Жанр: Драма
Бегство
...ну. У нее на лице было
сконфуженное выражение.- Это... как? - произнес, наконец, шепотом Фомин (он
хотел
спросить: "это что? серьезно?"). - Разве Семен Исидорович умеет говорить поукраински?-
Он всегда умел, ведь он родом с юга, - таким же шепотом смущенно
ответила
Тамара Матвеевна. - Я тоже решительно все понимаю... Но здесь он очень быстро
подучился.- Подучился? - растерянно переспросил Фомин.- Да, он брал уроки. Вы
ведь
знаете, какой он способный! Это удивительно! Мне настоящие украинцы говорили,
что он
теперь объясняется совершенно свободно! Конечно, с ошибками, но ведь здесь все
пока
говорят с ошибками... Язык еще находится в процессе создания, - убежденно
повторила
слова мужа Тамара Матвеевна.- ...З нiмцями я вже бачився... Нехай вин им скаже:
схамениться, люде, не чiпайте Раду, не развалюйте державу в саму гарячу хвилю, -
все
убедительнее говорил Семен Исидорович.
- Нам це до дрибничок вiдомо, - раздраженно ответил скорбный человек. - Ми
цю
людину знаемо: несмiслива и слабодуха. Треба расшукати пiдходящих мiнiстров и не
можу без великого жалю згадати...- Семен Исидорович занимает какой-либо пост? -
осведомился Фомин со все возраставшей робостью в тоне.- Пока нет, - несколько
уклончиво ответила Тамара Матвеевна. - Ему предлагали самые важные посты, но он
хочет присмотреться поближе.- Присмотреться поближе, - глупо-растерянно повторил
Фомин.- Да... Вы не можете себе представить, как его здесь встретили, как его
сразу все
оценили! Он стоит теперь над всеми партиями и просто для них всех незаменимый
человек, мне это говорил сам... (Тамара Матвеевна назвала новую фамилию, которую
Фомин слышал тоже в первый раз в жизни). - Но теперь здесь создалось довольно
тревожное положение из-за этих хлiборобов, - нерешительно выговорила она.- Из-за
кого?
- переспросил испуганным шепотом Фомин.- Из-за хлеборобов, - повторила Тамара
Матвеевна, заменив для ясности букву i буквой е.- Что это такое?- Это здесь
такая
группа... Семен Исидорович находит ее слишком реакционной... Между прочим в ней
теперь играет большое значение Нещеретов.- Он хлебороб? У меня есть для него
письмо.-
Вы его скоро увидите... Семен Исидорович находит...- ...Чи ж це правда? Hi, нi,
це наклеп
прихильников старого режиму, - говорил Семен Исидорович.Пожилой человек упрямо
покачал головой и поднялся. Тамара Матвеевна тоже встала. Гость простился с ней
и
слегка поклонился Фомину. Кременецкий вышел за ним в переднюю.- Теперь пойдем
завтракать, скоро час дня, - оказала Тамара Матвеевна. Вид у нее был по-прежнему
сконфуженный. Фомин сокрушенно молчал.- Ну-с. вот я и освободился, - сказал с
улыбкой Семен Исидорович, возвращаясь из передней. Улыбка у него была веселая,
но
тоже какая-то не совсем уверенная. - Так как же, любезнейший мой Платон
Михайлович,
а? - произнес он, взяв Фомина руками за плечи.- Да так. Ничего, - неопределенно
ответил
Фомин.- Ничего?.. Ну-с, ладно, соловья баснями не кормят. Идем, батюшка мой, в
ресторан.- Давно пора. Ты с утра ничего не ел и ты знаешь, как это тебе вредно,
- начала
Тамара Матвеевна. - Ты прямо губишь себя всеми этими заседаньями...- О своем
здоровьи
я буду думать в менее ответственное время. Идем!- Кстати, в ресторане мы,
наверное,
увидим и Нещеретова, - сказала Тамара Матвеевна. - Он всегда там обедает, так
что если
вам нужно передать ему письмо...- Ну, где там он будет сейчас разыскивать
письма: у него
их, верно, сто. как было у нас. Идем... Нещеретов теперь чистогерманской
ориентации, -
пояснил Фомину Семен Исидорович. - Я, как вы знаете, всегда не очень его
жаловал:
толстосум и невоспитанный человек. Однако не могу отрицать: огромного размаха
мужчина и в своей области прямо гений. Он здесь без года неделя, а уже вертит
колоссальными делами.- Я готова, господа.- Я предлагаю идти пешком: недалеко и
погода
чудесная. Вот по дороге и покалякаем.- Я, собственно, украинским языком не
владею.-
Будем говорить на русском, на православном, - сказал, неуверенно засмеявшись,
Семен
Исидорович.
