
Сафранский считает, что в Гамбурге увлечение Артура романтической литературой и
размышления о горних сферах были формой бегства от того пути, который навязывал
ему отец (124. S. 160). Думается, это не так.
В разрешении конфликта отцов и детей, подобного этому, могли быть варианты.
Артур с таким же успехом мог стать врачом, моряком или просто прожигателем
жизни; интерес к возвышенному, обостренное внимание к человеческим страданиям,
стремление к самовыражению отличали его с первых дошедших до нас сведений о его
духовном мире. Он отважился оставить отцовское дело и отцовское окружение, он
самостоятельно начал поиски собственного пути. Однако практицизм, прививаемый
ему с детства, подспудно руководил его исканиями. Вначале он попытался получить
прочную и практичную профессию. Но сама судьба привела его на философскую ниву.
Это был радикальный разрыв с прошлым, с предками и отцом, с буржуазным
прагматизмом. Когда он снова посетил Веймар, ему довелось побеседовать с
известным просветителем Кристофом Виландом. Семидесятилетний мудрец спросил
двадцатитрехлетнего студента, как он отважился заняться такой бесполезной
дисциплиной, как философия. Артур ответил: "Жизнь - сомнительная штука; я
вознамерился посвятить себя ее осмыслению". Такой решительный ответ произвел
большое впечатление на старца, который не был склонен к философской рефлексии.
"Да, мне кажется теперь, - ответил он, - что вы, молодой человек, поступили
правильно, я понимаю вашу натуру; оставайтесь философом" (133. S. 22).
Несколько позже, на одном из приемов при дворе, в тот момент, когда Иоганна
беседовала с Гёте, Виланд приветствовал ее следующими словами: "Я познакомился
на днях с одним очень интересным человеком! Знаете с кем? С вашим сыном! Я был
очень рад познакомиться с этим юношей, из него со временем получится что-нибудь
крупное" (96. S. 45).
Итак, осмыслять жизнь, неуклонно, непоколебимо, несмотря на все ее хитрости и
тайны, - такова программа Артура. В 1811 году, во время путешествия по Гарцу, он
отмечает: "Философия есть восхождение к альпийским вершинам. Туда ведет только
крутая тропа, через острые камни и колючий кустарник; она уединенна и тем глуше,
чем выше поднимаешься; кто идет по ней, не должен поддаваться панике, должен
оставить все позади и сам уверенно прокладывать путь сквозь снега. Часто бывает,
что внезапно он оказывается над пропастью и видит внизу зеленую долину; но он
должен удержаться токами крови, застывшей в жилах, приклеиться подошвами к
скалам. Тогда он увидит под собой весь мир; пустыни и болота исчезнут,
неровности сгладятся, и звуки его сюда не проникнут, зато взору откроется его
округлость. Он будет стоять, объятый чистым холодным альпийским воздухом, и
увидит солнце уже тогда, когда внизу еще будет царить темная ночь" (134. Bd. 1.
S. 14).
Какой свет стремился увидеть Артур? Какое солнце взошло на его философском небе?
Первый его учитель философии в Гёттингене Готтлиб Эрнст Шульце, скептик, едкий
критик Канта и его сторонника Рейнгольда, назвал ему два имени - Платон и Кант.
Шульце был известен в Германии своим трудом "Энезидем", посвященным античному
скептику I века до н. э. (его даже называли "Энезидем-Шульце"); он был весьма
образованным и хитроумным человеком. Шульце прекрасно понимал, что скептический
настрой может балансировать между двумя позициями - метафизической,
основоположником которой был Платон, и антиметафизической, начало которой
положил Кант. Платон и Кант - два полюса, которые вообще в то время определяли
духовный климат в Германии.
Стремление Канта к созданию новой метафизики, объединяющей в активности субъекта
Бога и мир, но в то же время неспособной доказать или опровергнуть бессмертие
души, свободу, существование Бога, начало и конец мира, в конце концов привели
Шульце к мысли о неразрешимости конечных проблем и невозможности метафизики.
Шульце учил Шопенгауэра, что Кант дает ответ на все эти проблемы, балансируя на
подвижности ответов; кантовская позиция, по его мнению, не способна упрочить
истину, которую отныне, напротив, легко опровергнуть; в результате требуется
новая постановка проблемы. Так думал Шульце. Фихте, Шеллинг, Гегель эти сомнения
не разделяли и продолжили дело Канта, опираясь на абсолют, в том числе и на
абсолютность субъекта.
