Жанр: Драма
биография лондона
...и изучать и о них начали писать. Развитие
общественного контроля и систематизация общества в целом в Лондоне
средневикторианской поры затронули, в частности, феномен попрошайничества. Было
учреждено "Общество изучения нищенства", расположившееся на Ред-Лайон-сквер, где
всех нищих столицы классифицировали и описывали. Чарльз Диккенс, хоть он и был
зачастую щедр и великодушен к бедным, немедленно сообщал в Общество о случаях
явной симуляции со стороны нищих и об авторах просительных писем.
Чарльз Бэббидж, изобретатель "аналитической машины", "отец компьютера" и
составитель логарифмических таблиц, систематически изучал лондонских нищих. Он
пишет, что, когда он возвращался домой с вечеринок "из жарко натопленных
помещений", за ним "сквозь моросящий дождь" нередко шла "полуодетая несчастная
женщина с ребенком на руках, порой сопровождаемая другой женщиной, едва
способной идти". Они просили подаяния. Начав задавать им вопросы об их
обстоятельствах, он увидел, что ему лгут. Однажды в густом тумане к нему
подвели "бледного изнуренного мужчину", который, по словам владельца дешевого
ночлежного дома, "два дня ничегошеньки не брал в рот, кроме воды из колонки на
той стороне". Бэббидж дал ему одежды и немного денег, и молодой человек сказал,
что ему предложили должность "стюарда на маленьком судне, отправляющемся в ВестИндию".
Но и он, как выяснилось, лгал. "Живя в одной из гостиниц другого
квартала, он беспрерывно пьянствовал и буянил". Чарльз Бэббидж привел его к
полицейскому судье. Его продержали неделю и, прочтя наставление, отпустили.
Что можем мы извлечь из этих примеров лондонского нищенства? Эти люди были
отбросами города и являлись из моросящего дождя или густого тумана, подобно
неким испарениям с каменных стен и свинцовых крыш. Они существовали на окраине
бытия и, как правило, были приговорены к ранней смерти. У многих, как у молодого
человека, быстро чередовались стадии опьянения и изнурения. Они были
отъявленными лгунами и обманщиками, ибо с упорядоченным и комфортабельным
обществом, чьим представителем был Бэббидж, их не соединяли никакие
обязательства; их реальность была настолько ненадежной, что терять им было
нечего. Они пребывали в совершенно ином жизненном состоянии, чем обычные люди.
Только Лондон и мог дать им убежище.
Из страхов, проглядывающих за тогдашними статистическими выкладками и
исследовательскими усилиями, один глубоко первобытен. Что, если нищие начнут
неудержимо множиться? "Прибыток их, - писал один автор в конце XIX века, - не
отстает от общего прироста народонаселения". Испуг был нешуточный: зарождался
новый вид, сросшийся с городом настолько, что его невозможно ни убрать из
Лондона, ни даже отграничить от него. Боялись также, что перемены в городском
обществе отразятся на природе самого нищенства: как писал Бланшар Джерролд,
"обман претерпел эволюцию, бродяга превратился в разъезжего человека, нищий
расскажет тебе сотню историй... каких мошенник былых времен не мог взять на
вооружение". Были, к примеру, "попавшие в беду": "моряки с разбитых кораблей,
горняки из обрушившихся шахт, погорелые лавочники и бездомные из-за брошенной
спички". Тип несчастливого моряка "знаком лондонцам по грубо намалеванным
холстам, изображающим либо кораблекрушение, либо, чаще, кита, атакующего вельбот
в северных морях. Картину расстилают на тротуаре, придавливая в ветреную погоду
углы камнями". Нищих, как правило, было двое, причем один обычно безрукий или
безногий. Расхожие книги о нищенстве, издававшиеся в XIX веке, любопытным
образом напоминают подобную литературу XVI столетия: тот же предостерегающий
упор на актерские таланты попрошайки, тот же перечень его уловок и трюков. Можно
подумать, и вправду вывелась особая раса.
Как и всякое коренное население, нищие делились по участкам и от них получали
прозвания. Были "нищие с Пай-стрит" и "нищие Сент-Джайлза", ходившие, как
правило, каждый по своему определенному маршруту. "Я всегда держусь этой стороны
Тотнем-корт-роуд, - сообщил в 1850-е годы один слепой нищий члену
исследовательской группы. - Улицу никогда не перехожу, и псина моя про это
знает. Я вон туда топаю. Там Чиниз-стрит. Я знаю, где нахожусь, как не знать:
сейчас направо будет Альфред-стрит, налево Фрэнсис-стрит, а когда мы до конца
дойдем, псина остановится". Из нищенских маршрутов можно было бы составить карту
Лондона.
