Жанр: Драма
биография лондона
...тика и фантасмагория. Он, кроме того, имитировал юмор и разноголосицу
"большой" лондонской сцены своими бурлесками и буффонадами: "The Sorrows of
Werther" ("Страдания Вертера") превратились в "The Sorrows of Water, or Love,
Liquor and Lunacy" ("Страдания от воды, или Любовь, спиртное и безумие").
Во многих отношениях Лондон был городом мелодрамы, и юные его жители были
неравнодушны к театральной игре и декламации. Один из ежедневных уроков чтения в
лондонских школах основывался на драматургическом материале, и мальчики и
девочки города испытывали настоящую "страсть к актерству". В "Ярмарке тщеславия"
(1847-1848) Теккерей выводит двоих лондонских мальчиков, имеющих явную
"склонность к изображению театральных типов". Другой лондонец, писавший в начале
1830-х, отмечает, что "почти у каждого мальчика имеется игрушечный театр".
Картина "Вечерний Панч", написанная в 1898 году, изображает группу детей,
зачарованно глядящих снизу вверх на представление с Панчем и Джуди, даваемое в
балагане при свете масляных ламп. Иные из них босоноги, иные одеты в лохмотья, и
все стоят на грубых камнях, но поглощенные зрелищем детские лица озарены ярким
светом - или, возможно, сами порождают это сияние, изливающееся во мрак
лондонского вечера. Сходное ощущение сверхъестественного возникает, когда
читаешь о детях, играющих на улицах города. Немецкий автор Теодор Фонтане описал
весну в "грачовнике" Сент-Джайлза, когда "дети вынесли на улицу единственную
свою немудрящую игрушку - самодельный волан, и повсюду, куда ни глянешь,
множество бледных, преждевременно состарившихся лиц с темными блестящими
глазами, а воланы порхают себе вверх-вниз, отсвечивая, как стайка освещенных
солнцем белокрылых голубей". Здесь есть ощущение чуда и тайны, которое дарует
нам идущая из зловонных и грязных трущоб волна счастья и смеха. Не о невинности,
противопоставляемой опыту, идет речь (невинными эти дети отнюдь не были), а о
некоем торжестве человеческого воображения над городом. Даже в средоточии
мерзости дети нуждались в веселье и имели на него право.
Это чувство - этот прилив взволнованной человечности - возникает и во многих
описаниях детского уличного танца. В "Неизвестном Лондоне" А. Т. Камден-Пратта
говорится о "диковинном зрелище" на Холиуэлл-стрит в конце XIX века: "на улице
дети танцуют в ряд под шарманку, которая, кажется, не умолкнет никогда... Видно,
что все используют один простой шаг, - но до чего иногда изящны эти неопрятные
девчононки!" Это похоже на какой-то ритуальный танец под вечно звучащую музыку -
на танец города. Ивлин Шарп в "Лондонском ребенке" пишет, что "иногда они
танцевали синхронно, иногда - как своего рода кордебалет для маленькой босоногой
прима-балерины во взлетающем передничке; и неизменно они выдавали свое родство с
той пестрой толпой, что в диком самозабвении пляшет под бренчание уличной
шарманки". Вновь заявляет о своем постоянном присутствии вездесущая шарманка,
как если бы через ее посредство музицировали сами камни, однако простой
ритуализованный детский танцевальный шаг уступил место дикости и "самозабвению";
в неистовом танце они хотят забыться, выйти из условий обыденного существования.
Косвенно они бросают городу вызов. Раз мы так танцуем - ты ничего с нами не
сделаешь.
В одном стихотворении 1894 года описывается "дочь Сити - полудевочка,
полуэльф... болтающая сама с собой" и играющая в "классики" на ступенях собора
Св. Павла. Лондон "тщетно грохочет", пытаясь завладеть ее "рассеянным слухом", а
она не удостаивает и взглядом высящуюся над ней церковную громаду. Здесь
высвечены достоинство и самодостаточность "дочери Сити", которые не имеют ничего
общего с какими бы то ни было проявлениями мощи и делового успеха вокруг нее.