В зале за столом сидел Нещеретов. Семен Исидорович еще издали помахал ему
рукою.
Они подошли к его столу. Нещеретов едва привстал, здороваясь с Тамарой
Матвеевной.-
А, и вы здесь... Какими судьбами? - небрежно спросил он Фомина.- Да самыми
обыкновенными.- Прямо из Питера, - пояснил Кременецкий, отдавая слуге шляпу и
палку.
- Увы, картина там именно такова, какую я себе представлял. Это подтверждает мою
мысль о том...- Подсаживайтесь ко мне, - довольно невежливо перебил его
Нещеретов. - И
вы тоже, мм... - он, видимо, забыл имя-отчество Фомина. - Человек, еще три
прибора, -
приказал он, не дожидаясь согласия приглашенных. - Я сам только что сел... Ну-с,
как же
там живется?Фомин, по дороге уже рассказывавший Кременецким, как живется в
Петербурге, принялся рассказывать снова. Но Нещеретов с первых же слов его
прервал:-
Водку пить будем?- Ясное дело, - ответил Семен Исидорович. - "Жомини, да Жомини,
а о
водке ни полслова..."- Лучше не надо, тебе вредно для почек, - начала было
Тамара
Матвеевна. Однако ее не послушали. Подали водку, в бутылке от зельтерской воды,
и
поднос с закуской. Тамара Матвеевна, просмотрев карту, поспешно сказала, что
сегодня
меню очень хорошее, незачем заказывать a la carte . Она в последнее время
старалась
сокращать расходы: почета Семену Исидоровичу было в Киеве очень много, но
заработков
пока не было никаких; на проценты от стокгольмских капиталов, хотя и весьма
порядочных, они существовать не могли и таким образом впервые в жизни начали
проживать накопленное состояние.- Обед так обед, мне все равно. А вам, Платон
Михайлович?- А мне и подавно, после Петербурга.- Ну-с, так как же у вас там,
Платон... -
еще раз спросил Нещеретов. Он больше не говорил мужицким языком; напротив, в его
тоне слышались новые, генеральские интонации. В дальнейшем, слушая рассказ
Фомина,
он вставлял изредка иронические замечания, относившиеся, впрочем, не столько к
большевикам, сколько к Семену Исидоровичу. Фомин увидел, что отношения у них
недружелюбные. Нещеретов и слушал Кременецкого, и обращался к нему с насмешливой
улыбкой, точно ничего серьезного тот никак не мог сказать.- Вот к чему приводит
неуважение к правам народа, - говорил, закусывая, Семен Исидорович. - Надо же
понять,
что демократию, законность, чувство уважения к праву надо бережно воспитывать
годами, как нежное тепличное растение. Это показывает и та участь, которая -
увы! -
постигла Временное правительство...- Тимчасово правительство, - с подчеркнутоукраинским
акцентом вставил Нещеретов.- Я сейчас говорю по-русски, - с
достоинством
ответил Семен Исидорович. - Удивительно, что многие из нас дальше старых шуточек
над
"мовой" и над "гречаниками" так и не пошли. О них я могу сказать только одно:
они
ничему не научились и ничего не забыли! (Тамара Матвеевна обвела обедавших
гордым
взглядом.) Вместо того, чтобы постараться понять великое народное движение, -
да, быть
может, не свободное от крайностей, но в основе своей великое и здоровое, -
вместо того,
чтобы подметить живую струю, бьющуюся в толще народной, и так сказать
канализировать ее, направить ее в русло, они отделываются каламбурами, и
притом...-
Марья Семеновна как? Здорова? - спросил Фомина Нещеретов.- Слава Богу, - ответил
Фомин, смущенно оглянувшись на Семена Исидоровича, который пожал плечами.-
Князек
что? Горенский?- Тоже все в порядке... Я, кстати, имею для вас письмо, от Елены
Федоровны Фишер, - сообщил Фомин. - Но, к сожалению, я его не захватил с собой,
оно у
меня в чемодане. Я сегодня же его вам доставлю.- Ничего, это не к спеху... Так
воспитывать демократию, говорите? - обратился он к Семену Исидоровичу. - Может,
и
Раду поддерживать?- Разумеется. Всецело и всемерно.- Держи карман!Семей
Исидорович
пожал плечами еще демонстративнее.- Возьми еще семги, уж если заказали закуску,
-
сказала Тамара Матвеевна. - Чудная семга!- Семушка не вредная... Те, которые
пускают
пробные шары со слухами о предстоящем будто бы перевороте, только льют воду на
мельницу советских насильников, - сказал Семен Исидорович. - Поистине: кого Бог
захочет погубить, у того Он отнимает разум!
