Жанр: Драма
Бегство
...го, что обвинялся в убийстве?.. С чего вы это
взяли?-
Были о нем какие-то темные слухи незадолго до революции. Потом он, кажется,
исчез.-
Чего только люди не говорят! - сказал Федосьев со вздохом. - Нет, разумеется,
Загряцкий
тут ни при чем... Поселил я в "Паласе" филера, который следил за каждым шагом
Фишера. И вот, из донесений я узнал о вашем знакомстве с ним... Вами, как вы
знаете, я
интересовался давно. Выходило довольно занимательно: с дочерью дружен, с отцом
тоже
дружен. Странная, казалось бы, дружба? Уж вы не сердитесь, Александр Михайлович,
сами говорите, дело прошлое...
- Одним словом, вы установили наблюдение и за мной?- Так точно.- Что же оно
выяснило?- Выяснило, что вы бывали на той квартире.Снова наступило молчание.-
Дальше?- Становилось все занятнее. Знаменитый ученый и этакая квартира!
Выяснилось
также, что у вас есть от нее свой ключ. Вдруг разрывается бомба: Фишер отравлен
на этой
самой квартире! Согласитесь, Александр Михайлович, что и менее подозрительный
человек, чем я, мог тогда вами заинтересоваться чрезвычайно. В разносторонних
способностях революционеров я никогда не сомневался... Извините меня еще раз,
вашу
комнату осмотрели, - будьте спокойны, совершенно незаметно, техника у нас, слава
Богу,
была недурная. Ничего предосудительного найдено не было. Разве только одно
странное
обстоятельство: того ключа не нашли, - сказал Федосьев, с любопытством глядя на
Брауна. - Прежде лежал в среднем ящике стола, а, помнится, дня через два после
дела его
уже не нашли. Так и не знаю, куда делся ключ? - добавил он полувопросительно. -
Должен сказать, больше с той поры я ничего добиться не мог. Ничего решительно,
хоть за
вами следил до самой своей отставки. Сделал было еще одно изыскание, но оно дало
отрицательные результаты.- Какое изыскание?- Дактилоскопическое, не стоит
рассказывать.- Милые нравы! - сказал, пожимая плечами, Браун.- Чьи нравы? Ах,
полицейские нравы? - с улыбкой спросил Федосьев.- Все это вы делали с ведома
следователя?Федосьев засмеялся.
- С ведома Яценко? О нет, я ему ничего не говорил. Почтенный Николай
Петрович и по
сей день обо всем этом не имеет ни малейшего представления. Но надо сознаться, и
я
выяснил не больше, чем он. Так с тех пор и стою дурак дураком перед этой
загадкой: вы
или не вы? Вскоре после того меня уволили, дело давно потеряло практическое
значение,
но интерес к загадке у меня остался: вы или не вы?Браун смотрел на него, качая
головой.-
Вот какие у нас были реалисты и практики! - сказал он. - В этой фантастической
стране
главой полиции мог быть маньяк!.. Значит, я отравил Фишера для того, чтобы его
миллионы достались товарищу Каровой? Которая, через час, быть может, нас с вами
расстреляет?Федосьев вынул часы.- Пять минут четвертого. Очень может быть, что
через
час нас убьют. Не расстреляют: я живым не дамся, и вы, верно, тоже... Да, да, я
именно
это предполагал. Теперь это кажется нелепостью, - по крайней мере отчасти, - но,
согласитесь, тогда дело представлялось в другом виде: теперь все вверх дном.
Может
быть, тогда вы и рады были бы дать полезное революционное назначение наследству
Фишера? Так ли уж это было немыслимо? Теперь все вверх дном, - повторил
Федосьев. -
Заметьте, что и это фантастическое наследство оказалось как бы мифом, каким-то
черным символом: ведь миллионы Фишера растаяли под секвестром. И деньги его, и
акции, и что там еще, все теперь совершенно обесценилось, конфисковано,
национализировано, все пропало, все досталось им... Очень странная история, -
сказал он,
помолчав. - Все мы на них работали: боролись, мучились, уничтожали друг друга -
с тем,
чтобы все досталось им... Ну, да это философия... Так не вы? Значит, не вы?..