Она словно бы сотворена самими городскими условиями, и в то же время в ней есть
нечто, способное игнорировать их. В эту тайну был посвящен поэт конца XIX века
Лоуренс Биньон, который изобразил двоих детей, танцующих в переулке "лицом к
лицу" под звуки пресловутой шарманки. Они смотрят друг на друга "сияющими
серьезными глазами, полными совершенного удовольствия". Общая радость и
взаимопонимание возвышают их над неприглядным материальным миром вокруг. В
романе Джорджа Гиссинга "Фирца" (1887) Гилберт Грейл сворачивает на Ламбетуок[16],
и "стоило ему это сделать, как перед ближайшим питейным заведением
заиграла шарманка. Грейл подошел ближе; дети затеяли танец, и он остановился
посмотреть. Знакомы ли вы с музыкой сумрачных улиц, под которую танцевали
дети?.. волнение, какое вам и не снилось, коснется вас, и в нем вам откроется
секрет потаенного Лондона". Это великий секрет тех, кому довелось существовать в
темном сердце города. Это вызов и самозабвение, сплавленные воедино. Это
лондонский танец.
Ламбет ныне, как и многие другие районы Лондона, стал тише. Детей на улицах не
видно вовсе, однако небольшой сквер на Саламанка-стрит, называемый Педлерс-парк,
означен как "детская игровая площадка". В свое время весь Лондон был одной
"игровой площадкой" - теперь же для детской игры выделены особые зоны. Улица
Ламбет-уок, ранее бывшая центром Старого Ламбета, сейчас сделана пешеходной и
застроена трехэтажными муниципальными домами из темного кирпича. Она ведет к
торговому пассажу, который, однако, не назовешь новеньким; по нему, ругаясь
сквозь зубы, ковыляет пьяный. Магазины закрыты, а иные и вовсе бездействуют. Но
росписи на стенах домов, возвышающихся над пассажем, изображают детей. На одной,
датированной 1851 годом, - ученики Ламбетской школы для бедных на Ньюпорт-стрит.
На другой - голоногая детвора весело пляшет в струях воды из поливальной
цистерны; образ навеян фотографией, сделанной Уильямом Уиффином примерно в 1910
году. И вдруг - на тебе: 1 июля 1999 года четыре девочки затевают посреди
Ламбет-уок игру со скакалкой.
Вонючее скопище
Часто утверждалось, что Ист-Энд - порождение XIX века; несомненно, само это
название возникло только в 1880-е годы. Фактически, однако, восточная часть
Лондона всегда существовала как отграниченная, распознаваемая городская единица.
"..."
В свое время было сказано, что Вест-Энду достаются деньги, а Ист-Энду - грязь,
что западу можно бездельничать, а востоку приходится трудиться. Однако в первые
десятилетия XIX века Ист-Энд не был выделен как средоточие самой отчаянной
бедности и преступности. Прежде всего он считался центром судоходства и
промышленной зоной - и, следовательно, обиталищем трудовой бедноты. На деле
интенсивность промышленного производства и уровень бедности неуклонно росли; в
Боу, Олд-Форде и Стратфорде концентрировались красильни, химические фабрики,
туковые заводы, предприятия по переработке ламповой сажи, по производству клея и
парафина, краски и костной муки. Река Ли на протяжении столетий была рекой
промышленной и деятельной, но в XIX веке она сильно деградировала, подвергшись
нещадной эксплуатации. Построенная на ее берегу спичечная фабрика сделала воду,
на вид и вкус похожей на мочу, и во всей округе воцарился отвратительный запах.
Во всем этом, разумеется, видно расширение и усиление тенденций, уже
действовавших в XVI и XVII веках; процесс словно бы черпал ускоряющую энергию из
себя самого. Между речками Ли и Баркинг-крик возникли промышленные районы
Каннинг-таун, Силвертаун и Бектон; наибольшей известностью пользовался Бектон
благодаря тамошней системе обработки сточных вод. Словом, вся грязь Лондона
ползла на восток.