Нищие также распознавали и учитывали особенности характера своих сограждан.
Богатые и средний класс не давали им ничего, полагая, что все попрошайки -
обманщики; это само собой вытекало из официальной и полуофициальной литературы,
чьи выводы эти слои весьма охотно принимали за истину. В городе, которым
начинала править система, возникали, помимо прочего, систематические
предубеждения. "Будь способность рассуждать дарована всему человечеству, - писал
Джон Бинни, автор книги "Ворье и жулье", - профессиональный нищий практически не
имел бы шансов поживиться". Торговцев из числа более состоятельных тоже трудно
было разжалобить. Но нищие получали свою долю "от торговцев среднего достатка и
от бедного рабочего люда". Главными их благодетельницами были жены рабочих. Есть
и другие свидетельства, говорящие о том, что лондонский бедняк склонен был
помогать еще более бедным. Это означает еще, что вопреки расхожему мнению не все
нищие были симулянтами; некоторые пробуждали братское сочувствие.
К концу XIX века нищие стали жаловаться, что их доходам и самой жизни угрожают
две силы - реорганизованная полиция и "Общество изучения..."; но установить с
достоверностью, уменьшилось ли сколько-нибудь существенно их число, не
представляется возможным. Статистические отчеты и описания того времени,
разумеется, утверждали, что столица ими по-прежнему "кишит" (популярное слово).
Предположение о том, что количество нищих увеличивалось с ростом населения,
выглядит вполне разумным.
В воспоминаниях, относящихся к началу XX века, говорится не о бандах и не о
группах нищих, а об отдельных лицах, обычно прикрывавших попрошайничество
торговлей спичками или леденцами. Имея на руках "лицензию уличного торговца",
стоившую пять шиллингов в год, нищий занимал свою "точку". Один, стоявший на
углу Вест-Энд-лейн и Финчли-роуд, заводил граммофон; другой ходил по Корбин-роуд
с одним-единственным коробком спичек; шарманщик по прозвищу Коротышка
"обрабатывал" Уайтчепел и Коммершиал-роуд; некий мистер Мэтьюмен сидел у станции
метро Финчли-роуд с коробом разносчика и жестяной кружкой. Все это случайные,
выхваченные наугад фигуры, но они передают дух лондонского нищенства между
мировыми войнами. Томас Холмс, автор "Подпольного мира Лондона", пишет: "Их
страшно, невыносимо жаль, и порой мне кажется, что я живу с ними, брожу с ними,
сплю с ними, ем с ними; что я стал как они". Такое головокружение можно испытать
у края пропасти. Стать одним из них, добровольно уйти на дно - ведь это легче
легкого. Это "другая" возможность, которую дарует нам город, суля освобождение
от обыденных забот, и все данные говорят о том, что многие нищие ценили и любили
свою свободу - свободу странствовать и глазеть на мир.
Торговцев шнурками и спичками уже нет, и место их в XXI веке занимают бездомные,
которые ночуют под дверными навесами; они носят с собой одеяла - своеобразные
знаки их состояния. Некоторые из них подобны предшественникам и унаследовали все
их черты. Это могут быть люди умственно отсталые, или пьющие, или ущербные в
каком-то ином смысле и потому неспособные вести "обычное" существование. Или же
это, наоборот, люди сообразительные и смекалистые, которые не прочь
поупражняться в древнем искусстве "вешать лапшу на уши". Но эти, пожалуй,
образуют меньшинство. Лондонские бездомные большей частью действительно не могут
справиться с требованиями городской жизни. Их страх перед миром слишком велик,
или же им трудно находить друзей и устанавливать отношения с людьми. Чем может
тогда показаться им лондонская вселенная? Тем, чем она была для обездоленных и
бездомных любой эпохи, - лабиринтом подозрительности, агрессии и мелких обид.
"..."
Мальчишки и девчонки, затеем-ка игру
История детей в Лондоне дает очень много пищи для размышления. В их смертности,
в их жестокости, в их игровом инстинкте проявляются могучие городские силы.
Ранние свидетельства скудны и отрывочны: фрагменты кожаных башмачков и туфелек,
бронзовые игрушки, костяные свистки. Игра и восторг от нее и глубоки, и вечны.