Кто же убил
Фишера? - спросил Федосьев и вдруг вспомнил, что об этом когда-то его растерянно
спрашивал Яценко.- Мое мнение вам известно.- Известно? Мне? Ах, тот ваш рассказ:
умер
от злоупотребления возбуждающими средствами. Да, вы мне это тогда говорили в
"Паласе".- Мы тогда обменялись гипотезами. И в сущности, мы оба были почти
правы, -
сказал медленно Браун.- Как же так: оба правы? Вы с этой басней... с этой
гипотезой, а я с
Пизарро?- А вы с тем объяснением, которое вы под конец дали мотивам действий...
Пизарро.- Этого я что-то не пойму. Значит Фишер отравился... Вы тогда называли
вещество, но я не помню, какое?- Кантаридин.- Почему вы так уверенно говорите?-
Потому, что он меня расспрашивал об этом веществе.- Когда? - спросил,
встрепенувшись,
Федосьев. - Там? На той квартире?- Да, и там, на той квартире, - повторил
медленно
Браун.- ...И вот, тогда я себе сказал, что кругом обманул своего биографа! Для
этой грязи,
для этих женщин, для этих вечеров он никакой главы отвести не мог бы. А я,
старый
дурак, я гордился своей биографией! Это было всего глупее. Да, я весь проникнут
был тем,
что вы только что назвали выдумкой английских сквайров, - ведь вы двойник того
худшего, что есть во мне. Но себя обманывать я не мог и не хотел: я увидел, что
и я тот же
Фишер.- Нескромный вопрос: ведь это были очень молодые женщины?Браун смотрел на
него с ненавистью.- Да, молодые. Однако, не радуйтесь: не настолько молодые,
чтобы
вызвать интерес к делу прокуратуры. Но я тогда ясно понял, что и я не лучше
Фишера... У
меня все иллюзии исчезли приблизительно в одно время.- Но чем же кончилась та
ночь?
Вино, молоденькие женщины... Вы, кажется, сказали, и музыка? Откуда же взялась
музыка? Ах, то механическое пианино?- Да, играло пианино... Вторую сонату
Шопена.
Знаете?- Нет, не знаю... Значит, тогда он заговорил о кантаридине?- И соната
была
отвратительная, и женщины, - говорил Браун, не слушая Федосьева, глядя мимо него
на
окно. - Все было отвратительно! Самое отвратительное был, конечно, он сам. И в
нем, как
в зеркале, я тогда впервые увидел себя... Очень страшно!.. Очень страшно, -
проговорил он
вполголоса."Верно и выпито было немало... Как и сейчас, - подумал Федосьев. -
Или это у
него тихая экзальтация? Не стоило затевать такой разговор, когда через час все
будет
зависеть от крепости его нервов. Ну, да теперь все равно..."- И вы, уходя,
назвали ему дозу
этого кантаридина?- Какую дозу? Что вы несете? Я не врач.- Может быть, не ту
дозу
назвали?- Оставьте, Сергей Васильевич! Право, это становится скучно.- Не ту дозу
назвали? По ошибке? Или из отвращения?- Бросьте ерунду!- Если это ерунда, то во
всем
деле нет ровно ничего страшного. Я думал, в конце концов моральное начало, как
водится, за себя отомстило. Но моральному началу, значит, не за что было
мстить?-
Разумеется, не за что! Это вы из меня почему-то хотели сделать кающегося
преступника.-
Однако вы сами, кажется, сказали...- Я даже и похожего ничего не говорил.
Федосьев смотрел на него озадаченно.- ...Потом вы ушли, а он остался с
женщинами?-
Да... Впрочем, кажется, и женщины уже собирались уходить.- Но следствие пришло к
выводу, что на этот раз он не успел пригласить своих женщин.- Следствие пришло
также к
выводу, что Фишера отравил белладонной Загряцкий.- И больше вы ничего не знаете?
Кроме того, что случайно влопались в историю, о которой лучше молчать.- И больше
я
ничего не знаю.- Но вы предполагаете, что Фишер умер от этой дозы кантаридина...
быть
может, чрезмерной?- Умер от разрыва сердца.- Но разрыв сердца вызвала эта доза?-
Или
просто его развлечения.
- Так, так... Значит, не вы, - протянул с усмешкой Федосьев.- ...Все-таки
странная у вас
жизнь. То кабинет ученого, то гарем Фишера, то динамитная мастерская... А
впереди?-
Впереди у всех одно и то же. Так у Рафаэля, на "Spasimo di Sicilia" ведут Христа
и
разбойников. Конец пути уже виден вдали: на вершине Голгофы возвышаются
одинаковых
три креста.