- Позвольте, господа, - вмешался осторожно Фомин, - извините мое
невежество. Семей
Исидорович, правда, немного ввел меня в курс здешней политики, но все же я еще
многого не понимаю. О каком перевороте идет речь? О монархическом? Тогда что,
собственно, имеется в виду! династия Мазепы, что ли?- Было бы болото, а черти
найдутся,
- сказал Кременецкий. - К счастью, никакого болота нет, а есть молодая
демократия, еще
неопытная, но с каждым днем крепнущая, с каждым днем растущая, с каждым днем
наливающаяся живительными соками. И этой силе настоящего и будущего нисколько не
страшны ночные совы прошлого, вечно хрипящие: "Назад! Назад!" - Куда назад? -
спрошу
я. - Какой переворот? Где социальная база переворота? На какие силы он может
опереться? На хлеборобов, прикрывающих своей фирмой обреченный русский помещичий
класс с его неприкрытыми реституционными замыслами , о которых пахарь слышать не
хочет! Да ведь это несерьезно, ведь это курам на смех, господа! - с силой сказал
Семен
Исидорович.- Однако, мне бы казалось, - заметил Фомин, - что главная сила на
Украине в
настоящее время это немцы?- Какой догадливый! - сказал весело Нещеретов. -
Цикавый
якой, Платон М-м...- Ах, не будем ничего преувеличивать, - ответил с некоторой
досадой
Кременецкий, чуть понизив голос. - Конечно, грубая сила на стороне немцев. У них
пушки и пулеметы, у нас... У нас тоже есть и то, и другое, правда, в гораздо
меньшем
количестве. Однако только безнадежный слепец может так смотреть на этот вопрос и
сводить его к пушкам и пулеметам. Вы забываете, господа, что если нельзя сидеть
на
штыках, то ведь нельзя сидеть и на пулеметах! Вы недооцениваете реальную силу
идей и
общественного мнения, как такового. Немцы, вдобавок, и не могут пустить в ход
бронированный кулак. Они слишком ангажировались перед всем культурным миром,
который...- А вы как сюда пожаловали, Платон М-м-м?.. - опять перебив
Кременецкого,
спросил Нещеретов Фомина. Тамара Матвеевна обменялась с мужем возмущенным
взглядом. - Славную взяточку в Орше дали, а?- Нет, у меня сюда командировка на
один
месяц, - ответил Фомин.- Что? Только на один месяц? - в один голос спросили
Семен
Исидорович и Тамара Матвеевна. Им стало совестно, что они с самого начала не
расспросили как следует своего друга, зачем он приехал. "Значит, можно будет
послать с
ним посылку для Мусеньки", - тотчас подумала радостно Тамара Матвеевна. И хотя
она
очень любила Фомина, ей захотелось, чтоб он уехал назад в Петербург возможно
скорее.Фомин объяснил, по какому делу его командировали на месяц в Киев (он,
однако,
смутно чувствовал, что постарается продлить командировку: уж очень здесь было
хорошо
после Петербурга). Узнав задачу командировки, Нещеретов расхохотался.- Ох,
уморил, не
могу, - сказал он, наливая себе пива. - Я тоже об этом слышал. Они требуют,
чтобы сюда
доставили, во-первых, картины всех художников, которые родились на Украине, а,
вовторых,
все картины на украинские сюжеты. Так-с!Фомин поднял брови.- Это
серьезно?