Сохранились также детские надгробия римской поры. На одном высечено имя
Онесимус, и далее сказано, что он был помощником и достойным сыном; другое
поставлено "доброму Дексию, сыну Диотима". Смерть детей непрерывной нитью
тянется сквозь всю лондонскую историю. Во многих смыслах юность - плохо
сохраняющееся в городских условиях вещество. "..."
В 1931 году Норман Дуглас опубликовал исследование, озаглавленное "Лондонские
уличные игры"; целью автора, видимо, было сберечь память о мире, который, как он
чувствовал, находился в процессе перехода в некое иное качество. Но помимо этого
его труд стал ярким свидетельством изобретательности и энергии лондонских детей
и косвенным источником сведений об улицах, служивших вместилищами и стражами их
игры. У девочек были такие игры, как "мама, подо мной вода" и "мамин отжимальный
пресс"; со скакалкой они играли в "Навуходоносора" и "выше луны". Под шлепанье
подошв о тротуар звучали их голоса:
Чарли Чаплин встретил детку
И сказал: "Гони монетку".
Детка плачет, Чарли скачет
И в карман монетку прячет.
Игровые возможности создавались самим строением города. По водосточным желобам
катали шарики, мощенные плитами тротуары размечали мелом для "классиков". Стены
домов тоже шли в дело: о них щелкали карточками в таких играх, как "ближайший к
стене берет" и "ближайший к стене крутит". Было отмечено, что эти игры
"развивают у мальчиков необычайную ловкость рук, которая впоследствии наверняка
помогает им в некоторых профессиях - таких, например, как ремесло часовщика".
Были различные варианты "салочек" - один назывался "Лондон". Большой
популярностью на лондонских улицах, особенно в пригородах, пользовалась игра
"делай как я". По ходу ее надо было перебегать улицы в опасные моменты, ходить
по железнодорожным путям, стучаться в двери домов. И была еще вечерняя игра
"мигни фонариком"; как заметил один юный кокни, "в это впотьмах надо, днем какие
фонарики?" В уличные игры хорошо играть в лондонском мраке, ибо "самое веселье,
когда никто не видит". Вот почему игры затевались в старых туннелях, на
заброшенных рельсах, в запущенных парках и скверах, на маленьких кладбищах. Дети
словно бы прячутся от Лондона. Засев в укромном местечке, те, что побойчее,
могут изгаляться над проходящими взрослыми, швырять в них чем-нибудь или
выкрикивать угрозы типа: "Щас у меня без зубов останешься!" В воздухе города
часто пробуждаются инстинктивная свирепость и агрессия.
Некоторые из самых трогательных памяток о лондонских детях пришли к нам из XVII
и XVIII веков. В Холборне и Вестминстере, например, сохранились резные
изображения приютских детей. Статуэтки школьников стояли у церкви Сент-МэриРозерхайт,
где в 1613 году была учреждена "бесплатная школа для восьми сыновей
бедных моряков". У церкви Сент-Ботольф-Бишопсгейт были установлены две детские
фигурки из керамики, имитирующей камень; на бляхах у них видны номера - 25 и 31.
Скульптуры учеников Сент-Брайдской церковной школы в высоту составляют три фута
шесть дюймов, что можно принять за примерный рост лондонского ребенка. Фигуры
детей, кроме того, стоят на Хаттон-гарден, на Какстон-стрит и на Винтнерс-плейс,
иные в характерной одежде, какую носили почти триста лет назад, - синих куртках
и желтых чулках (видимо, чтобы отпугивать крыс), и служат постоянным
напоминанием о том, что есть лондонское детство. Они составляют одно целое со
всеми прочими каменными или деревянными детскими статуями города. "Толстый
мальчик" на Гилтспер-стрит, мальчик с корзиной на Хлебном рынке близ собора Св.
Павла, мальчики, играющие в шарики, над входом в одно из зданий на ЛоуренсПаунтни-хилл,
ребенок с телефонной трубкой на Темпл-плейс - все это образы
ребенка, живущего в городе и вместе с тем словно бы выхваченного из времени. В
этом смысле все они воплощают вечную природу самого детства.
Однако город, где властвовало время, мог, как и раньше, портить детей. Автор
конца XVI века писал, что "миловидные детишки, мальчики и девочки, во множестве
бродят по улицам, слоняются у Павла, а ночами спят под изгородями и навесами".
