Жанр: Драма
Бескрайние земли
...же
почти совсем старыми и прошло ни много ни мало два десятка лет с тех
пор, как последняя девочка Бадаро наполняла дом своим детским звонким
голоском, то она стала общим баловнем семьи. А на долю Раймунды
доставались остатки этих ласк. Дона Филомена, которая была женщиной
религиозной и доброй, обычно говорила, что дона Ана отобрала мать у
Раймунды и поэтому Бадаро обязаны что-то дать и мулаточке. И это
правда, негритянка Ризолета ни на кого больше не хотела смотреть,
кроме как на свою "белую дочку", свою "синьорочку", свою дону Ану.
Ради этой малютки Ризолета даже осмеливалась поднимать голос против
Марселино, если старик пытался наказывать выкормленную ею непослушную
внучку. Ризолета приходила в неистовство, когда слышала плач доны Аны.
Она прибегала из кухни со сверкающими глазами и встревоженным лицом.
Излюбленным развлечением Жуки - в ту пору еще мальчугана - стало
заставлять племянницу плакать, чтобы наблюдать взрывы ярости Ризолеты.
Негритянка называла Жуку "чортом", относилась к нему непочтительно,
иногда даже ругала его, заявляя, что он "хуже негра". У себя на кухне
она, утирая глаза, говорила другим негритянкам:
- Это не ребенок, чума какая-то...
Для доны Аны кухня была лучшим убежищем. Когда она слишком уж
напроказит, то скрывается там, у юбок своей "черной мамы", зная, что
туда за ней никто не придет, даже дона Филомена, даже сам старый
Марселино, даже ее отец Синьо. В таких случаях негритянка готовилась к
отпору, чтобы защитить свою "синьорочку".
Раймунда выполняла мелкие домашние работы, готовила, но, кроме
того, в каза-гранде ее обучили шитью, вышиванию, научили немного
читать, писать свою фамилию, а также складывать и вычитать. Бадаро
были уверены, что таким путем они оплачивают свой долг. Ризолета
умерла с именем доны Аны на устах, глядя на свою "белую дочку",
которая не отходила от нее. Старый Марселино же был похоронен два года
тому назад, а спустя год умерла и его дочь, вышедшая замуж за торговца
и скончавшаяся в Баие, так и не привыкнув к далекому городу. Она
ослабела, у нее начался туберкулез. Дона Филомена взяла Раймунду с
кухни и сделала ее служанкой. И она покровительствовала мулатке все
время, до самой своей смерти. Потом, когда жена Синьо умерла от
чахотки, остались двое крестных - Синьо и дона Ана; и вскоре для
Раймунды началась обычная жизнь домашней прислуги: она стирала, чинила
белье, ходила на реку за водой, готовила сладости. Разве только на
праздниках дона Ана дарила ей кусок материи на платье, а Синьо -
башмаки и немного денег. Она не получала жалования, да и на что ей
были деньги, если в доме Бадаро она имела все необходимое? Когда Синьо
давал ей на праздник Сан-Жоана и на рождество по десять мильрейсов, то
обычно говорил:
- Сохрани это себе на приданое...
Ему даже и в голову не приходило, что у Раймунды могут появиться
какие-то желания. Между тем с детства сердце Раймунды было полно
неосуществимых грез. Сначала она мечтала о куклах и игрушках, какие
выписывались для доны Аны из Баии: Раймунде запрещалось их брать.
Сколько шлепков заработала она от негритянки Ризолеты за то, что
трогала игрушки своей молочной сестры. Потом это было желание
вскочить, подобно доне Ане, на хорошо оседланную лошадь и поскакать по
полям. И, наконец, она хотела иметь, как и та, красивые вещи -
ожерелье, сережки, испанский гребень. Она добыла себе один такой
гребень, роясь в мусоре, выброшенном доной Аной, но у него были
сломаны зубья, их осталось всего два или три. И вот, сидя в своей
комнатушке, освещавшейся по вечерам небольшой лампой, она втыкала
гребень в волосы и улыбалась самой себе. Вероятно, это была ее первая
улыбка за день, потому что у Раймунды лицо всегда оставалось серьезным
и сердитым, замкнутым для всех.