И в 1880-е годы она в какой-то момент достигла критической массы. Произошел
внутренний взрыв. Ист-Энд сделался "бездной", или "преисподней", полной
устрашающих тайн и темных устремлений. В этой части Лондона теснилось больше
бедноты, чем где-либо еще, и великое ее скопление стало порождать слухи о порче
и безнравственности, о дикости и неудобоназываемых пороках. В эссе "Взгляд на
убийство как на одно из изящных искусств" Томас Де Куинси назвал окрестности
Ратклиф-хайвей, где в 1812 году произошло громкое убийство целой семьи, "одним
из самых хаотических" мест города, "весьма опасным" районом, где совершаются
"многообразные злодейства". То, что подобная характеристика Ист-Энда была дана
именно писателем, представляется существенным: темная слава, которую район
приобрел впоследствии, во многом основывалась на произведениях журналистов и
романистов, чувствовавших себя чуть ли не обязанными использовать образы ужаса и
мрака, живописуя отбрасываемую Лондоном тень. И разумеется, главной сенсацией,
навеки определившей и окрасившей Ист-Энд, сотворившей его "лицо" в глазах
публики, стала серия убийств в конце лета и начале осени 1888 года, приписанных
Джеку Потрошителю. Размах, присущий этим внезапным, жестоким убийствам, резко
выделил Ист-Энд как область беспримерного зверства и свирепой разнузданности,
однако не менее существенно было то, что преступления совершались во мраке
зловонных переулков. Тем обстоятельством, что убийцу так и не поймали, лишь
усиливалось впечатление кровопролития, творимого самими этими мерзкими улицами;
подлинным Потрошителем казался Ист-Энд как таковой.
Все тревоги по поводу города в целом сосредоточились тогда на одной его части,
словно в каком-то диковинном смысле Ист-Энд сделался микрокосмом всей лондонской
тьмы. Были написаны книги, чьи названия говорят сами за себя: "Горький плач
обездоленных Лондона", "Люди бездны", "Лондон в лохмотьях", "В кромешном
Лондоне", "Преисподняя". В романе Джорджа Гиссинга, стоящем последним в этом
перечне, описываются "зачумленные районы восточного Лондона, изнемогающие под
солнцем, которое лишь выявляет всю подноготную их мерзкого упадка; которое
освещает протянувшийся на мили город проклятых, немыслимый в эпохи,
предшествующие нашей; которое висит над уличным кишением безымянного люда,
жестоко выставленного напоказ этими непривычно сияющими небесами". Это - взгляд
на Ист-Энд как на ад, взгляд на город как на преисподнюю, и Гиссинг тут не
одинок. Действие автобиографического повествования XIX века, принадлежащего перу
"Джона Мартина, школьного учителя и поэта", отчасти происходит в трущобах
Лаймхауса. "Мрачная, мизантропическая в своем взгляде на вещи потребна душа,
привычная к страшным видениям ночи, чтобы твердым и цельным взором окинуть эти
сцены болезненного ужаса и отчаяния." "..."
Чешский драматург Карел Чапек, воочию увидев Ист-Энд в начале XX века, писал,
что "это немыслимое скопление кажется уже не человеческой массой, а
геологическим образованием... напластованиями сажи и пыли". Безликая, унылая
мощь, окаменелая смесь труда, страдания и копоти от пароходного и фабричного
дыма. Все это, возможно, до такой степени стало "геологическим образованием",
что район как таковой словно бы излучал волны оцепенения и подавленности. В
конце XIX столетия миссис Хамфри Уорд[17] так писала о монотонности Ист-Энда:
"Длинные ряды приземистых домов - неизменно двухэтажных, иногда с полуподвалом -
из одинакового желтоватого кирпича, закопченного одинаковым дымом, и все дверные
молотки одинаковой формы, и все шторы висят на одинаковый лад, и на всех углах
светятся издалека сквозь мглистый воздух одинаковые пивнушки". Сходные
впечатления - у Джорджа Оруэлла: в 1933 году он сетовал на то, что территория
между Уайтчепелом и Уоппингом "тише и скучнее", чем эквивалентные ей бедные
районы Парижа.