Весной 1661 года Пипс[13] писал: "В нескольких местах я спрашивал женщин, не
продадут ли они мне своих детей; все они отказали мне в этом, но говорили, что
отдали бы мне одного на содержание, если бы я захотел". Сэмюэл Керуэн, автор еще
одного дневника XVII века, идя однажды по Холборну, вдруг увидел в окружении
толпы повозку, полную детей. Им было по шесть-семь лет; "юные негодники вечерами
шныряли по улицам и крали, тащили, хватали все, на что только могли наложить
грязные свои загребущие лапки. Теперь их препровождали куда следует". Большей
частью таких детей выбрасывали на улицу либо хозяева, либо родители. В
документах Лондонского графства конца XVII века говорится, к примеру, что некие
Бенджамин и Грейс Кольер "втихомолку уехали со всеми пожитками, оставив детей
без всяких средств". Сара Рейнбоу девять лет служила в питейном заведении в
переулке Лонг-элли (Литтл-Мурфилдс) и перенесла "великие тяготы, а недавно -
беспричинное месячное заключение в Брайдуэллской тюрьме и прочие жестокости,
коих не в силах была вытерпеть". В 1676 году она убежала с двумя своими
братьями; один из мальчиков за пять шиллингов завербовался на клипер,
направлявшийся на Барбадос, другой бесследно исчез.
Сохранились изображения подобных детей, торгующих, или попрошайничающих, или
ворующих на улицах, "почти нагих и до последней степени несчастных, поедаемых
паразитами, одетых в такие жалкие лохмотья, что по их платью невозможно
определить, какого они пола". Иллюстрации того времени подтверждают плачевность
их состояния. На одной мы видим уличного мальчонку в ветхой одежде взрослого -
рваное пальто, висящие лохмотьями брюки; шляпа и башмаки непомерно велики ему, а
на боку висит жестянка для еды и питья. Паренек, кажется, лишен возраста - или,
точнее, все возрасты присущи ему одинаково; безвозрастность подчеркивает
взрослое платье, ранее выброшенное кем-то за негодностью. Эти бродячие дети
столь же стары и столь же юны, как сам город.
Документы приходских приютов XVIII века полны картин, пробуждающих горестные
чувства. Найденышам часто давались фамилии по названиям мест, где их
обнаруживали; например, архивы прихода Ковент-Гарден пестрят такими именами, как
Питер Пьяцца, Мэри Пьяцца или Пол Пьяцца. Оставленных или подкинутых младенцев
называли children laid in the streets (детьми, выложенными на улицу), что само
по себе достаточно красноречиво. Приходские должностные лица на каждого ребенка,
вверенного их попечению, получали десять фунтов, по каковому случаю устраивался
пир, называвшийся "отягощением вертела"; считалось, что "ребенок долго не
протянет и потому деньгами можно распорядиться к своему удовольствию". Вновь
следует обратить внимание на языческую природу подобных городских ритуалов. По
общему мнению, "приходскому младенцу жить восемь-девять месяцев, не больше", и
представляется вероятным, что дети эти умирали отнюдь не только своей смертью. В
парламентском документе, датированном 1716 годом, сказано, что "великое
множество несчастных младенцев и незаконнорожденных подкидышей бесчеловечно
губится варварским обращением нянек". В одном приходе Вестминстера из пятисот
"выложенных на улицу" остался жив один-единственный ребенок.
Выживших определяли в приходские работные дома. По существу это были примитивные
фабрики, где с семи утра до шести вечера дети трудились - пряли шерсть или лен,
вязали чулки; час в день отводился на начатки ученья, еще час - "на обед и
игры". Как правило, работные дома были грязны и переполнены. Например, в приходе
Сент-Ленард (Шордич) "на тридцать девять детей было три кровати". Соединяя в
себе черты фабрики и тюрьмы, работный дом выявлял тем самым свою сущность
специфически городского учреждения; часто одни дети заражались там от других
"расстройствами" и инфекционными болезнями, и тогда их отправляли в больницы.
Четырехугольник лондонской неволи - работный дом, фабрика, тюрьма, больница -
замыкался.
Дети подвергались заточению по той простой причине, что в естественном и
свободном состоянии считались дикими существами. Вечно "полуголые или одетые в
лохмотья, обмениваются скверной руганью и проклятиями... катаются в грязи, лезут
в конуры, воруют на пристанях, тащат из карманов ключи". Они были тем
"отребьем", которым "изо дня в день полнятся наши тюрьмы, от тяжести которого
стонет тайбернская виселица". Из тех, кто присматривался к жизни общества, лишь
очень немногие задавались вопросом - не доводят ли этих детей до звероподобного
состояния сами условия лондонского бытия? Осязаемые картины действительности
давили на сознание, мешая всякому адекватному, убедительному анализу, идущему
дальше констатации дикости и озверения. Беспризорные дети, которых приучили к
труду в приходском работном доме, считались, к примеру, "настолько же отличными
от того, чем они были раньше, насколько прирученный зверь отличается от дикого".