Они прислушались. Задребезжали колеса. Федосьев вынул часы.- Ровно четыре.
Пора.-
Спарафучиле аккуратен. Вашей школы, - глухо откликнулся Браун.В первой комнате
открылась дверь, послышались неверные шаркающие шаги. Хозяин, чиркая спичкой,
бормотал ругательства. Коптящий огонек задрожал у двери.- Что, готово? - спросил
Федосьев.- Так точно, - ответил с порога хозяин. - Эх, весь керосин сожгли, -
проворчал
он, вдвигая в лампу стекло. Так точно, готова лошадь... - Он невнятно добавил
что-то
похожее на "ваше превосходительство".- Мы тоже готовы, - сказал Федосьев. - Ну,
теперь
пожалуйте сюда, надо за все расплатиться.- Да, надо за все расплатиться, -
повторил,
вставая, Браун. Федосьев искоса на него взглянул. "Только бы не нашла на него
какаянибудь
депрессия или меланхолия, - с беспокойством подумал он, - совсем будет
теперь
некстати... При тусклом свете лампы лицо Брауна было мертвенно-бледно и страшно.
Впоследствии Федосьеву казалось, что оба они, несмотря на внешнее спокойствие и
привычный шутливый тон, были не вполне нормальны в эту долгую странную ночь.- За
сегодняшнее сколько? - спросил он хозяина и принялся отсчитывать ассигнации.
Хозяин
внимательно за ним следил, поверяя на лету счет. Выражение его лица становилось
все
более почтительным.- Вот, получайте, - сказал Федосьев, называя цифру. - Так?-
Так
точно...- Это за гостеприимство и за хлеб-соль... Теперь, как было сказано, для
вас
приготовлено еще семь тысяч. Их вы получите, когда приедем... Вот они, - добавил
Федосьев, показывая пачку ассигнаций. - Пять тысяч царскими, и две облигациями
Займа
Свободы... Облигации верные. Как раз и доход по ним подошел, видите: 16 сентября
срок
платежа?- Царскими бы лучше, - ответил, почтительно улыбаясь, хозяин.- Вот тебе
раз!..
Не верит Займу Свободы! - веселым тоном обратился Федосьев к Брауну, который
угрюмо
молчал. - Да вы прочтите только, что на них написано, - сказал он. - Вот:
"...Чтобы спасти
страну и завершить строение свободной России на началах равенства и правды..."
Видите? Как же вам не стыдно!..- Царскими вернее, - в тон ему, с легким смешком,
повторил хозяин.- Вы дураку и купоны сбудете, их я вам дарю.Браун нетерпеливо
застучал
слегка по столу. Федосьев посмотрел на него с веселым недоумением. "Мило шутят
охранники", - так перевел он выражение лица Брауна.- Ладно, все получите
царскими, -
переменив тон, сказал Федосьев. - Чемоданы вынесли?
- Так точно. Все снес из вашей комнаты, как вы приказали.- Едем.Они вышли.
Еще не
рассвело. Капал редкий скучный дождь. Было холодно, сыро и тоскливо. У фонаря
стоял
старый извозчичий фаэтон, на вид непосильный для клячи, которая мотала головой,
косясь на вышедших из дому людей.- Не опоздаем? - вполголоса спросил Браун.-
Никак
нет, к самому отходу попадете, - оживленным полушепотом говорил хозяин,
укладывая
чемоданы. Он, видимо, был очень доволен отъездом гостей. - Здесь вас не
обеспокоит?
Этот я на козлы возьму... Пожалуйте, садитесь...- Как бы только нас всех не
задержали по
дороге, - сказал Федосьев, глядя в упор на хозяина. - Или на пристани... И нам
будет
неприятно, да и вам тоже: не дай Господи, еще добрались бы до старых грешков,
а?- Не
должны задержать... Бог милостив, - ответил, изменившись в лице, хозяин.- Я тоже
думаю, не должны... Едем.Они сели. Хозяин застегнул мокрый фартук фаэтона и,
ступив
на переднее колесо, вскочил на козлы.- "На началах равенства и правды", -
пробормотал
Федосьев, застегивая пальто. - "Завершить строение..." Да, эти завершили!..Он не
вытерпел и вставил крепкое слово. Огромная плавучая пристань, прикрепленная к
берегу
цепями, была разделена во всю длину высоким дощатым, недавно поставленным
забором.