Жука, не пропускавший ни одной женщины, будь то проститутка, или
замужняя сеньора из города, или мулаточка с плантации, никогда не
приставал к Раймунде, - возможно, он находил ее дурнушкой -
приплюснутый нос, представлявший контраст с почти белым лицом. Она
была злая, сама дона Ана это замечала. И на фазенде говорили, что у
Раймунды недоброе сердце. Она, казалось, ко всем относилась одинаково,
жила своей молчаливой жизнью, работала за четверых, получала то, что
ей давали, бормоча при этом слова благодарности. Так она выросла,
стала уже девушкой. У нее начали появляться женихи, потому что все
были уверены, что Синьо Бадаро непременно поможет тому, кто женится на
его крестнице, молочной сестре доны Аны. Претендовал на нее белобрысый
приказчик, служивший в лавке на фазенде и приехавший из Баии, - он
знал бухгалтерию и почитывал книги. Приказчик был худ и немощен, носил
очки. Раймунда не дала своего согласия, расплакалась, когда Синьо
заговорил с ней об этом, и заявила:
- Нет, нет!
Синьо пожал плечами, давая понять, что ему это, собственно,
безразлично.
- Не хочешь, ну и делу конец... Я не собираюсь тебя неволить...
Жука попробовал было вмешаться:
- Но ведь это хорошая партия для тебя... Образованный парень,
белый... Другого такого не встретится. Не знаю, что только он нашел в
мулатке.
Однако Раймунда стала умолять Синьо, и тот сообщил приказчику об
ее отказе. Жука Бадаро при случае не преминул спросить приказчика, что
тот нашел хорошего в этой вечно нахмуренной мулатке.
Не прочь был на ней жениться и Агостиньо, надсмотрщик с одной из
плантаций Бадаро. Он пробовал об этом заговорить с Раймундой, но она
грубо ему ответила. Дона Ана нашла этому объяснение:
- Раймунда никогда нас не покинет. Она ходит всегда хмурая, но
она любит нас...
И неожиданно она растрогалась, вспомнила Ризолету. В такие дни
она всегда дарила мулатке какое-нибудь старое платье или монетку в два
мильрейса. Но подобные разговоры о Раймунде были редкими, у Бадаро не
всегда было время думать о будущем молочной сестры доны Аны.
Антонио Витор уже давно на нее заглядывался. На фазенде женщина -
роскошь, а его молодому телу нужна была женщина. Ему недостаточно было
любви проституток из поселков, куда он иногда ездил. Ему хотелось,
чтобы чье-то тело согревало его в течение долгих холодных месяцев зимы
- с мая по сентябрь, когда непрерывно шли дожди.
Антонио Витор поджидал ее на опушке леса. Пройдет немного времени
и послышится голос Раймунды, а затем на тропинке появится и она сама.
Может быть, лицом она и не красавица, но у Антонио Витора не выходило
из головы ее крепкое тело, пышные ягодицы, упругие груди, широкие
бедра.
В сумеречном небе чувствовалось приближение ночи. Река текла
спокойно. На воду падали листья. Возможно, ночью будет дождь. В лесу
запели цикады. Сколько было разговоров об огромных богатствах, которые
можно нажить здесь на юге... Антончо обещал вернуться в один
прекрасный день богатым, хорошо одетым, в ботинках со скрипом. Теперь
он уже об этом не думал. Теперь он - жагунсо Жуки Бадаро,
прославившийся меткостью своих выстрелов. Воспоминания об Эстансии, об
Ивоне, отдавшейся ему у моста, улетучились из его памяти. Теперь он
уже не мечтает, как в ту ночь на борту парохода. Теперь у него только
одно желание - жениться на мулатке Раймунде и зажить с нею вдвоем в
глинобитной хижине. Жениться на Раймунде, иметь ее около себя, чтобы
отдохнуть с ней после утомительного дня работы, после долгих поездок
по тяжелым дорогам, после какого-нибудь убийства. Отдохнуть,
прижавшись к ней... Склонить ей на плечо голову и ни о чем не думать.
