Жанр: Драма
Дом
...ерся глазом в
отцовскую фамилию.
Где-то он читал или в кино видел: тридцатилетний сын в трудную минуту
смотрит на карточку молодого безусого паренька, каким был его отец, убитый
на войне, и просит у него совета.
Помнится, это до слез прошибло его тогда, и с той поры не было случая,
чтобы он, подойдя к этой пекашинской святыне, не подумал бы, что и он уже
чуть ли не в полтора раза старше своего отца. А все равно, глядя на родное
имя, выведенное от руки черными, уже полинялыми чернилами, он чувствовал
себя всегда маленьким недоростком, тем лопоухим пацаном, каким он провожал
отца на войну...
2
После разговора с отцом у Михаила всегда легчало на душе. Он выходил из
читальни как бы весь, с ног до головы, омытый родниковой водой.
Сегодня этого привычного ощущения не было. Почему? Неужели все дело в
Коте-сопле, подслеповатом племяннике Сусы-балалайки, который под парами
незванно-непрошенно вкатился в читальню? Михаил, конечно, тотчас выставил
его вон - не смей, мразь эдакая, с пьяным рылом к святыне! - но настроиться
на прежний лад уже не смог.
А может, подумал он, шагая по темной деревне и вглядываясь в освещенные
окна, из-за осени все это? Из-за того, что осень опять подошла к Пекашину?
Сколько лет уже как кончилась война, сколько лет прошло с той поры, как
отменили налоги и займы, а его все еще и доселе с наступлением августовской
темноты будто в ознобе начинает трясти. Потому что именно в это самое время
начиналась, бывало, главная расплата с налогами и займами.
Михаил прошел мимо своего дома - хотелось хоть немного успокоиться - и
вдруг, когда стал подходить к старому дому, понял, отчего у него муторно и
погано на душе. Оттого, что не в ладах, не в согласии со своими. С Петром, с
братом родным, за все лето ни разу по-хорошему не поговорил. Парень
старается, старый дом, сказывают, перетряс до основанья, а он даже не
соизволил при дневнем свете на его дела посмотреть. Да и с сестрой что-то
надо делать. Ну дура набитая, ну наломала дров и с домом и с этими детками -
да ведь сестра же! Какая жизнь вместе прожита!
Эх, воскликнул про себя Михаил, загораясь, вот вломлюсь сейчас
нежданно-негаданно и прямо с порога: ну вот что, ребята, посмешили людей - и
хватит! А теперь давай докладывай старшему брату что и как.
Он сделал полный вдох, как перед прыжком в воду, решительно оттолкнулся
от угла старого дома, откуда смотрел на знакомые занавески с кудрявыми
цветочками в домишке покойной Семеновны, налитые ярким электрическим светом
изнутри, и снова прилип к углу, потому что как раз в эту минуту из дома
Семеновны, громко разговаривая и посмеиваясь, вышли люди.
- Ну, спасибо, спасибо, Лизавета! Опять, слава богу, отвели душу.
- Бесстыдница, убежала-ускакала от нас - мы хоть помирай без тебя.
- Дак ведь не за границу ускакала, - ответил Лизин голос, - а вы не без
ног. Версту-то, думаю, всяко одолеть можете.
- Можем, можем, Лизавета! Теперь-то живем. Трудно первый раз тропу
проторить, а по натоптанной-то дороге и слепая кобыла ходит.
Понятно, понятно, сказал себе Михаил, старушонки из нижнего конца.
Видите ли, осиротели было, бедные, - негде языком почесать стало, когда та
из дому своего удрала. А теперь возликовали - можно и у Семеновны горло
драть.
А сестрица-то, сестрица-то какова! - продолжал заводить себя Михаил. Он
расчувствовался-расслюнявился, чуть ли не с повинной хотел заявиться. А она:
ха-ха-ха, заходите в любое время, а про дом-горемыку и думы нет.
Закипая злостью, Михаил круто сплюнул и пошагал домой.