Вдоль него расхаживали солдаты с ружьями. В конце пристани малиновыми квадратами
горели окна большой будки. У наклонно спускавшихся к берегу мостков за столом
сидел
сонный чиновник и пересчитывал квитанции. На столе слабо светилась лампочка без
абажура.Со стороны мостков раздался громкий, уверенный, смеющийся голос.
Чиновник
с неудовольствием повернул голову. В полосу света вступили три человека.
Носильщик,
тяжело ступая, взошел на пристань, сбросил на дощатый пол мокрые чемоданы и с
испуганным видом оглянулся на будку.- Так нельзя, граждане, приходить в
последнюю
минуту... Пароход отходит, - сердито сказал чиновник.- Was ist los? - спросил
Браун,
поднимая брови. Он протянул чиновнику паспорт и билеты. Услышав немецкую речь,
чиновник поднялся и поспешно взял бумаги.- Билеты покажете на пароходе...
Потрудитесь подождать, - сказал он и направился к будке.
- Подождать... Подождать надо, - медленно-вразумительно сказал пассажирам
носильщик, показывая глазами на будку. - Чрезвычайная Комиссия, - шепотом
добавил
он.Браун с недоумением оглянулся на Федосьева, как бы спрашивая, не понимает ли
он.
Федосьев пожал плечами.- Schlechtes Wetter , - громко сказал Браун.- Jawohl , -
ответил
Федосьев.За дверью забора, у которой стоял часовой, слышался неясный шум. Издали
доносились голоса. Наверху над забором ветер рвал черный дым, то унося за
пристань, то
придавливая клубы дыма к воде. "Верно, сейчас отходит", - подумал Федосьев. -
"Как
противно покачивается пристань!.." Он зевнул, отошел к скамейке и сел.Намотанная
на
бревно, рядом со скамейкой, длинная цепь то вытягивалась над водою, то,
изогнувшись,
погружалась в воду срединой, к которой пристал пучок соломы. "Вот теперь это
дуга", -
думал Федосьев, представляя себе огромный вертикальный круг, дугой которого была
бы
шедшая к берегу цепь. "Вон-вон где сомкнулось бы..." Слабо блестели звезды.
Дождь
прекратился. Едва начинало рассветать. С моря дул резкий ветер. "Формула круга,
кажется, два пи эр... Или пи эр квадрат? Эта туча похожа на Белое море... Еще
каплет...
Нет, это с брезента... Сейчас все сомкнется. Был Сергей Федосьев, нет Сергея
Федосьева...
Хорошо, что пристань плохо освещена... Долго просматривают... Бумаги чистые, но
мог
поступить и донос..."Из будки вышли два человека: тот же чиновник, за ним
немолодой
разведчик в плаще поверх черной куртки. Они направились к столу.- Извольте
подождать,
- сказал Брауну чиновник. Разведчик повернул выключатель, пристань залило ярким
светом.- Was? Versiehe kein Wort , - щурясь, пренебрежительно сказал Браун.-
Просят
подождать, - повторил чиновник. Браун развел руками с видом полного
непонимания.-
Так и в самом деле можно опоздать, - по-немецки сказал он капризным тоном
избалованного туриста. "Jawohl", - хотел было ответить Федосьев, но решил, что
неудобно повторять во второй раз те же слова, и проворчал: "Ach", неопределенно
пожимая плечами. "Да, он на высоте положения... Хладнокровный человек...
Разведчик
едва ли из моих... А впрочем, кто его знает? Очень неприятный..." Не
повернувшись в
сторону разведчика, он снова зевнул, улыбнулся и забарабанил пальцами по сырому
шершавому борту скамейки. Разведчик прошел мимо них и задержался взглядом на
Федосьеве. "Вот-вот... Кажется, пропал", - решил Федосьев, барабаня пальцами
чуть
быстрее прежнего. Вдруг за дощатым забором отчаянно и страшно завыл
свисток.Дверь
будки раскрылась настежь. Из нее вышло еще несколько человек. Один из них, во
френче
и в высоких желтых сапогах, держал в руке паспорта. Федосьев потянулся и встал.