На тропинке послышался голос Раймунды. Антонио Витор поднял
голову и привстал, готовый помочь ей наполнить бидон водой.
Ночь окутывает лес, спокойно течет река.
¶9§
Люди остановились перед каза-гранде Обезьяньей фазенды.
Официальное ее название было гораздо красивее - Фазенда
Аурисидия. Так назвал ее Манека Дантас в честь жены, толстой и ленивой
матроны, единственным интересом которой в жизни были дети да еще
сладости, которые она умела готовить, как никто. Но, к великому
огорчению полковника, это название не привилось, и все продолжали
именовать фазенду Обезьяньей, по имени первой разбитой там небольшой
плантации, вкрапившейся в леса Секейро-Гранде, между обширными
владениями Бадаро и Орасио, где носились стада обезьян. Лишь в
официальных документах на владение землей удержалось название
Аурисидия. И только Манека Дантас говорил: "Там, в Аурисидии...". Все
прочие, упоминая о фазенде, называли ее Обезьяньей.
Люди остановились, опустили на землю гамак с продетым через него
шестом: в нем совершал свое последнее путешествие покойник. Из слабо
освещенной залы послышался голос доны Аурисидии, лениво сдвинувшей с
места свое жирное тело:
- Кто там?
- С миром, дона, - ответил ей один из пришедших.
Сын Аурисидии сбегал на веранду и вернулся с известием:
- Мама, там стоит двое каких-то людей с мертвецом... Покойник
такой тощий.
Прежде чем подняться, дона Аурисидия, бывшая в свое время
учительницей, мягко поправила сына:
- Надо говорить не стоит, Руи, а стоят...
Она направилась к двери, мальчик ухватился за ее юбку. Младшие
дети спали. Люди сидели на веранде, на полу виднелся гамак с
покойником.
- Пошли вам господи доброй ночи... - сказал один из них, старик с
седыми курчавыми волосами.
Другой снял дырявую шляпу и поклонился. Дона Аурисидия ответила
на поклон и осталась стоять, выжидая. Юноша объяснил:
- Мы несем с фазенды Барауна, он там работал... Несем хоронить на
кладбище в Феррадас...
- Почему же вы не похоронили его в лесу?
- Ну, как же можно, у него три дочери в Феррадасе... Мы его туда
несем, чтобы передать им. Если вы позволите, мы тут чуточку
передохнем. Путь долгий, дядя вот уже обессилел... - сказал юноша,
указывая на старика.
- Отчего же он умер?
- Лихорадка... - ответил на этот раз старик. - Зловредная
лихорадка, что свирепствует в лесу. Он работал на вырубке и подцепил
там лихорадку... Всего три дня болел. И никакие лекарства не
помогли...
Дона Аурисидия отступила назад на несколько шагов и отстранила
сына. Она размышляла. Труп худого старика лежал в гамаке на веранде.
- Отнесите его к кому-нибудь из работников... Отдохните там...
Здесь нельзя. Осталось совсем немного пройти, вы вскоре увидите
хижины. Скажите, что я прислала. Здесь нельзя; у меня дети...
Она боялась заразы; никто не знал, как и чем лечить эту
лихорадку. Лишь много лет спустя стало известно, что это был тиф,
эпидемия которого свирепствовала по всей округе.
Дона Аурисидия наблюдала за тем, как люди подняли гамак, положили
его на плечи и ушли.
- Доброй ночи, дона...
- Доброй ночи...
Она взглянула на то место, где лежал труп. И все ее тучное тело
пришло в движение. Она кликнула из дома негритянок, велела принести
воды и мыла и тщательно вымыть веранду, хотя был уже поздний вечер.