Дома все сияло и сверкало, как в праздник: и крашеный намытый пол, и
начищенный никелированный самовар, который в ожидании хозяина словно паровоз
бурлил на столе, и дорогая полированная мебель, отделанная медью. И блестела
и сверкала Раиса. За сорок лет бабе перевалило, на иную в ее годы и
взглянуть тошно, а этой никакие годы нипочем. Как молодая девка.
Михаил сам молодел в такие вечера. Он гордился своим новым,
по-городскому обставленным домом, всеми этими красивыми вещами, которые
окружали его, и, чего лукавить, гордился своей красивой румянощекой женой.
В нынешний вечер ничто не радовало его, ничто не ворохнуло сердце. И он
как перешагнул порог с насупленными бровями, так и сидел за столом.
- Что опять стряслось? Какая муха укусила?
Раиса спрашивала мягко, дружелюбно, но он только вздохнул в ответ. А
что было сказать? Как признаться в том, что вот он сидит в своем расчудесном
новом доме, а душой и сердцем там, в старой пряслинской развалюхе?
- Где Лизавета? На телятнике все убивается?
Петр глянул сверху вниз: Анфиса Петровна. Стоит в заулке и, как рыба,
открытым ртом хватает воздух.
- Что случилось? - закричал он: Анфиса Петровна с ее здоровьем просто
так не прибежит.
- Как что? Разве не слыхал? Ведь те разбойники-то дом хотят рушить.
Сидят у Петра Житова, храбрости набираются...
Петр не слез - скатился с дома.
- А брат... Михаил знает?
Гневом сверкнули все еще черные, не размытые временем глаза.
- Черт разберет вашего Михаила! Не знаешь разве своего братца? Удила
закусил - с места не своротишь!
- Пойдем, - сказал Петр.
- Брат, брат... - плеснулся вдогонку плаксивый голос.
- Чего это он? - Анфиса Петровна посмотрела в сторону крыльца, где с
двойнятами нянчился Григорий.
- Больной человек - известно: всего боится, - уклончиво ответил Петр,
но сам-то он хорошо знал, чего боится Григорий.
Редкий день не появлялся в ихнем заулке Егорша.
Крикнет снизу, махнет рукой: "Привет строителям! Помощников не треба?"
А потом своей прежней вихляющей походкой беззаботно, как будто так и надо,
подойдет к Григорию, поздоровается за руку, поглядит, потреплет своей
темной, загорелой рукой по голове детей, а иногда даже по конфетке даст...
И что бы надо было делать ему? Как разговаривать с этим подонком, с
этим подлецом? Вмиг спуститься с дома и бить, бить. Бить за Лизу, за деда,
за племянника, за дом, за все зло, которое он причинил им.
А Петр с места не двигался. Петр смотрел со своей верхотуры на этого
жалкого, суетящегося внизу человечка в нейлоновой, поблескивающей на солнце
шляпчонке, на то, как он заискивающе, по-собачьи заглядывал в глаза больному
брату, даже детям, угодливо оборачивался к нему, к Петру, - и каждый раз с
удивлением, с ужасом спрашивал себя: да неужели же это Егорша, тот неуемный,
неунывающий весельчак, который как солнце когда-то врывался в ихнюю
развалюху?
Да, брат-отец - Михаил. Да, Михаилом жила семья. Михаилом и Лизой. Но
что было бы с ними, со всей ихней пряслинской оравой, кабы не было возле них
Егорши?
Михаилу родина сказала: стой насмерть! Руби лес! И Михаил будет стоять
насмерть, будет рубить лес. И месяц и два не выйдет домой. А им-то,
малявкам, каково в это время? Им-то кто какой-нибудь затычкой заткнет
голодный рот? Их-то кто обогреет, дровиной стужу в избе разгонит?
И это было счастье для них, великое благо, что Егорша мот и сачкарь.
Все равно раз в десятидневку выйдет из леса. Хоть самый ударный-разударный
месячник (а им, этим месячникам, числа не было в войну и после войны), хоть
пожар кругом, хоть светопреставление. Под любым предлогом выйдет. А раз
выйдет - как же к ним-то не заглянуть?