"Сорвалось! - сказал себе он, оглядываясь в сторону мостков. - Может, пора
взяться за
револьвер?.. Еще с минуту можно подождать..." Разведчик что-то тихо докладывал
человеку в желтых сапогах. Тот на ходу кивнул головой и подошел вплотную к
Брауну.
"Если к нему подошел, а не ко мне, то, быть может, и не сорвалось..." Порыв
ветра
сдвинул пристань, цепь натянулась. Опять закапал редкий слабый дождь.- Ваша
фамилия?
- резко спросил Брауна человек во френче. - Переведи, - приказал он стоявшему с
ним
штатскому. Штатский на дурном немецком языке задал вопрос Брауну. Услышав ответ,
человек во френче пренебрежительно кивнул головой.- Имя-отчество?Штатский
поспешно сказал ему вполголоса несколько слов.- Ну, нет отчества, так пусть
скажет
место рождения... На этом-то и попадаются, - добавил он. Узнав место рождения
Брауна,
человек во френче проверил по паспорту и повернулся к Федосьеву. - Ваше имя и
фамилия?"Сказать разве: Сергей Васильевич Федосьев?.. Его тогда разобьет удар,
всетаки
это будет приятно..." - Дождавшись перевода, Федосьев назвал имя и фамилию.
"Неужели сходит?.. Тот, однако, очень интересуется чемоданами... Неприятный
человек...
Ох, как бы не из моих!.." Немолодой человек подошел к группе и шепотом заговорил
с
товарищами.- Что ж, что чемодан русский, - проворчал другой разведчик. - И немцы
здесь
покупают. Им дешево, у кого валюта.- Не понимаю, зачем осматривать вещи, -
недовольным тоном сказал Браун, вынимая из кармана ключи. - Ведь мы уезжаем, а
не
приезжаем... Все открыть?"Переигрывает немного, но хорошо... Мастер... Кажется,
сошло!.." - Федосьев поспешно вынул и свои ключи. - "Костюмы тоже
петербургские..."-
Скажи ему, чтобы этот открыл и не разговаривал, - приказал переводчику
начальник,
ткнув пальцем в сторону того чемодана, который лежал подальше. Федосьев повернул
ключ в замке, носильщик поднял крышку. В чемодане Федосьева поверх простыни и
ремней лежала немецкая книжка в желтой бумажной обложке. Из книжки торчала
аккуратно сложенная газета, виднелись буквы заглавия: "...geblatt". "Это очень
хорошо
вышло: geblatt... Подействовало... Кажется, на geblatt'e и выедем"... Носильщик,
опустившись на колени, поспешно расстегивал ремни. Один из разведчиков приподнял
костюмы, ткнул рукой в разные углы чемодана. Человек во френче кивнул головой,
видимо, удовлетворенный тем, что заставил немца показать багаж.- Schon gut? - с
усмешкой спросил Браун.- Гут, гут, - повторил, махнув рукой, начальник и отдал
паспорта. - Пропустить, - приказал он подчиненным. Носильщик радостно принялся
затягивать ремни. За забором послышался новый свисток. Он теперь прозвучал
совершенно иначе.- Скорей... Едва с ними не опоздали, - сказал Браун, вынимая с
тем же
сердитым видом часы. - "Переигрывает... Как бы тот не обозлился... А все-таки
молодец!..." - оценил игру Федосьев. Человек во френче слегка кивнул им головой
и
пошел назад к будке в сопровождении своей свиты. Чиновник с завистью вздохнул,
повернул выключатель, оставив одну лампу, и снова сел за свой голый некрашеный
стол.-
Идем, барин, идем, - сказал носильщик, взваливая па плечи чемоданы. Часовой
посторонился. Носильщик открыл дверь в дощатом заборе.Впереди прямо перед ними,
сцепившись мостиком с широкой пристанью, сверкал огнями шведский пароход. На
палубе суетились люди. По столбику медленно разматывали канат. Сбоку рванул
холодный ветер.- Скорей, скорей, барин! - закричал носильщик, ускоряя тяжелые
шаги. -
Деньги приготовьте!Матросы отвязывали веревки мостика. Носильщик сбросил на
палубу
чемоданы. Браун сунул ему деньги. Носильщик побежал назад. Мостик скользнул на
пристань.Элегантный стюард в белом кителе приветливо приподнял фуражку.- Die
Herrschaften kommen etwas spat , - с твердым шведским акцентом сказал он,
показывая
улыбкой, что понимает причину опоздания и не одобряет русских порядков. - Каюты
шестая и восьмая, - добавил стюард, заглянув в книжечку. - Вниз по этой лесенке
и сейчас
налево.Лампа вспыхнула и ярко осветила красное дерево, овальное зеркало,
начищенные
до блеска ручки умывальника, белоснежную подушку, графин и стакан в стойке,
полотенца на подвижном стержне.- Чемоданы сейчас будут принесены в каюту, -
сказал
стюард, раскрывая складной стул. - Над койкой есть второй выключатель... Звонок
здесь.-
Благодарю вас.- Ресторан сейчас закрыт, но если господам угодно выпить кофе или
закусить, я могу принести сюда. К сожалению, есть только холодный буфет.- Да...