Она увела сына и принялась мыть ему руки с таким усердием, что ребенок
едва не расплакался. В эту ночь она так и не заснула, то и дело
вставала посмотреть, нет ли у мальчика жара. Да к тому же еще Манеки
не было дома: он отправился ужинать к Орасио...
Люди с гамаком подошли к хижине работников. Старик с трудом
передвигал ноги, спутник его заговорил:
- Как, дядя, тяжел покойничек-то?
Это старику пришла в голову мысль отнести мертвеца в Феррадас.
Они были друзья с покойным. Старик решил передать труп дочерям, чтобы
те "похоронили его по-христиански", - пояснил он. Но нужно было пройти
пять лиг, и вот они шли при лунном свете уже несколько часов. Сейчас
они снова опустили гамак; юноша стал вытирать пот; старик постучал
палкой в неплотно прикрытую дверь, сколоченную из неровных досок.
Мелькнул свет, и чей-то голос спросил:
- Кто там?
- С миром...
Негр, открывший дверь, все же держал в руке револьвер: в этих
краях нужно быть всегда осторожным. Старик рассказал все как было. В
заключение он заявил, что их прислала дона Аурисидия. Появившийся
позади негра худой человек заметил:
- У себя она вот не захотела оставить... Ее дети могут заразиться
лихорадкой... А здесь все нипочем, - и он усмехнулся.
Старик решил, что отсюда их, видно, тоже погонят и снова начал
свои объяснения, но худой человек прервал его:
- Ладно, старина. Можешь войти. Нас лихорадка не берет. У
работников шкура дубленая...
Они вошли. Спавшие там люди проснулись. Их было пятеро, и все
помещались в одной-единственной комнате этой глинобитной хижины, с
обитой жестью крышей и земляным полом. Здесь была и столовая, и
спальня, и кухня; уборной служило поле, плантации, лес.
Мертвеца положили на топчан. Все столпились вокруг покойника,
старик вытащил из кармана свечу, зажег и поставил у изголовья. Свеча
уже наполовину сгорела - ее зажигали перед выносом тела и ее
предстояло еще зажечь, когда они придут в дом к дочерям покойного.
- А что они там делают в Феррадасе? - спросил негр.
- Они проститутки... - объяснил старик.
- Все три? - удивился худой.
- Да, сеньор, все три.
Минуту стояло молчание. Мертвец лежал весь высохший, заросший
седой бородой. Старик продолжал:
- Одна была замужем... Потом муж помер...
- Что, он старый был? - спросил худой, показывая на труп.
- Шесть десятков верных...
- Не считая того времени, когда он кормился грудью... - пошутил
один из работников, до того не вмешивавшийся в разговор. Однако никто
не засмеялся.
Худой поставил на стол бутылку кашасы. В доме была всего одна
кружка, она переходила из рук в руки. После того как выпили, все
оживились. Один из находившихся в доме прибыл на фазенду как раз в
этот день. Он поинтересовался, что это за лихорадка, от которой умер
старик.
- Никто толком не знает. Это лесная лихорадка; от нее помирают в
два счета. И ни одно лекарство не помогает... Даже настоящий врач
ничего не может поделать. И даже Жеремиас, который лечит травами...
Негр объяснил вновь прибывшему (он приехал из Сеара), что
Жеремиас - это знахарь, живущий в дремучих лесах Секейро-Гранде, где
он укрылся в полуразвалившейся хижине. Лишь в самых крайних случаях
люди отваживались отправляться туда. Жеремиас питался корнями и дикими
плодами. Он заговаривал людей от пуль и укусов змеи. В его хижине змеи
свободно ползали, и каждая из них имела свое имя, как если бы она была
женщиной. Он давал лекарства против телесных страданий и любовных мук.
Но с этой лихорадкой даже он не мог справиться.
- Мне говорили там, в Сеара, но я не поверил... Столько историй
рассказывают об этих краях, что все кажется чудом!..
Худой поинтересовался, что же там рассказывают.
- Хорошее или плохое?