Однако этот образный ряд применим и к другим существам из коммерческих джунглей
Лондона. "Злой хозяин может быть настоящим тигром - и бьет, и бранит, и догола
раздевает, и голодом морит, и все, что пожелает, может сотворить с безвинным
мальчонкой, и кому до этого дело? Приходскому начальству, сбывшему его с рук, уж
точно никакого". Здесь речь идет о "приходском ребенке", продаваемом в ученики;
хотя эту ситуацию увековечил Диккенс в "Оливере Твисте" (1837), жестокости и
тяготы, с которыми была сопряжена эта торговля детьми, характерны прежде всего
для XVIII века.
Обратимся теперь к бедственному положению маленьких трубочистов, которых
называли climbing boys - лазающими мальчишками. Обычно их определяли к хозяевам
в ученики в возрасте семи-восьми лет, однако нередко пьющие или неимущие
родители продавали за двадцать-тридцать шиллингов даже четырехлетних.
Требовались именно малыши, потому что лондонские дымоходы были специфически
узкими и изогнутыми, вследствие чего легко забивались сажей и прочим. Маленького
трубочиста заставляли протискиваться в эти узкие щели или заталкивали туда
силой; боязливых или непослушных, чтобы лезли веселее, кололи булавками или
подпаливали огнем. Некоторые гибли от удушья, многие умирали медленной смертью
от эпителиомы мошонки - "рака трубочистов". Оставшихся в живых работа уродовала.
Один поборник социальных реформ так описывал типичного "лазающего мальчишку",
окончившего свой недолгий трудовой век: "В двенадцать лет он теперь калека на
костылях, роста в нем от силы три фута семь дюймов... Волосы на ощупь как свиная
щетина, голова как горячая головешка... Он бубнит Отче наш". Черные от сажи и
прочих отходов города, эти дети если и мылись, то очень редко. Выкрашенные в
лондонский цвет, они были подлинными символами самого что ни на есть жалкого
состояния, до какого город мог довести своих юных жителей. Обычные уличные
персонажи, они бродили и громко выпевали: "Чистить дымохо-од!" Это называлось
calling the streets - окрикивание улиц.
В суровых лондонских условиях им, однако, редко сочувствовали. Напротив, их
считали по совместительству воришками, попрошайками и лучшими поставщиками
висельников из всей английской ремесленной братии. Тем не менее - и это еще одно
ошеломляющее проявление ритуальной театральности, к которой город всегда был
склонен, - раз в год для них устраивали праздник. Первого мая, выбелившись мукой
и пудрой для волос и действительно став "лилейно-белыми", как шутливо называли
трубочистов в те времена, они гурьбой шли по улицам и выпевали свое "Уи-ип, уиип"[14].
Парад сопровождался стуком ершей для сажи и кошек для лазанья. Этим
карнавальным превращением Лондон демонстрировал и грубость свою, и веселость:
трубочистам в их несчастливой жизни почти нечего было праздновать, и вот раз в
году им позволялось поиграть и почувствовать себя детьми.
Однако имеются здесь и другие смысловые ассоциации, глубоко уходящие в тайну
городского детства. "Лазающие мальчишки" в свой праздник обычно украшались
золотой фольгой и лентами - в точности как дети, участвовавшие в средневековых
шествиях; иными словами, трубочисты становились олицетворением святости и
невинности, пусть и в вульгарном варианте. В то же время, проходя по улицам под
грохот орудий своего ремесла, они были "господами бесчинств"; шум подчеркивал их
дикость, которая представляла бы опасность для города, не будь она формализована
и подчинена дисциплине ритуала. Игра, невинность, свирепость - все эти стихии в
городском ребенке сливаются в одно целое. "..."
С лондонской детворой было выгодно иметь дело. "Никакое вложение капитала, -
писал в 1892 году автор книги "Дети бедноты", - не дает ныне лучшей отдачи, чем
использование детской рабочей силы". Некоторые из детей становились "мальчиками
на побегушках" или разносчиками пива; другие, подрядившись убирать на оживленных
улицах конский помет, надевали красную униформу. Придерживали лошадей для тех,
кто останавливался что-то купить по дороге; таскали чемоданы и сундуки на
вокзалах или помогали пассажирам на стоянках омнибусов; стояли у дверей театров
и прочих общественных мест, готовые раздобыть кеб - особенно в дождливую погоду;
пособляли уставшим носильщикам и хлебнувшим лишнего кебменам. Можно представить
себе город детей (число тех, что были заняты уличной работой, оценивается в
десять-двадцать тысяч), высматривающих работу и, когда она подворачивается,
жадно за нее хватающихся. Они были подлинным порождением Лондона.