Нет, не
надо... Благодарю.Стюард пожелал доброй ночи и вышел на цыпочках. Увидев
Федосьева,
он придержал дверь и пропустил его в каюту.Браун сел на койку и засмеялся
легким, чуть
истерическим смехом.- Хорошо? - спросил он Федосьева, - хорошо?..Голос его
сорвался.
- Тсс! - прошептал Федосьев, показывая рукой в сторону коридора. Он закрыл
дверь. -
Не говорите громко по-русски, на пароходе еще может быть проверка.Федосьев сел
на
складной стул. Он внезапно почувствовал страшную усталость, такую, какой, быть
может,
никогда не испытывал в жизни. С минуту они молча смотрели друг на друга.
Федосьев
глубоко вздохнул и перекрестился.- В сущности, контроль был детский, - не без
труда
выговорил он и протянул руку к графину. Зеркало отразило измученное лицо, глаза
больного человека.- Детский... Этот дурак в цирковых сапогах!- Еще не успели
наладить...
Не все сразу... Я вам говорил...Оба они овладели собой.- Говорили... Знаете ли
вы, что у
меня в кармане?- Динамит?
- Не динамит, но в этом роде: моя рукопись "Ключ".- Это Бог знает что
такое! - с
искренним возмущением сказал Федосьев.- Вы инсинуируете, что я мог бы вывезти из
России более нужные вещи? Все-таки жаль было выкидывать...- Я инсинуирую, что вы
ради своего шедевра могли бы не рисковать хотя бы моей головой, уж если не
собственной!- Да ведь при нас все равно револьверы. Если б дело дошло до личного
обыска...- Немецкие путешественники могут иметь при себе револьверы, но никак не
русскую рукопись! А стрелять мы условились только в последней крайности... Это
Бог
знает что такое!.. Хотите воды?- Дайте...Протяжно завыл свисток. Браун
расплескал воду.
Пароход задрожал и тронулся.
- Пошли?- Пошли... Слава Тебе, Господи!..- Могут еще остановить у канала.-
Нет, это
маловероятно.- Пошли!..Браун взглянул в иллюминатор. В черно-серой пустоте плыли
редкие, уже тускнеющие огни. Малиновые окна будки удалялись.- Ну, как сошло?..
Что же
вы молчите?..- Вы играли божественно!.. Выпейте все-таки воды...- Скажите тост!-
С
удовольствием. Повод есть... Я все-таки не предполагал, Александр Михайлович,
что вы
так хорошо владеете собой!- Не предполагали?- Нет, нет...- А вы сами?..
"Jawohl"... - Он
снова захохотал. - Вы сами-то, a? "Jawohl"?
- Что ж говорить о старом воробье? Я не философ, я фараон.- Ваше здоровье,
фараон!-
Спасибо... Самообладание у вас поразительное... Нет, что бы вы там в трактире ни
говорили, вы убили Фишера, - весело сказал Федосьев. - Не иначе как вы убили
Фишера,
Александр Михайлович.
Муся встретила Витю на перроне Гельсингфорского вокзала. Поезд еще не
остановился, когда они увидели друг друга. Муся радостно вскрикнула и побежала к
медленно подходившему вагону. Витя, с маленьким чемоданом в руке, спрыгнул с
площадки. Они бросились друг другу в объятия, хотя расстались всего лишь дней
десять
тому назад.
- Слава Богу!.. Ну, слава Богу!.. Я так волновалась!.. Так беспокоилась!..-
Напрасно...