- И хорошее, и плохое, но больше плохого. Из хорошего говорят
лишь, что здесь много денег, что любой может разбогатеть сразу, не
успев еще высадиться с парохода, будто тут деньгами улицы мостят,
будто денег здесь, что пыли на дороге... А из плохого - что тут
лихорадка, жагунсо, змеи... Много говорят плохого...
- И все-таки ты приехал...
Пришелец из Сеара не ответил. Заговорил старик, принесший труп:
- Если есть деньги, человек не замечает ничего, даже подлости.
Человек - это такое животное, которое видит только деньги; стоит
почуять деньги, ничего другого уже не видит и не слышит. Оттого
столько несчастий в этих краях...
Худой кивнул головой в знак согласия. Он тоже оставил отца и
мать, невесту и сестру, чтобы отправиться на заработки в эти края. И
вот прошли годы, а он все еще собирал какао на плантациях для Манеки
Дантаса. Старик продолжал:
- Денег много, но мы-то их не видим...
Свеча освещала осунувшееся лицо покойника. Казалось, он
внимательно слушал, о чем говорили собравшиеся вокруг него люди.
Кружка с кашасой еще раз обошла всех. Начался дождь, негр закрыл
дверь. Старик долго смотрел на бородатое лицо мертвеца и потом сказал
усталым, лишенным всякой надежды голосом:
- Вот он умер. Больше десяти лет проработал покойный в Бараунасе
у полковника Теодоро. У него ничего не осталось в жизни, даже
дочерей... Десять лет прошло, а он так и не выпутался из долгов
полковнику... Теперь лихорадка унесла его, а полковник не захотел дать
ни гроша, чтобы помочь дочкам похоронить его...
- Он еще сказал, что хорошо, если не потребует с дочерей уплаты
долгов старика. Девки, мол, зарабатывают много денег... - добавил
юноша, когда старик замолчал.
Худой с отвращением плюнул. Покойник, казалось, внимательно все
слушал. Сеаренец немного встревожился; он прибыл только сегодня,
надсмотрщик Манеки Дантаса завербовал его в Ильеусе вместе с другими
крестьянами, высадившимися с того же парохода. Они добрались до
фазенды уже к вечеру и были распределены по хижинам. Негр сказал,
опрокинув кружку кашасы:
- Вот погоди, завтра увидишь...
Старик, принесший покойника, вздохнул:
- Нет хуже участи, чем быть работником на плантации какао...
Худой заметил:
- Наемники живут, конечно, получше... - он повернулся к сеаренцу.
- Если у тебя меткий глаз, можешь считать, что ты устроился в жизни.
Здесь деньги водятся только у того, кто умеет убивать...
Глаза сеаренца расширились. Он со страхом посмотрел на покойника,
наглядно подтверждавшего слова собеседника:
- Кто умеет убивать? - спросил он.
Негр засмеялся, худой сказал:
- Наемник с метким глазом пользуется привилегиями у богача... Он
живет в поселке, у него есть женщины, у него всегда водятся деньги в
кармане и никогда не бывает, чтобы за ним числились долги. Но тот, кто
годится только для плантации... В общем завтра ты сам все увидишь...
Теперь худой пугал его этим завтрашним днем: сеаренец
поинтересовался, что же с ним будет. Любой из присутствующих мог бы
ответить; взялся объяснить все тот же худой.
- Завтра рано утром приказчик из лавки позовет тебя и предложит
забрать все, что тебе нужно на неделю вперед. У тебя нет инструмента -
тебе понадобится приобрести его. Ты покупаешь серп и топор, покупаешь
нож, покупаешь мотыгу... И все это тебе обходится в сотню мильрейсов.