Прежде чем Артур Шопенгауэр научился по-настоящему ценить Канта, он уже тогда
понял значение его учения. "Эпикур является Кантом практической философии, -
гласит одна из его заметок от 1810 года, - как Кант - Эпикуром философии
спекулятивной" (134. Bd. 1. S. 12). Известно, что Эпикур оставлял в стороне
существование богов, считая, что нравственность никак не связана с небесными
предписаниями; центральным пунктом его этики была защита прагматического умения
избегать страданий и боли и стремление к счастью в земном мире. Абсолютные
ценности имели для него как бы служебное значение: ему важно было, в какой мере
они могут помочь достижению счастья. Называя Канта Эпикуром спекулятивной
философии, Шопенгауэр имел в виду непознаваемость вещи самой по себе, которую
обосновывал Кант, подобно тому как Эпикур стремился отодвинуть в сторону богов -
творцов жизни для человека античной эпохи.
Иммануил Кант (1724-1804) в конце XVIII века совершил коперниканский поворот в
метафизике Просвещения. Он поставил перед собой задачу изменить прежний способ
исследования, господствовавший в догматической философии, "совершить в ней
полную революцию, следуя примеру геометров и естествоиспытателей" (28. В XXII) в
той мере, в какой это позволяет их сходство с метафизикой как знания,
основанного на разуме.
До сих пор считали, утверждал Кант, что наше знание должно сообразовываться с
предметами. Но все попытки априорно расширить знание о предметах кончались
неудачей. Поэтому предметы должны сообразовываться с нашим познанием, а не
наоборот. "Здесь повторяется то же, что с первоначальной мыслью Коперника: когда
оказалось, что гипотеза вращения всех звезд вокруг наблюдателя недостаточно
хорошо объясняет движение небесных тел, он попытался установить, не достигнет ли
он большего успеха, если предположит, что движется наблюдатель, а звезды
находятся в состоянии покоя" (28. В XVI).
Нашему познанию, по Канту, может быть приписано только то, что мыслящий субъект
берет из самого себя. Разум не может продвинуться вперед в области
сверхчувственного, но он может попытаться в своем практическом познании найти
данные для определения трансцендентного и выйти за пределы возможного опыта. Но
такое возможно только на основе практического знания.
"Именно таким образом законы тяготения, определяющие движение небесных тел,
придали характер полной достоверности той мысли, которую Коперник высказал
первоначально лишь как гипотезу, и доказали наличие связующей все мироздание
системы, которая осталась бы навеки неоткрытой, если бы Коперник не отважился,
"идя против показаний чувств, но следуя при этом истине, отнести наблюдаемое
движение не к небесным телам, а к наблюдателю" (28. В XXIII). "Предметы должны
сообразовываться с нашим познанием" - таков коперниканский поворот в философии,
совершенный Кантом; его итог - открытие активной роли познающего субъекта.
Занятия философией Артур начал с чтения Платона, а затем и Канта. Поначалу он
увидел в кёнигсбергском мыслителе только неудачливого разрушителя метафизики;
кантовское обещание построить новую метафизику казалось ему неприемлемым. В
заметке о Канте от 1810 года он писал: "Один изрекает ложь; другой, знающий
истину, сообщает, что это ложь и обман, и что истиной обладает именно он.
Проницательный третий, кто истины не знает, указывает на противоречия и
невозможность подтвердить или опровергнуть вышеозначенную ложь и говорит: именно
поэтому это есть ложь и обман. Жизнь есть ложь, проницательный же третий - Кант,
редко кто приносит с собой истину, как, например, Платон" (134. Bd. 1. S. 13).
На самом деле Кант, конечно же, сделал гораздо больше, чем просто разоблачил
слабости прежней метафизики. Он воспламенил сердца своих современников,
подвигнув их к осмыслению и изучению познавательных способностей и
деятельностных возможностей человека. Кант создал систему категорий,
определяющих наши способности восприятия и познания, наши способы выносить
суждения; он указал на огромное значение опыта для нашего познания. Он определил
границы нашего знания, отделив его от веры. Он прочертил границу между двумя
мирами - чувственно воспринимаемым (феноменальным) миром явлений и миром вещей,
существующих сами по себе (ноуменальным), не ставших знанием, либо ему
недоступных. Кант обозначил сферы и задачи чувственного и рассудочного познания,
указал на различие функций рассудка и разума.
Для осуществления познания человек должен обладать огромной энергией -
продуктивной силой воображения. Возведение на пьедестал продуктивной силы
воображения не было заслугой эпохи "Бури и натиска", романтиков или Руссо с его
"Эмилем", которого Кант высоко ценил. Это в основном заслуга Канта.
Кантовская вещь, существующая сама по себе, в то время не особенно
заинтересовала Артура, хотя непосредственные кантовские последователи не могли
спокойно воспринимать то, что она, как черная дыра, оставала
...Закладка в соц.сетях