И вот так и получалось: свои интересы, свои удовольствия, об ихней
ораве и думушки не было, а все чем-нибудь помог: то дровишками, то горстью
овса, который прихватывал у лошадей (лошадям, чтобы воз с лесом тащили, в
самые тяжкие дни войны выписывали овес).
Но дело даже и не в дровишках и горсти овса. Одно появление Егорши в
ихнем доме все меняло, все перевертывало.
Сидели, помирали заживо на печи - в темноте, во мраке (лучину экономили
- в лесу растет!), вслушивались в нескончаемый голодный вой зимней метели в
трубе, да вдруг на пороге Егорша.
Сейчас-то быть веселым да безунывным что. А ты попробуй смеяться,
скалить зубы, когда с голоду и холоду умираешь.
Егорша умел это делать - и в войну где он, там и жизнь.
Да и только ли в войну? А после войны, когда Звездоня пала, кто выручил
их? Конечно, Лиза, конечно, сестра пожертвовала собой ради них, да ведь и
он, Егорша, при этом не сбоку припеку был. Не важно, как у него это вышло,
что было на уме, но он, Егорша, взамен Звездони привел к ним новую корову.
И вот почему, когда они стали уходить из заулка с Анфисой Петровной,
заплакал, зарыдал больной Григорий: "Брат, брат, не горячись!.. Брат, брат,
не забывай, что сделал для нас Егорша..."
Нет, забыть, что сделал для них, для ихней семьи Егорша, нельзя.
Никогда! Даже на том свете. А с другой стороны, надо же что-то делать. Надо
же как-то обуздать его, спасать ставровский дом.
Анфиса Петровна не иначе как по старой председательской привычке сразу,
как только они переступили порог кухни, взяла в работу Петра Житова и Паху
Баландина - они тут были за главных: дескать, люди вы или не люди?
Опомнитесь! Что собираетесь делать?
- А чего мы собираемся делать? Чего? - пьяно икнул Петр Житов и вдруг
широко раззявил грязную, обросшую седой щетиной пасть, в которой редко, как
пни на болоте, торчали остатки черных, просмоленных зубов, захохотал: -
По-моему, ясно, чего мы делаем. Вносим свой вклад для борьбы с засухой.
Ликующий вой и рев поднялся в продымленной, как старый овин, кухне:
- Правильно, правильно, папа!
- А мне дак еще Чирик помогает, - ухмыльнулся Вася-тля, застарелый
холостяк с красными рачьими глазами, и вслед за тем начал вытаскивать из-под
стола черную упирающуюся собачонку нездешней породы - маленькую, кудрявую, с
обвислыми ушами. - Ну-ко, Чирко, покажи, как ты с засухой борешься.
- Цирковой номер в исполнении заслуженного артиста Василья Обросова и
его четвероногого друга-ассистента... - опять, к всеобщему удовольствию,
сострил Петр Житов.
- Я тебе покажу цирковой номер! - Анфиса Петровна схватила ухват от
печки, стукнула об пол.
Вася-тля то ли с перепоя, то ли ради забавы заорал на всю кухню:
- Чирко, Чирко, враги!
Собачонка отчаянно залаяла, а потом под общий смех и хохот залаял и сам
Вася-тля: встал на четвереньки и гав-гав - с подвывом, с выбросом головы, не
хуже своего песика.
И вот от этого содома, надо думать, и очнулся лежавший на голом топчане
возле двери справа Евсей Мошкин. Очнулся, поглядел вокруг ничего не
понимающими глазами.
- Робята, вы чего это делаете-то? Пошто вы свиньями-то да скотами
лаете, образ человечий скверните?
- Лекция во спасение души, - коротко объявил Петр Житов, а добродушный
Кеша-руль, тоже из застарелых холостяков-пьяниц, смущенно улыбаясь, сказал:
- А ты, дедушко, лучше выпей, не ругай нас. Ну?
Евсей трясущейся рукой взял протянутый стакан с красным вином.
- Ну, Евсей Тихонович, не знала, не знала я. Вот до чего ты дошел, с
кем связался...
- Грешен, грешен, Анфиса Петровна. Хуже скота всякого живу...