Что ж, тогда и репинских "Запорожцев" прикажете сюда перевезти?- А как же?
Всецело и
всемерно, - весело повторил Нещеретов.
- Интересно, кто это "они"? - иронически спросил Кременецкий. - Если вы
имеете в
виду украинцев вообще, то, ведь, насколько мне известно, вы и сами хлiбороб,
Аркадий
Николаевич?- Временный, как ваше бывшее правительство. Я тимчасовый хлiбороб.
Мне
на одной Украине тесновато.- Откровенные речи приятно и слышать. Так и будем
иметь в
виду.- Так, почтеннейший, и имейте в виду, - подтвердил Нещеретов. Однако Фомину
показалось, что он не слишком доволен произнесенными сгоряча словами.- Затем по
существу, - продолжал Семен Исидорович. - Повторяю, я отнюдь не разделяю
крайностей
молодого национального самосознания, вполне здорового и разумного по содержанию,
но
чрезмерно обостренного по форме... Добавлю, обостренного кем? Разумеется, нашим
старым строем, который во имя своего Молоха давил в корне все живое и угнетал
украинскую национальность на наковальне гнилой государственности... Я не
сторонник
крайностей. Там, где патриотизм переходит в узкий национализм, мне с ним не по
пути! -
энергично сказал он. Тамара Матвеевна опять с гордостью взглянула на Нещеретова
и
Фомина. - Однако, посмотрим на вещи шире, Платон Михайлович, - сказал
Кременецкий,
также демонстративно обращаясь только к Фомину. - Посмотрим на вещи шире.
Разумеется, Репин гений и, как таковой, принадлежит всему культурному
человечеству.
Он соль земли, а солью питаются все народы. (Семен Исидорович сделал паузу).
Однако,
если шедеврам французских художников, естественно, висеть в Лувре, а шедеврам
итальянских в Ватикане, то почему отрицать за молодой Украиной право на то,
чтобы
дорогая ей картина великого мастера, родившегося на украинской земле, картина,
написанная на сюжет из украинской истории, висела в Киеве, а не в Петрограде и
не в
Москве, - закончил длинную фразу Семен Исидорович, не помнивший точно, где
именно
висят "Запорожцы".- Мы как раз перед войной хотели просить Репина написать
портрет
Семена Исидоровича, - сказала Тамара Матвеевна. - Мне все художники говорили в
один
голос: у него замечательно характерная голова.- Так я и пропал для потомства, -
с
улыбкой произнес Кременецкий.- Позвольте, Семен Исидорович, - начал было Фомин.
Но
он не успел возразить Кременецкому. К их столику подходил еще петербургский
знакомый: журналист дон Педро.- Какая приятная встреча, - сказал он, здороваясь
с
обедавшими. - Так и вы здесь, Платон Михайлович? (дон Педро, в отличие от
Нещеретова,
твердо помнил имена и отчества всех бесчисленных людей, которых когда-либо
встречал). - Положительно вся Россия переселилась в Киев!.. Давно ли вы из
Петрограда?-
Сегодня приехал.- Вот как! Ну, расскажите, ради Бога, как же там живется?-
Подсаживайтесь к нам, - милостиво сказала Тамара Матвеевна, помнившая, что дон
Педро в свое время писал отчет об юбилее Семена Исидоровича.- Спасибо, меня
ждут, -
ответил Альфред Исаевич, однако тотчас сел. - Разве на одну минуту... Так как же
там в
Петрограде живется?- Ничего... Как кому, - ответил Фомин. Он решительно не желал
в
третий раз рассказывать, как в Петрограде живется. - Во всяком случае много
хуже, чем в
Киеве. А вы здесь обосновались?