Это знакомый рефрен, но исходит он, как правило, от пришлых наблюдателей,
которые здесь не живут. В автобиографических воспоминаниях самих истэндцев
главное место занимают не монотонность и не тяготы, а развлечения, клубы, рынки,
местные лавки и местные персонажи. Из всего этого складывалась жизнь округи. По
словам одного старого обитателя Поплара, приведенным в недавно вышедшем под
редакцией У. Дж. Рамзи историческом сочинении "Ист-Энд тогда и теперь", "мне
никогда не приходило в голову, что мы с моими братьями и сестрами - обездоленные
люди: чего не попробуешь - о том не жалеешь". Так воспринимают не только ИстЭнд,
но и все прочие бедные районы Лондона сами их обитатели; очевидные лишения
и однообразие жизни не осознаются, поскольку не затрагивают внутреннего бытия
тех, на кого они, казалось бы, должны воздействовать. В любом случае нам, говоря
о единообразии или скуке Ист-Энда, всякий раз следует делать существенную
поправку на многократно отмечавшуюся "веселость" и "приветливость" его
обитателей. После перечня скорбных тайн, с которыми можно повстречаться на
восточных улицах, Бланшар Джерролд говорит об "отважном, сильном добродушии", о
"всеобщей готовности смеяться". Он отметил также, что "у кого наготове шутка - у
того корзинка быстро пустеет, а скучный торговец стоит скрестив руки и ждет".
Так возникла фигура кокни. Первоначально уроженец Лондона вообще, он стал затем,
в конце XIX и начале XX века, все больше и больше ассоциироваться именно с ИстЭндом.
Речь этого персонажа полна, по выражению В. С. Притчетта, "жалобно
скулящих гласных и размолотых согласных", в облике бросается в глаза "твердый,
неукротимый подбородок". К сотворению образа этого находчивого, неунывающего
малого до некоторой степени причастны мюзик-холлы, являвшие собой еще одну
противоположность однообразию Ист-Энда. Условия жизни в Уайтчепеле, Бетнал-Грине
и других подобных районах располагали их обитателей к поискам возможностей для
буйного веселья, и свидетельство тому - дешевые балаганы и ярко освещенные
пивные с неотделимо присущей им грубостью и фривольностью. Знаменательно,
однако, еще и то, что в Ист-Энде было больше мюзик-холлов, чем в любой другой
части Лондона. "Гилбертс" в Уайтчепеле, "Истерн" и "Аполло" в Бетнал-Грине,
"Кембридж" в Шордиче, "Уилтонз" на Уэллклоуз-сквер, "Куинс" в Попларе, "Игл" на
Майл-Энд-роуд и, разумеется, "Эмпайр" в Хэкни - это лишь самые известные из
огромного числа мюзик-холлов, которые стали столь же характерной приметой ИстЭнда,
как потогонные предприятия и церковные благотворительные миссии. К
середине XIX века на территории, приблизительно соответствующей нынешнему
административному району Тауэр-Хамлетс, было около ста пятидесяти мюзик-холлов.
Как нельзя более уместным выглядит то, что Чарльз Мортон, открывший в 1851 году
"Кентербери" и потому прозванный, пусть и не вполне справедливо, "отцом мюзикхоллов",
родился в Бетнал-Грине. В некотором смысле восточная часть города
просто-напросто вернула себе былой характер. Два из старейших лондонских театров
- "Театр" и "Куртина" - были возведены в XVI веке на незастроенных участках в
Шордиче; все пространство за городскими стенами стало местом разнообразных
народных увеселений, от чайных на открытом воздухе до борцовских поединков и
медвежьей травли. Таким образом, мюзик-холлы Ист-Энда - еще одно, наряду с
плохим качеством жилья и "вонючими производствами", проявление местной
преемственности.