Напрасно, - повторял счастливый, сияющий Витя, не зная, куда девать затруднявший
его
чемодан.- Но как же все сошло?.. Благополучно? Гладко?- Как видишь, совершенно
благополучно... И рассказывать нечего, просто неловко!- Что же было?.. Да
говори,
несносный!.. Это все твои вещи?.. Но сначала скажи, что Сонечка?.. Что Глаша?
Как ее
здоровье? Да говори же!- Я так не могу, не все сразу... У меня в вагоне большой
чемодан...
Все благополучно... А у тебя?- Ну, слава Богу!.. Я сейчас позову носильщика... -
закричала
она.- Здесь что, совсем Германия?- Почти Германия...
Носильщик подкатил тележку, вежливо поклонился, взял у Вити ручной чемодан
и
побежал в вагон.- Да рассказывай же! Что было в Белоострове?- Право, ничего
особенного. Посмотрели на мой паспорт, порылись в каких-то бумагах... Потом в
вагоне
говорили, что это списки: кого велено задержать.- Воображаю, как у тебя душа
ушла в
пятки!- Удовольствие среднее, что и говорить.- Я, однако, была убеждена, что ты
проедешь!- Отчего же ты волновалась?- Какой ты глупый!.. Почти все проезжают
через
Белоостров благополучно.- Далеко не все, осмотр был очень строгий, - обиженно
возразил
Витя, хотя только что утверждал обратное. - Одних лишь немцев пропускали
сравнительно легко, а всех других обыскивали, допрашивали. Потом говорили, что
искали
какого-то важного контрреволюционера...- Нет, правда?- Однако мой германский
паспорт
произвел магическое действие...- Или, скорее, твой возраст.- Возраст здесь ни
при чем! И
денег у нас, у немцев, не отобрали... Вот только чемодан самому пришлось тащить
через
мост.- Бедняжка! Ты очень устал?- Нисколько... Какая ты, однако, элегантная!..
Мистер
Клервилль здесь?- Вивиан уехал по делу в Выборг, вернется сегодня ночью. Он
очень
просил тебе кланяться... Так что же Сонечка и Глаша?- Сонечка три дня плакала,
не
переставая. Теперь немного успокоилась.- Бедненькая!.. Я тоже так по ней скучаю,
так
скучаю!.. А здоровье Глаши?
У Муси лицо стало испуганным. Витя вздохнул.- Неважно.- Что?.. Что?.. Ей
хуже?-
Нет, не хуже, но так же, как было.- Какая температура?- К вечеру поднимается.
Вчера
было 38,9...- Господи!.. Доктор был?- Но к утру падает... Доктор приходил два
раза. Утром
36."Да ведь это и есть самое ужасное, если так скачет температура! Это
туберкулез!" -
хотела сказать Муся.- Григорий Иванович к вам переехал?- Еще на прошлой
неделе...
Однако здесь совершенная Европа!- Совершенная! Я тоже в первый день не понимала,
что
все это значит... Но постой, как же... Я так рада!Носильщик вынес из вагона
старый
ободранный чемодан и поставил его на тележку. По-видимому, уважения у носильщика
убавилось. Он спросил на ломаном русском языке, куда нести вещи.- У меня внизу
экипаж.- Как экипаж? - изумленно спросил Витя.Муся засмеялась.- Вот и я в первый
день
не понимала: как экипаж? Теперь привыкла... Идем за ним... Но как я счастлива,
что ты
приехал!- А я-то!Они спустились по лестнице, беспорядочно разговаривая,
расспрашивая,
перебивая друг друга. Проходившие люди смотрели на них не слишком
доброжелательно.
Чиновник у выхода отобрал
билеты, тоже явно не одобряя русскую речь.- Здесь нас теперь не очень любят.-
Чухонцы?
Правда?..
- Тсс... Глупый!.. Все русские вывески замазаны... Ты голоден?- Как
собака!- Сейчас я
тебя накормлю, будешь доволен после Петербурга... Но что же сказал доктор?-
Сказал, что
у нее начало легочного процесса.- Боже!- Да... Какая чистота! Это после наших-то
улиц!-
Она знает?- Мы не сказали, но, кажется, она догадывается.- Бедная Глаша! Она
очень
убита?.. О князе, разумеется, ничего не слышно?- Ничего. И о папе тоже
ничего...- Ну да,
так и должно быть, эт
...Закладка в соц.сетях