- Хочет газету издавать, - пояснил Кременецкий.- Хорошее дело.- Дело-то
хорошее, но
реализировать при создающейся конъюнктуре трудно... Вот получите тысяч
полтораста с
Аркадия Николаевича, какую газету я вам смастерю, - шутливо добавил дон Педро.-
Демократическую? - грубоватым тоном спросил Нещеретов.- А как же...- Ищите
другого
дурака.- Вы, может быть, считаете, что я социалист? - спросил обиженно Альфред
Исаевич.- Чтоб да, так нет?- Имейте в виду, Платон Михайлович, - сказал
Кременецкий, -
здесь теперь социалист ругательное слово. Tempora mutantur! Между тем
единственная
возможная ориентация сейчас, конечно, на трудящиеся слои населения...- На
працюючi
люд, - вставил Нещеретов.- Да, именно на працюючiй люд, как вы изволите шутить
неизвестно над чем, господин хлебороб... На трудящиеся слои и на благоразумные
элементы социализма.- Во главе с бароном Муммом и фельдмаршалом Эйхгорном.- Удар
не по коню, а по оглобле! Мы-то немецкими руками делаем украинскую политику. А
вот
ваши хлеборобы, они действительно опираются на немецкие штыки и только на
немецкие
штыки!- Господа, довольно о политике, - сказала рассеянно Тамара Матвеевна.
"Колбасы
я ему дам фунтов десять, - соображала она. - Какао минимум три фунта... Потом
альбертиков, она их очень любит... Муки... Если выйдет даже пуд, он для нас
должен это
сделать..." Альфред Исаевич поднялся.- Ну, до свиданья, господа.- Куда вы? Ни
одной
новости не рассказали! Какой же вы журналист? - сказал
Кременецкий. - Что, поведайте нам, есть ли уже у хлеборобов какой-нибудь
завалящий
гетман?- Это надо узнать у Аркадия Николаевича, - с тонкой улыбкой ответил дон
Педро.
- Но по моей личной информации кандидат есть... Сюда приехал некто Альвенслебен,
из
очень важной прусской семьи, не то граф, не то князь... Я знаю из верного
источника, что
его делегировали сюда германские коннозаводчики, у них есть свой кандидат в
гетманы, -
чуть понизив голос, сказал Альфред Исаевич тем же таинственно-уверенным тоном,
каким он прежде говорил о самых секретных планах европейских государственных
людей
или о том, что Гинденбург готовит прорыв двенадцатью дивизиями.
- Позвольте, при чем тут германские коннозаводчики?- Вы не знаете, это
очень мощная
группа! У них есть прочные связи с Россией, уж вы мне поверьте... Я это знаю от
самого
майора Гассе.- Так кто же этот кандидат?- Один генерал... Богатейший! -
восторженно
сказал дон Педро. - И у него есть, так сказать наследственные права. Ну-с,
прощайте,
господа, - добавил Альфред Исаевич, любивший исчезать после эффектного
сообщения.-
Постойте, расскажите подробнее... Да куда вы спешите? Посидите!- Не могу, у меня
сейчас одно заседание.- Что еще? Или вы тоже гетмана подыскиваете?- Нет, это по
нашим, сионистским делам, - скромно ответил дон Педро.- Разве вы сионист? -
одобрительным тоном спросил Нещеретов.- Я всегда интересовался, как же. Но
теперь это
стало в реальную плоскость, после декларации Бальфура.- После какой
декларации?..
Впрочем все равно... Так вы уезжаете в Палестину? - спросил Нещеретов еще более
благосклонно. В его тоне явно слышалось: "скатертью дорога".- Может быть, может
быть,
- опять несколько обиженно ответил Альфред Исаевич. - Мне предлагают поездку в
Америку. Если не удастся сорганизовать здесь газету, я верно уеду. Но это будет
зависеть
от событий... До свиданья, господа. Очень интересно то, что вы рассказывали,
Платон
Михайлович, - добавил он, хотя Фомин ничего не рассказывал. - Вечером в "ПэллМэлл"
не идете? Теперь у нас все ходят в "Пэлл-Мэлл", - пояснил он. - Отличное
кабаре.- Ах, мы
с Семеном Исидоровичем на днях были и нам совсем не понравилось. Провинция! -
сказала Тамара Матвеевна.- Разве я говорю, что не провинция! Конечно, это не
"Летучая
Мышь", но все-таки весело... До свиданья, господа.- Хорош гусь! - сказал
Нещеретов,
когда дон Педро отошел.- Все это очень характерно, - ответил озабоченно Семен
Исидорович. - Подавляющиеся веками национальные элементы поднимают голову,
центробежные силы растут за счет сил центростремительных..."Значит, один
украинский
самостийник, другой прислужник немцев, а третий сионист, - раздраженно думал
Фомин,
впервые в жизни чувствуя в себе задетым великоросса. - Как-нибудь при случае мы
это
вспомним..."- Господа, чудная курица, - сказала Тамара Матвеевна. "Можно будет
даже
добиться, что бы он взял полтора пуда, я хорошо сложу", - подумала она. Уезжая в
Киев,
Нещеретов предложил Горенскому и Брауну жить и дальше у него в доме. Однако они
этим предложением не воспользовались: прислугу хозяин отпустил, и дом, по словам
Нещеретова, был на замечании у властей. Свободных квартир в Петербурге
становилось с
каждым днем все больше. По газетному объявлению, князь Горенский снял очень
дешево
комнату в лучшей части города, с видом на Мариинскую и Исаакиевскую площади.