С другой стороны, в мюзик-холлах выразились расширение и интенсификация жизни
Ист-Энда в XIX веке. Многие из них возникли и прославились в 1850-е годы, в том
числе "Игл-Ти-Гарденс", "Эффингем" и "Уилтонс". В программы вечеров входили
небольшие комические оперы и номера варьете под оркестровую музыку. Среди
выступавших были так называемые lions comiques - комедианты, изображавшие
"светских львов". Альфред Вэнс и Джордж Лейберн пели на диалекте кокни такие
песни, как "Бах-трах - вот мы и снова тут как тут" и "Чарли-Шампань". Вэнс был
особенно знаменит своими "костермонгерскими"[18] песенками на кокни - например,
"Костермонгер Джо" и "Паренек не промах", - где юмор легко совмещался с
бравадой. Подобные песни, оживляемые всем пафосом и своеобразием конкретной
округи, насыщенные обстоятельствами и реалиями района в целом, становились
подлинно народными песнями Ист-Энда. Они не потеряли силы и по сей день, потому
что в них много подлинного, конкретного ощущения места - скажем, когда речь идет
об Артиллери-лейн или о Розерхайтском туннеле. Чарльз Коуборн вспоминал, что,
когда он исполнял в мюзик-холле "Парагон" на Майл-Энде номер "Два черных
миленьких глазочка", "парни и девчонки из костермонгерской братии, сидя группами
бок о бок и взявшись под руки, во всю мощь своих глоток голосили вместе со мной
припев". Ощущение родства исполнителя и аудитории было чрезвычайно сильным.
Когда "Лили-Непоседа" Бернанд пела в мюзик-холле "Куинс" в Попларе песенку о
домашнем хозяйстве в бедной семье, она касалась хорошо всем знакомой темы:
Да за банку полпенса возьми, не забудь...
Завтра утречком домохозяин заявится,
Въедливый - жу-у-ть!
Речь шла о том, как важно выручить полпенса, вернув лавочнику пустую банку изпод
джема. Общие для всех приметы нужды возносились на ту высоту, где их
преображало универсальное комически-сострадательное начало; то была пусть и
временная, но победа над обездоленностью. Не нужно быть особенно смелым, чтобы
заявить, что мюзик-холлы шумным и совершенно нецерковным образом удовлетворяли
потребность людей в некой разновидности мессы с ее возвышающим чувством
соборности.
В мемуарах начала XX века жизнь Ист-Энда запечатлена с тем пристальным вниманием
к подробностям, что задним числом наводит на мысль о бережливости к
несбереженному. Как пишет в книге "К востоку от Олдгейта" Хорас Торогуд, в свое
время на Поплар-Хай-стрит стояли "разнообразные по очертаниям, высоте и размеру
магазинчики", перемежавшиеся домиками, у которых "на дверях блестели
полированные латунные номера". Здесь можно было увидеть "магазин, где торговали
клетками для попугаев, магазин музыкальных инструментов" и, что характерно,
"ряды маленьких одноэтажных домиков, отстоящих от тротуара на несколько футов и
отделенных от него железными оградками". В Шадуэлле дети ходили босиком и носили
рваную одежду, но "это было всего-навсего ирландское неряшество, голодать они не
голодали". В первые десятилетия XX века ист-эндские пабы "были открыты с раннего
утра до половины первого ночи". Джин стоил четыре с половиной пенса за четверть
пинты, "пиво - пенс за полпинты. Женщины частенько приходили в семь утра и
засиживались до трех пополудни". Ист-Энд был, кроме того, знаменит своими
рынками - на Розмари-лейн, в Спитлфилдс, на Крисп-стрит, на Уотни-стрит; на
улицах "тесное людское скопище вечерами освещали нефтяные фонари... весь путь от
Коммершиал-роуд до Кейбл-стрит можно было бы проделать по головам".