Другие становились уличными торговцами и часто были узнаваемыми фигурами со
своими прозвищами - например, Воробышек или Ранняя Пташка. Им завидовали
"безработные малыши, для которых отнести куда скажут корзинку фруктов было
способом получить толику независимости". Взгляд этих детей на жизнь
небезынтересен: любая, даже малейшая возможность заработка позволяла тебе стать
уличным господином или госпожой и гулять, как тебе вздумается. Торговцы фруктами
и прочим товаром нанимали "ничейных детей" продавать мелкие партии. Ребенок брал
обязательство вернуть определенную сумму, а то, что ему удавалось выручить сверх
нее, составляло его "навар". С первым светом дети стекались на многочисленные
уличные рынки. Подбегая к тачкам торговцев фруктами, мальчик кричал: "Я нужен,
Джек?" или: "Сговоримся, Билл?" Порой приходилось ждать своего часа целый день,
но при удачном стечении обстоятельств малец мог стать любимчиком того или иного
торговца. Часто мальчика нанимали "выкрикивать" товар, который они с хозяином
везли по улицам в тачке. Этот обычай можно было бы счесть симпатичным - однако
"естественный мальчишеский тембр совершенно исчезает в очень раннем возрасте, и
вместо него возникает грубый, хриплый, гортанный, неблагозвучный голос". Вот
они, физические последствия городской жизни: Лондон высасывал соки даже из
детских голосов, превращая их чистые тона в рваный хрип.
Другим источником дохода лондонских детей были увеселительные зрелища, которые
они устраивали для горожан. Например, мальчики состязались в быстроте
передвижения с трамваями, "не только резво шевеля ногами, но, кроме того, то и
дело вставая на руки и проходя несколько "шагов" вниз головой". Популярнейшим
местом этой живой работенки была Бейкер-стрит, где дети ходили колесом, "чтобы
привлечь внимание и получить преимущество, если имелись виды на какой-нибудь
заработок, а также в надежде на полпенса за проворство". Будучи частью
лондонского театра, эти уличные представления не обходились, однако, без
последствий. Мейхью осмотрел руки одного такого мальчишки: "Ладони у него были
жесткие, как подметочная кожа, и по твердости не отличались от подошв его босых
ступней". Улицы делали своих детей жесткими во всех отношениях. В довершение
всего лица у них были "бесстрастные и невыразительные".
Торгуя "на свой страх и риск", дети не всякий товар могли продавать. Торговля
патентованными медикаментами была делом взрослых, умевших дурачить публику; не
умели дети и всучивать людям после публичных казней "предсмертные речи". Более
любопытным, однако, представляется то, что у юных продавцов нельзя было купить
таких детских вещиц, как стеклянные шарики или волчки. Причина, возможно, более
глубока: кто захочет покупать атрибуты детской невинности и игры у тех, кто
неизменно лишен подобных вещей?
Уличные дети хозяйничали в грошовых балаганчиках, где ставились любительские
спектакли для зрителей, пришедших, как и актеры, с улицы. Царившие там грязь и
пошлость стали притчей во языцех. Между тем для лондонских детей из более
состоятельных семей существовали другие сценические формы, главной из которых
был игрушечный театр. Он продавался вместе с вырезанными и наклеенными на картон
персонажами - "простой за пенс, раскрашенный за два", - которые перемещались по
деревянной или картонной сцене с помощью проволочек или палочек. Разыгрывание
пьес было глубоко лондонским времяпрепровождением, в котором органически слились
традиция карикатуры или сатирической гравюры (они были выставлены в витринах у
множества продавцов гравюр и эстампов) и традиция лондонской драмы или
рождественского представления.
Первый из этих детских театриков был сделан в 1811 году, и вскоре они приобрели
огромную популярность. Когда Джордж Крукшенк[15] стал мешкать с их выпуском,
"мальчишки повадились ходить к нему в магазин и ругать его на чем свет стоит за
то, что от него не дождешься продолжений его пьес". Игрушечный театр таким
образом составил часть истории лондонских зрелищ, и питали его сюжетами все те
же го
...Закладка в соц.сетях