- Да ты, может, и на разбой с има пойдешь?
- На разбой?.. - Евсей беспомощно оглянулся вокруг себя.
- За оскорбление личности штраф! - зычно, не то полушутя, не то всерьез
крикнул Паха Баландин.
Анфиса Петровна на этот раз даже не удостоила его взглядом.
- Давай, давай, - снова навалилась она на старика. - Только тебе и не
хватало взять топор да с этими бандюгами самолучший дом в деревне разорять.
- Какой дом?
- Да ты что - ребенок?! Ставровские хоромы зорить тебя поведут. Затем и
поят, вином накачивают.
Евсей поставил на топчан сбоку от себя стакан с вином, поискал глазами
в красном углу Егоршу. Но Егорши там уже не было. Егорша выскочил из-за
стола, как только Анфиса Петровна начала отчитывать Петра Житова и Паху
Баландина: сроду не мог сидеть да выжидать. Выскочил, шляпу на глаза, руки в
брюки: ко мне все претензии, я здесь парадом командую! Но Анфиса Петровна не
видела, не замечала его, сколько он ни скакал, ни прыгал перед ней. И это
для самолюбивого Егорши было хуже всякого наказания, всякой пытки. И вот
наконец нашелся человек, в которого можно было разрядить свою ярость.
- Че башкой крутишь? - подскочил он к Евсею. - Меня давно не видал?
Соскучился? А может, тоже мораль читать будешь?
- Неладно, неладно это, Егорий...
- Че неладно? Че неладно? Неладно, что свое законное беру? А это ладно
- родного внука как последнюю падлу на улицу? Ловко получается. Дед,
понимаешь, рвал, рвал из себя жилы, а тут с офицериком с одним сколотышей
нахряпали - лады, законные наследнички.
Все время, с первой минуты своего появления в доме Петр держал себя в
руках. Кипятилась, выходила из себя Анфиса Петровна, задирал гостей на
потеху себе и собутыльникам Петр Житов, кривлялся Вася-тля, Егорша раза два
подскакивал к нему, тыкал в бок специально для того, чтобы вызвать на
скандал, - ни единого слова. Зажал себя как в тиски. А тут, как только
Егорша задел сестру, моментально словно капкан сработал.
Удар был не такой уж сильный, не с размаху, тычком бил, но много ли
пьяной ветошке надо? Кубарем полетел на заплеванный, забросанный окурками
пол. Но тотчас же вскочил, и в руке у Егорши сверкнул нож-складень.
- Робята, робята! - что было силы завопил Евсей, потом с неожиданным
для его возраста, проворством бросился меж Петром и Егоршей, пал на колени.
- Что вы, что вы это надумали-то? Да вы уж лучше меня бейте, Я во всем
виноватый, я... - И слезно, как малый ребенок, заплакал.
Егорша вялым движением руки отбросил нож в угол кухни, где стоял
железный ушат с водой, поднял с пола свою шляпу.
- Вставай. Здесь не церква, чтобы на коленях стоять, а мы не боги.
- Нет, нет, не встану, Егорий, покудова с Петром не помиришься...
- Кто это будет мириться с таким бандитом, - сказала Анфиса Петровна. -
Он ведь вишь из каких теперь... Сразу за нож...
А добродушный Кеша-руль, чтобы поскорее восстановить в компании прежний
мир, начал наливать Евсею и Егорше вина - иного средства примирения он не
знал.
Но Евсей замахал руками:
- Нет, нет, не буду на иудины деньги пить.
- Это еще че? - рявкнул Егорша.
- А то, Егорий, что грех великий на душу взял...
- А ты не взял? Один я пропивал эти самые иудины пятаки?
- И я взял. Я еще грешнее тебя... Мне-то уж совсем нету прощенья.
- Ну а раз нету, бери склянку!
- Нет, не возьму, не возьму, Егорий. - Евсей поднялся с пола.
- Да ты, дедушко, больно-то не капризь, ну? Пей, покудова дают, - опять
к примирению воззвал Кеша.
- Вот именно! - мрачно процедил Петр Житов и вдруг сплюнул, когда
увидел вновь опускающегося на колени старика.