В эти десятилетия истэндцев отличало яростно-оборонительное ощущение своей
особости. Обитатели Лаймхауса называли тех, кто жил западнее, "публикой из-за
мостов", и верность своим территориям была причиной весьма существенного
"инбридинга". Согласно книге "Ист-Энд тогда и теперь", в 1920-е годы в одном
обособленном уголке Поплара близ Лимаут-роуд "проживало около двухсот мужчин,
женщин и детей", которые были членами "самое большее шести семей; наиболее
многочисленны были Ламминги, Сканланы и Джеффри. Браки, как правило, заключались
внутри этого круга... Это сообщество располагало своей школой, двумя пабами и
маленьким магазином, где торговали всем подряд". Отмечалось также, что китайцы,
обитавшие в Пеннифилдс, чаще женились на девушках из Хокстона, чем на уроженках
Поплара. "Попларцы были против смешанных браков", - писал один наблюдатель в
1930-е годы. Можно предположить, что, находясь ближе к Сити и остальному
Лондону, Хокстон не был затронут этим особым ощущением своей территориальной
самобытности.
Те истэндцы, что становились более зажиточными, уезжали. В частности, в XIX
веке, когда появились новые средства сообщения, позволявшие ездить на службу из
пригородов в Сити, клерки стали перебираться в более здоровые места - в
Чингфорд, в Форестгейт. За десять лет население Миддлсекса выросло на 30,8 %; в
Уэмбли жителей стало больше на 552 %, в Харроу - на 275 %. В старинных истэндских
центрах оставались лишь бедные, число которых росло и положение
ухудшилось. Отсюда проистекали горькая обида и ощущение гетто, не исчезли они и
по сей день.
В человеческом плане стоимость производимых здесь товаров была очень высока.
Ист-Энд просыпался раньше, чем остальной город, и на рассвете превращался в
обширную равнину дымящихся труб. Открывались все новые фабрики, использовавшие
дешевую рабочую силу, и в 1951 году здесь проживало почти 10 % трудового
населения города. В начале XX века Хорас Торогуд приметил ист-эндский "коттедж"
под аркой железной дороги, где "в одной верхней комнате обитала семья из шести
человек, которая должна была постоянно держать окно закрытым, иначе искры от
поездов влетали в помещение и могли поджечь спальные принадлежности".
Искры искрами, а Вторая мировая война зажгла здесь поистине опустошительные
пожары, и обширные площади Ист-Энда были сметены бомбардировками. В Степни,
Попларе и Бетнал-Грине исчезло с лица земли примерно 19 % застройки. В очередной
раз с Ист-Эндом жестоко обошлась его индустриальная история: целями немецких
бомбардировщиков стали порты, заводские районы близ Ли-Вэлли и само население
Ист-Энда в качестве "показательного примера". О значимости лондонского востока
на протяжении всей войны говорит тот факт, что сразу же после празднования дня
победы в мае 1945 года король и королева посетили Поплар и Степни. Это был,
пожалуй, единственный способ прозондировать настроения людей в районе, который с
XIX века считался таинственным.
Даже в 1950-е годы обширные зоны Ист-Энда все еще квалифицировались как
"участки, пострадавшие от бомбардировок"; там росли странные сорняки и
устраивала игры ребятня. В рамках временной программы расселения возводились
ниссеновские бараки[19] и сборные одноэтажные типовые домики; многие из этих
жилищ использовались двадцать и более лет. Разрабатывались и другие схемы
размещения жителей Ист-Энда - прежде всего следует упомянуть "Проект для
Большого Лондона" профессора Аберкромби, предложившего переселить многих
лондонцев в города-спутники за пределы "зеленого пояса". Предполагалось
перевести туда большое число жителей Хэкни, Степни и Бетнал-Грина; однако вся
история Лондона говорит о том, что подобные градостроительные опыты могут быть
успешными лишь отчасти. Столь же пристальное внимание было уделено перестройке и
перепланированию опустошенного Ист-Энда, как будто его характер мог быть
коренным образом изменен. Но разве можно перечеркнуть три столетия человеческого
житья?