Большая, хорошо обставленная комната имела отдельный вход, так что с хозяевами
Алексей Андреевич, к своему облегчению, почти не встречался; ему непривычно было
жить с чужими людьми, да и принадлежала квартира бывшему чиновнику, который при
старом строе занимал немалую должность. Горенский имел основания думать, что
новые
хозяева относятся к нему так же злобно-насмешливо, как почти все люди
консервативного
лагеря.1-го мая рано утром к князю постучали. Не дожидаясь отклика, вошел курьер
из
Коллегии. Горенский, завязывавший галстук, с недоумением на него уставился.
Курьер
неодобрительно осмотрелся в неубранной комнате и сунул Алексею Андреевичу
бумажку
без конверта.- Как вы, товарищ, вчера не были, то велено с утра занести, -
сердито сказал
он.Князь накануне провел послеобеденные часы не в Коллегии: он расставлял в
музее
новые коллекции фарфора.- Приказано всем быть к десяти часам, - пояснил курьер.
Горенский прочел записку и вспыхнул. Это было краткое предписание - явиться на
сборный пункт для участия в манифестации. "Ну вот, и слава Богу! По крайней мере
конец", - тотчас сказал себе князь.Когда курьер ушел, Горенский сел за стол и
сосчитал
оставшиеся у него деньги. Накануне, получив жалованье за вторую половину апреля,
он
внес хозяину квартирную плату за месяц вперед, расплатился в кооперативе и в
мелочной
лавке. Оставалось сто семнадцать рублей. Прожить до первой получки майского
жалованья было бы очень трудно. Теперь положение становилось совершенно
безвыходным с отъездом Кременецкого и Нещеретова, и взаймы взять было не у кого.
Однако именно вследствие безвыходности своего материального положения Горенский
не позволил себе задуматься ни на минуту: он вырвал листок из дешевенькой
тетрадки и
написал заявление о том, что уходит из Коллегии. Алексей Андреевич составил это
письмо кратко, сухо и вежливо, с легким намеком на причину, ухода. Так в былые
времена он написал бы заявление о своем выходе из какой-либо организации, где к
нему
или к его взглядам отнеслись бы без достаточного уважения (этого, впрочем,
никогда не
было). И в былые времена такое заявление князя Горенского вызвало бы в
организации
бурю, в обществе оживленные толки, обсуждалось бы в газетах и повлекло бы за
собой
разные письма сочувствия и протеста. Теперь, Алексей Андреевич это знал, его
уход
решительно никого не мог взволновать ни в обществе, - собственно общества больше
и не
существовало, - ни в самой Коллегии, - разве только многие тотчас пожелали бы
посадить
родственника на освободившееся место. "Вот как меня по дружбе посадил Фомин", -
со
злобой подумал Горенский. Он прекрасно понимал, что его приятель хотел оказать
ему
услугу; тем не менее раздражение против Фомина с той поры все росло у Алексея
Андреевича."Ну, вот и кончено, и слава Богу", - повторил Горенский. - "Plaie.
d'argent n'est
pas mortelle"... Он вторично пересчитал деньги: сто семнадцать рублей. Найти
службу вне
советских учреждений было теперь невозможно. "Уехать на Юг? Это можно было с
командировкой, как уехал Фомин, или с украинскими бумагами, как Кременецкий, и с
его
деньгами... Попытаться перейти границу нелегально? На сто семнадцать рублей не
уедешь... Да и там сейчас гадко, у самостийников. Ничего, как-нибудь выпутаюсь.