А Евсей опустился, осенил себя крестом и начал отвешивать земные
поклоны с пристуком о пол. Всем поклонился. Тем, кто сидел за столом, Анфисе
Петровне, Егорше, ему, Петру.
- Простите, простите меня, окаянного. Я, я во всем виноват...
Егорша первый не выдержал:
- Ну хватит! Не на смерть идешь, чтобы башкой в половицы колотить.
- А может, и на смерть, - тихо сказал Евсей. Затем поднялся на ноги и,
не сказав больше ни слова, вышел.
Петра встретила сестра у порога, под низкими полатями. Зашептала с
испугом, кивая на открытую дверь на другую половину:
- У Гриши опять припадок...
- Знаю.
- Знаешь? Да откуда тебе знать-то? Тебя и дома-то не было, когда его
схватило.
Эх, сестра, сестра! Разве ты про себя не знаешь? Не знаешь, что с тобой
делается в ту или иную минуту? Так как же ему-то не знать, что с Григорием?
Ведь они с братом один человек, разделенный надвое, на две половины. И все,
все у них одинаково. Им даже сны в детстве одни и те же снились - разве ты
забыла про это?
Устало, как старик, волоча ноги, Петр прошел к столу, на котором
теплилась с привернутым фитилем керосиновая лампешка, сел.
- Чай пить будешь?
- Потом, потом...
- Да ты сам-то хоть здоров?
- Ты лучше к нему иди, к брату. Пить дай...
- Да я недавно давала.
- Еще дай.
Вскоре с той половины донесся приглушенный голос Лизы:
- Полегче немножко, нет?
Григорий - он знал, хотя и не расслышал его голоса, - отвечал: конечно,
полегче. А какое там полегче, когда он, здоровый человек, весь был измят и
измочален!
Да, каждый раз, когда с Григорием случался припадок, бросало в немочь и
его, Петра. И так было уже девять лет...
Он заставил себя встать, Зачерпнул ковшом воды из ведра - его тоже
мучила жажда, - напился, потом достал из старенького, перекошенного шкафика,
который служил для старой Семеновны и комодом и посудником, тетрадку.
Нет, больше так невозможно. Анфиса Петровна отвела топор от
ставровского дома - вслед за Евсеем Мошкиным все наладились восвояси, - но
надолго ли?
Нет, нет, говорил себе Петр, без вмешательства властей не обойтись. А
иначе все они перегрызутся. Все: и братья, и сестра, и деревня вся...
Евсея искали три дня.
Первым хватился старика Егорша. На другой день после попойки у Петра
Житова он целый день выходил вокруг Пекашина, а под вечер заявился даже в
сельсовет: примите меры, человек пропал.
- Убирайся, пьяница! - закричала на него секретарша. - Пьют, жорут без
памяти, а потом еще: примите меры...
Через день, однако, Егорша снова пришел в сельсовет, и тогда уж из
сельсовета начали обзванивать окрестные деревни: не видно ли, мол, у вас
нашего попа? Не потрошит ли где ваших старушонок? (После похмелья Евсей
частенько наведывался к своей клиентуре.) Нет, ответили оттуда, не видали
вашего попа.
Стали искать в Пекашине. Обошли все задворье - старую конюшню, старую
кузницу, места, куда в летнее время частенько наведывался пьяный народишко,
заглянули даже в бани - нет старика.
А нашел Евсея Мошкина Михаил Пряслин.
Михаил в тот день с утра отправился в навины. Рука пошла на поправку,
руке стало лучше - неужели сидеть дома? Неужели немедля не выяснить, в каких
он теперь отношениях с косой?
Сена у него поставлено пустяки, до великого поста не хватит, а ведь уже
август на исходе. Да и дожди вот-вот зарядят, не бывало еще такого, чтобы
летнюю засуху осень не размочила.
Эх и покосил же он всласть! Травешка остарела, вся высохла-перевысохла,
как проволока звенит, в другое время еще подумал бы, стоит ли овчинка
выделки, а сейчас, после месячного безделья, кажется, кустарник готов был
косить.