Потом ты покупаешь муку, мясо, кашасу, кофе на всю неделю. На еду ты
истратишь десять мильрейсов. В конце недели тебе начислят заработанные
тобой пятнадцать мильрейсов. - Сеаренец подсчитал про себя: шесть дней
по два с половиной, пятнадцать, - и мотнул головой, соглашаясь. - У
тебя останется пять мильрейсов, но тебе их не дадут, - они пойдут в
погашение долга за инструмент... Тебе понадобится год, чтобы выплатить
сто мильрейсов, причем ты не увидишь ни гроша. Возможно, к рождеству
полковник одолжит тебе десять мильрейсов, чтобы ты истратил их с
проститутками в Феррадасе...
Худой говорил полунасмешливо, с циничным и в то же время унылым,
трагическим видом. Потом попросил кашасы. Пришелец из Сеара как будто
онемел, он безмолвно смотрел на покойника. Наконец сказал:
- Сто мильрейсов за нож, серп и мотыгу?
Старик пояснил:
- В Ильеусе нож жакаре стоит двенадцать мильрейсов. В лавке
фазенды ты его получишь не меньше, чем за двадцать пять...
- Год... - промолвил сеаренец и стал прикидывать, когда пройдут
дожди в его родном краю, страдающем засухой. Он рассчитывал заработать
здесь на корову и теленка и вернуться сразу же, как только первые
дожди оросят раскаленную землю. - Год... - повторил он и взглянул на
мертвого, который, казалось, улыбался.
- Это ты так думаешь... Еще до того, как ты закончишь выплату,
твой долг уже увеличится... Ты приобрел холщовые брюки и рубашку...
Истратился на лекарства, которые, помоги нам господи, обходятся очень
дорого; ты купил револьвер - единственное стоящее вложение денег в
этом краю... И тебе никогда не выплатить долга... Тут все в долгу, - и
худой обвел рукой присутствующих - и тех, кто работал на "Обезьяньей
фазенде", и тех двоих, что пришли с мертвецом из Бараунаса, - тут ни у
кого нет никаких сбережений...
В глазах сеаренца отразился испуг. Свеча бросала на мертвого свой
желтоватый свет. На дворе все еще моросил дождь. Старик поднялся.
- Мальчишкой я еще застал рабство... Мой отец был рабом, мать
тоже... Фактически с тех пор ничего не изменилось. Все, что нам
обещали, осталось только на словах. А, может быть, стало даже хуже.
Сеаренец оставил на родине жену и дочь. Он поехал, рассчитывая
вернуться, когда пойдут дожди, привезти заработанные на юге деньги и
заново построить жизнь в своем родном краю. Теперь его обуял страх.
Мертвый улыбался, свет свечи то озарял, то гасил его улыбку. Худой
согласился со стариком:
- Да, ничего не изменилось...
Старик потушил свечу и спрятал ее в карман. Он и юноша медленно
подняли гамак. Худой открыл дверь, а негр спросил:
- Дочери его - проститутки?..
- Да, - сказал старик.
- ...А где они живут?
- На улице Сапо... Второй дом...
Потом старик обернулся к сеаренцу:
- Никто не возвращается отсюда. С самого первого дня приезда всех
приковывает лавка фазенды. Если ты хочешь уйти, то уходи сегодня же,
завтра уже будет поздно... Пойдем с нами, ты, кстати, сделаешь доброе
дело - поможешь нести покойника... Потом уже будет поздно...
Сеаренец все еще колебался. Старик и юноша подняли гамак на
плечи. Сеаренец спросил:
- А куда же мне идти? Что мне делать?
Никто не мог на это ответить, такой вопрос никому не приходил в
голову. Даже старик, даже худой, говоривший насмешливо и цинично, не
могли ответить. Моросил дождь, и капли стекали по лицу мертвеца.
Старик и юноша поблагодарили всех, пожелали доброй ночи. С порога все
смотрели на них, негр перекрестился в память покойника, но тут же
подумал о трех дочерях, трех распутных девках. Улица Сапо, второй
дом... Когда он попадет в Феррадас, он непременно зайдет... Пришелец
из Сеара смотрел на людей, исчезающих в ночном мраке. Вдруг он сказал:
- Ладно, я тоже пойду...