"Plaie
d'argent n'est pas mortelle", - сказал он снова вслух - и вдруг в полном
противоречии с
французской фразой, у него скользнула мысль о самоубийстве.Горенский очень устал
в
последние месяцы, устал физически и душевно, устал от всего, от катастрофы, так
неожиданно обрушившейся на Россию, от унизительной бедности, которой он никогда
до
того не знал. "Да, покончить с собой, это очень просто", - подумал он, опять
смутно
чувствуя то же самое: прежде его самоубийство было бы сенсацией на всю Россию;
теперь
оно не произвело бы впечатления почти ни на кого. "Покончил с собой князь
Горенский,
жаль, вечная память... Другие скажут: давно бы так"... Алексей Андреевич был не
слишком честолюбив и еще менее того тщеславен. Но эта пустота, безнадежная
глухая
пустота, в которую погрузилась вся прежняя Россия, тяжко его угнетала. "Нет, с
поля
битвы не бегут!.. - сказал он себе. - Хотя какая же теперь битва? Они стригут и
режут нас,
как баранов. Это не битва!"В нем вдруг поднялось бешенство. - "Нет, так
нельзя!.. Так
нельзя! - вставая, подумал Горенский. - Чем с собой кончать, лучше пойти и
застрелить,
как собаку, кого-нибудь из этих господ!.. Да, но тогда уж обдумать старательно:
не
погибать же из-за мелкой сошки! Должны быть пути и до самых главных. А если
путей
еще нет, то я найду их!.. Это надо обдумать, очень, очень обдумать, - говорил он
себе,
быстро ходя по комнате. Он с радостью чувствовал, как кровь у него прилила к
вискам и
нервы напряглись - как после крепкого кофе. "Может быть, это в самом деле и есть
выход? Выход и для России, и личный, для меня. На это нужны средства и на это
они
должны быть найдены!.. А если я ухожу в такое дело, рискуя жизнью, то нет ничего
дурного или унизительного в том, чтобы из этих же денег оплачивался и нужный мне
кусок хлеба..."Поток новых мыслей, самых неожиданных и непривычных чувств хлынул
в
душу Горенского. Ему вспомнилось, что в их роду несколько человек погибло в
сраженьях: один был убит в Турции, другой под Бородиным; очень отдаленный
предок, по
преданию, пал на Куликовом Поле. "То, что сделали прадеды, обязан сделать и я.
Они
отдали жизнь отечеству и, если ему теперь нужна моя жизнь, то и я, потомок
великих
князей, собирателей земли русской, должен идти на смерть, - думал Алексей
Андреевич,
и от самого звука этих мыслей, от сочетания выражавших их слов, кровь все
сильнее
приливала у него к вискам. "Да, я прежде не придавал значения всему этому,
своему
происхождению, древнему роду (хоть неправда: в душе всегда придавал, только не
говорил, потому что было не принято). Но верно говорят французы: "bon ehien
chasse de
race"... Какая правда в этих народных изречениях, особенно во французских!.. Да,
это мой
долг, и я его исполню!"Ему представились разные ходы для осуществления этих
новых
мыслей, люди, с которыми следовало о них поговорить. "Браун? Он ненавидит
большевиков еще больше, чем я. Может быть, он знает других? Говорят о какой-то
организации Федосьева. Неприятно, очень тяжело работать с таким человеком, как
Федосьев, но, если он вправду что-то делает, то было бы безумно отказываться от
его
опыта, энергии и связей..."С улицы послышались звуки музыки. Горенский подошел к
открытому окну и ахнул. Площадь стала неузнаваема, - художники-футуристы,
плотники,
маляры работали всю ночь. На Мариинском дворце лиловая девица и красного цвета
мужчина в кого-то палили из винтовок. Над "Асторией" голый фиолетовый всадник
мчался верхом на зеленом копе. На протя
...Закладка в соц.сетях