Несмотря на все перемены, произошедшие в Ист-Энде в 1950-е и 1960-е годы, стоило
лишь завернуть за угол, чтобы увидеть сплошную террасу стандартных жилищ,
возведенных в 1880-е или 1890-е; здесь по-прежнему стояли георгианские дома и
распланированные "жилые массивы" 1920-х и 1930-х. Послевоенный Ист-Энд был
настоящим палимпсестом. Для тех, кому было дело до подобных вещей, здесь имелись
дышавшие забвением и упадком каналы с темной водой, газовые заводы, старые
пешеходные тропы, ржавеющие мосты; здесь были поросшие сорной травой
замусоренные пустыри, заброшенные фабрики, каменные ступени, которые вели в
никуда. Все еще можно было найти старинные улицы, застроенные крохотными
домиками из желтого кирпича с характерной планировкой: маленькая общая комната,
коридор ведет, минуя ее, от входной двери прямо на кухню с окном во дворик;
наверху две спаленки, внизу подвал. От Баркинг-роуд ответвлялись десятки боковых
улочек - например, шедшие одна за другой Ледисмит-авеню, Кимберли-авеню,
Мафекинг-авеню, Маколей-роуд, Теккерей-роуд, Диккенс-роуд, - где бесконечные
вереницы пригородных коттеджей чуть повыше уровнем, чем террасы Бетнал-Грина или
Уайтчепела, с легкостью сохраняли в 1960-е годы атмосферу конца XIX века.
Примером разбросанности и разнородности может служить административный район
Хэкни. В центре внимания одного исследования, многозначительно названного
"Путешествие по руинам: последние дни Лондона" и опубликованного в 1991 году,
лежит улица Долстон-лейн. Для Патрика Райта, написавшего эту книгу, символом
административной заброшенности служит "всеми забытое угловое здание
муниципальных служб". Однако былые энергетические импульсы все еще чувствуются,
и Долстон-лейн с ее фабриками, магазинами одежды и мелкими предприятиями "являет
нам пеструю смесь строительной, торговой и промышленной деятельности".
Одна из самых удивительных особенностей нынешнего Ист-Энда - экономическая
живучесть современных подобий маленькой мастерской XIX века. Многие крупные
местные артерии - такие, как Хэкни-роуд, Роуман-роуд и Хокстон-стрит, - полны
выходящих на улицу мелких предприятий: здесь и ремонт телевизоров, и продажа
газет, и обивка мебели, и торговля фруктами, и услуги краснодеревщика, и обмен
валюты. В восточной части города, где исторически земля и недвижимость дешевле,
чем в западной, пережитки прошлых десятилетий еще существуют, медленно сходя на
нет.
Есть в Ист-энде любопытные уголки, где проглядывают образчики иной
преемственности. В Уолтемстоу на улице Черч-хилл, чуть восточнее Хай-стрит,
внезапно возникает некий призрак загородной местности; здесь поистине особая
атмосфера, ведь все соседние улицы, в том числе Хай-стрит, Маркхаус-роуд и
Коппермилл-роуд, - это типичный ист-Эндский пригород. Тем не менее на Черч-хилл
словно бы сама территория излучает дух былой сельской округи. Многие другие
участки сходным образом сохраняют свое лицо. В Баркинге, к примеру, чувствуется
суровость - ничего похожего на Уолтемстоу; кажется, что здесь удержалось
коренное население, у которого даже в осанке есть некая сумрачная жесткость.
Сохранившаяся часть древнего аббатства нисколько не рассеивает эту местную
атмосферу, которая мощно поддерживается присутствием старого ручья, бывшего
некогда главным источником существования для большинства здешних жителей. Этот
район кажется странно изолированным или обращенным внутрь себя, и лондонский
акцент тут особенно силен. В Пеннифилдс, где столетие с лишним назад обитали
малайцы и китайцы, теперь живет изрядное количество вьетнамцев. На Склейтерстрит
в Шордиче, где испокон веку был район красных фонарей, торгуют подержанной
порнолитературой. Рынок на Грин-стрит в Ист-Хэме позволяет ощутить энергию и дух
средневекового Лондона. Вообще, д
...Закладка в соц.сетях