Сперва он щадил, оберегал больную руку, так и эдак применялся к
рукоятке, к держаку (ведь узнает медичка, что опять работал, - заживо
съест), а потом про все забыл: и про больную руку, и про отдых, и про еду.
Курил на ходу. Костра не разводил, чайника не грел - бутылку молока
стоя выпил. И все равно вдосталь не наработался. Когда солнце село и вокруг
стала разливаться вечерняя синь, такая досада взяла, что хоть плачь. И тут
он вспомнил, как работали в старину.
Степан Андреянович - он сам слышал от старика, - когда смолоду на
Верхней Синельге страдовал, один раз неделю не разжигал огня - жалко было
тратить время на приготовление горячей пищи. Сухарем, размоченным в ручье,
пробавлялся. Или взять Ефрема из Водян, старика, который в прошлом году
помер. Как человек дом свой, бывало, строил? До того за день вымотается, что
вечером сил нет на крыльцо подняться. Ползком вползал в избу. И все равно -
не наробился, все равно, сказывают, каждый раз со слезами на глазах пенял
богу: "Господи, зачем ты темень-то эту на земле развел? Пошто людям-то
досыта наробиться не дашь?"
Августовская темень застала его посреди дороги. Поповым ручьем
пробирался - исхлестало, иссекло кустарником, того и гляди глаза выстегает.
А он чуть ли не улюлюкал, не крякал от удовольствия. Хорошо отделали березы
да осины запотелое, зажарелое за день лицо, освежили и отшлепали на славу -
ни в одной парикмахерской так не сумеют. И вообще он первый раз за все
время, что был на бюллетене, был по-настоящему счастлив и ни о чем не думал.
Да, и ни о чем не думал.
Это ужас, оказывается, чистое наказанье, когда голова работает, Все
видишь, все замечаешь. В совхозе не так, дома не так. Газеты читаешь - опять
из себя выходишь.
А вот сейчас - благодать. Пусто и ясно в голове, как в безоблачном
небе. Все вымело, все вычистило работой. И даже то, что он косил сегодня на
тех запущенных полях в навинах, о которых еще вчера кипел и разорялся, -
даже об этих полях он ни разу за день не подумал.
Эх, болван, болван! - говорил себе Михаил с издевкой, как бы со
стороны. Наишачился, начертоломился досыта - и рад. Немного же, оказывается,
тебе надо. Ну да удивляться тут нечему. Всю жизнь от тебя требовали рук.
Рук, которые умеют пахать, косить, рубить лес, - так с чего же тебе
голова-то в радость будет?
Лыско залаял, когда Михаил подходил уже к старой конюшне. Залаял
яростно, во весь голос в том самом месте, где когда-то стояла силосная
башня, и ему ничего не оставалось как свернуть с дороги, потому что беда с
этой силосной башней, а вернее с ямой, которая от нее осталась: постоянно
кто-нибудь сваливается- то корова, то теленок, то овца. Лень засыпать,
завалить. Бросят наспех какую-нибудь некорыстную дощонку-жердину сверху - и
ладно.
И вот так оно и оказалось, как думал Михаил, когда осветился спичкой:
опять не была закрыта как следует яма. Со стороны деревни дыра такая, что
страшно взглянуть.
Однако сколько он ни чиркал спичек, не мог прощупать глазом черноту ямы
до дна - глубокая была, метров на шесть.
- Замолчи! - прикрикнул он на пса.
Тот прыгал и ярился вокруг так, что песок и камни летели вниз. С гулом,
с грохотом.
Михаил на ощупь ногой нашарил в темноте бревешко, лежавшее возле ямы,
отыскал таким же образом две жердины - надо было хоть маленько прикрыть яму,
долго ли до несчастного случая? - и вот только он начал укладывать весь этот
хлам, как снизу, из непроглядного чрева, донесся отчетливый человечий стон.
- Кто там? - крикнул Михаил в ужасе. Молчание. А потом, когда он во
второй раз спросил, совсем-совсем запросто:
- Я, Миша... Я...
- Ты-ы? Евсей Тихонович? - Михаил сразу узнал старика по голосу. - Да
как ты сюда попал?