Он лихорадочно собрал свои пожитки, быстренько попрощался и
побежал догонять. Худой закрыл дверь.
- Куда он пойдет? - И так как никто не отозвался на его вопрос,
он ответил сам: - На другую фазенду, где его ждет то же самое, что
здесь.
И потушил лампу.
¶10§
Он потушил лампу одним дуновением.
Перед тем, как закрыть дверь в коридор, Орасио пожелал спокойной
ночи доктору Виржилио, которого поместили в комнате напротив. Мягкий
голос адвоката ответил:
- Спокойной ночи, полковник.
Эстер, в тишине своей комнаты, слышала эти слова; она прижала
руки к груди, как бы желая сдержать биение сердца. Из залы доносился
размеренный храп Манеки Дантаса. Кум спал в гамаке, подвешенном в
гостиной, - он уступил адвокату комнату, в которой обычно ночевал.
Эстер в темноте следила за движениями мужа. Она ясно чувствовала
присутствие Виржилио там, в комнате напротив, и это сознание, что он
рядом, все нарастало в ней. Орасио начал раздеваться. Он еще весь был
переполнен радостью, каким-то почти юношеским ощущением счастья,
которое охватило его во время обеда, когда она по его просьбе сыграла
на рояле.
Сидя на краю кровати, он слышал дыхание Эстер. Орасио разделся,
надел ночную сорочку с вышитыми на груди цветочками. Затем поднялся
закрыть дверь из спальни в детскую, где под присмотром Фелисии спал
ребенок. Эстер долго противилась тому, чтобы ребенка перевели из ее
комнаты и оставили его спать под наблюдением няни. Уступив, она все же
потребовала, чтобы дверь оставалась всегда открытой, так как боялась,
что змеи спустятся ночью с потолка и задушат ребенка.
Орасио медленно прикрыл дверь. Эстер с открытыми глазами в
темноте следила за движениями мужа. Она знала, что этой ночью он
собирается обладать ею; всегда в таких случаях он закрывал дверь в
детскую. И впервые - это было самым странным из всего странного, что
происходило с ней в этот вечер, - Эстер не ощутила того глухого
чувства отвращения, которое появлялось у нее всякий раз, когда Орасио
брал ее. В другое время она бессознательно съеживалась в постели: все
в ней - живот, руки, сердце - холодело. Она чувствовала тогда, что вся
сжимается от страха. Сегодня же она не ощущала ничего подобного.
Потому что, хотя ее глаза неясно различали в темноте движения Орасио,
мысленно она была в комнате напротив, где спал Виржилио. Спал?
Возможно и нет, возможно он даже думает о ней, глаза его проникают
сквозь темноту и через дверь, коридор и через другую дверь, стараясь
разглядеть под батистовой рубашкой тело Эстер. Она задрожала при этой
мысли, но не от ужаса; это была приятная дрожь, пробегающая по спине,
по бедрам, и умирающая там, где зарождается желание.
Никогда раньше она не чувствовала того, что ощущает сегодня. Ее
тело, перенесшее столько грубости Орасио, тело, которым он обладал
всегда с одинаковым неистовством, тело, отвергавшее его всегда с
неизменным отвращением, тело, замкнувшееся для любви, - за что она
обычно награждалась эпитетом "рыба", который после короткой борьбы
бросал ей со злостью Орасио, - это тело раскрылось теперь, как
раскрылось сегодня и ее сердце. Сейчас она не сжимается, не прячется в
раковину, подобно улитке. Одно лишь сознание, что Виржилио находится
рядом в комнате, всю ее раскрывает, от одной лишь мысли о нем, о его
больших, тщательно подстриженных усах, о таких понимающих глазах, о
белокурых волосах, она чувствует озноб, ее охватывает невыразимо
приятное ощущение. Губы Виржилио оказались близко от уха Эстер, когда
он прошептал ей это сравнение с птичкой и змеей, но оно отозвалось у
нее в сердце. Она закрыв
...Закладка в соц.сетях