- Ох, ох, Миша... Господь наказал...
- Водочка наказала, а не господь. Это ведь ты с пьяных глаз в яму-то
залез, да? Ноги-то у тебя хоть целы?
- А не знаю, три дня и три ночи лежу как распятый...
- Подожди немного. Что-нибудь придумаем.
Он сбегал к скотному двору за лестницей и заодно прихватил там, в
запарочной, открытой настежь для проветривания, "летучую мышь".
Наконец по лестнице с зажженным фонарем Михаил начал спускаться в яму.
Страшная душина и зловоние ударили ему в нос. Он на секунду остановился,
заорал:
- Да ты что - навоз решил тут разводить? Почему не кричал, не орал что
есть силы?
- А пострадать хотел...
- Пострадать?
- Страданьем, Миша, грехи избывают...
- Да какие же у тебя, к дьяволу, грехи? Всю жизнь по тебе ходили, ноги
вытирали, а ты - грехи...
Михаил поборол в себе брезгливость и отвращение, заставил себя
спуститься на дно ямы.
- Миша, ты не возись со мной, ладно? Оставь меня тут, в яме... Хочу,
как пес шелудивый, издохнуть в нечистотах...
- Замолчи, к дьяволу! Голоса надо было не подавать, раз в этом нужнике
решил сдохнуть...
- А не мог, не мог, Миша, совладать с плотью. Плоть голос подала... Не
я... Пить, пить мне дай...
- Погоди с питьем-то. Питье-то там, наверху...
У Евсея оказались сломанными обе ноги - криком закричал, когда Михаил
попытался посадить его, - и как было одному справиться! Пришлось бежать за
помощниками - за Кешей-рулем и Филей-петухом: те жили ближе других.
И вот после долгой возни, после того как сколотили из досок помост да
помост этот обвязали веревками, они наконец вытащили старика.
Доктора из района привезли на другой день после обеда.
Он не осматривал больного и минуты - ему достаточно было взглянуть на
его ноги, фиолетово-синие, распухшие как колодки.
- В больницу, отец, надо ехать. Срочно.
- Резать будешь?
Доктор посмотрел в глаза старику и сразу понял, что этому человеку
врать нельзя.
- Буду.
Евсей на секунду закрыл глаза, затем, собравшись с силами, поискал
глазами Егоршу.
- Выйди, Егорий, ненадолго. Оставь нас вдвоем... А когда тот вышел,
спросил:
- Сколько мне житья еще дашь?
- А вот починим, подремонтируем - поживешь еще...
- Ну дак я тебе точно скажу: через три дня меня не будет. Сегодня какой
день-то? Среда кабыть?
- Среда.
- Вот-вот. Субботу-то я еще проживу, промаюсь, а потом, как суббота
истухнет да воскресенье Христово настанет, я и отойду. Взгляну последний раз
на солнышко и отойду.
- Отойдешь? Так решил?
- Так. Так господу угодно.
- Ладно, дед. Хватит морочить мне голову. Надо срочно ехать. Каждая
минута дорога.
Евсей вдруг расплакался, как малый ребенок:
- Да что я тебе худого-то сделал? Пошто ты послушать-то меня не хочешь?
Оставь ты меня во спокое, дай умереть человеком.
- А я на то и на свете живу, чтобы не давать людям умирать.
- А нет, нельзя мешать человеку, ежели он хочет помереть. А я все равно
помру. Три дня, три ночи лежал в яме, в скверне, как Лазарь во гноище, -
зачем? А затем, чтобы очиститься перед смертью, грехи с себя снять... -
Евсей передохнул немного и сделал заход с другой стороны: - Умный человек,
науки учил, а подумал, нет, зачем мне жить-то? Ноги отрежешь - кому я такой
надо? Людей-то ты пожалей, коли меня не жалеешь...
Доктор задумчиво в который уже раз оглядел темную срубчатую келейку,
посмотрел на красную лампадку, теплящуюся в переднем углу, на черные ящики
божественных книг, грудой сложенных на ла
...Закладка в соц.сетях
