Жанр: Драма
Избранное
...ди.
Молчание, молчание... Сейчас любая моя грубость приведет к поражению...
Она взялась за девятую пуговицу - еще три, и блузка будет снята...
- Однако, как мне удалось заметить, от тебя ждут не фотографирования, а
более решительных действий. - Притворная веселость. Лжечеловек-ящик начал
замазкой болтовни заделывать щель, образованную моим молчанием. - Если бы
спросили меня, я выбрал бы именно такие действия. Только не ври, что она не
возбуждает тебя. А фотографию можно сделать когда угодно и фотографировать
что хочешь. Если же ты думаешь, что это будет неприятно мне, можешь не
беспокоиться. Я отказался от всех своих прав. Примерно год назад, когда она
пришла, чтобы прервать беременность, я прямо влюбился в нее. Сделал ей
операцию, a Qua мне так спокойно говорит: денег у меня нет, давайте я у вас
поработаю и расплачусь. И это наивное лицо... Я был поражен... Но решение
принял моментально. Я, естественно, не стал выспрашивать ее ни о том, как
зовут ее приятеля, ни о родственниках. Мне удалось привлечь ее тем, что я
игнорировал ее прошлое.
- Если бы спросили, я, думаю, ответила бы.
- Пожалуйста, не считай, что я сознательно не спрашивал.
- И все же хорошо, что не спрашивали.
- Медсестра, которая работала здесь раньше, была не особенно
привлекательной. А эта производила впечатление девушки бывалой и вполне
доступной.
- А на самом деле какой была?
- Сначала мне показалось - крайне осторожной. Потом показалось,
наоборот, чересчур доверчивой. Ты все делаешь слишком импульсивно. А когда
тебя ругают, ты легко просишь прощения. Видимо, ты убеждена, что стоит
попросить прощения, и любая вина забыта.
- Сколько хлопот я доставила. - Она берется за последнюю пуговицу.
- Ничего, я прощаю тебя. А то, что я сначала не расспросил тебя о
прошлом, теперь мне представляется дурацким легкомыслием. В общем, тебе
удалось пройти по снегу и скрыться, не оставив следов.
Чуть растянув губы, она коротко рассмеялась, вытащила из юбки полы
расстегнутой блузки и, плавным движением сняв ее, бросила на край кушетки.
Когда она поворачивалась, на талии образовалось несколько тонких складок.
Она не казалась особенно худой, но и слой подкожного жира, видимо, не такой
уж толстый. Эти складки кожи что-то напоминают. Но что? Вспомнил - замшу для
протирки объектива.
- А все-таки получилось у нас неплохо, правда?
- Слишком хорошо, - насмешливо фыркнул лжечеловек-ящик. - Но я был
ужасно самонадеян. Я считал, что могу делать все, что хочу, потому что у
меня была возможность удерживать ее... Отвратительно. Как мерзкий
соблазнитель, я брился два раза в день - утром и вечером... И такие
отношения между врачом в пациентом, обратившимся к нему, чтобы сделать
аборт! А дальше история с ньютоновым яблоком - закон тяготения. Тут как раз
и служившая до этого медсестра ушла, да еще так неожиданно...
(На полях красными чернилами сделана приписка и стрелкой
указано, к чему она относится.
- Откуда мне было знать, что это его жена...
- Если бы и знала, ничего бы не изменилось. Да и ей самой
опротивела роль, которую она вынуждена была играть.)
- Я ужасно не люблю быть свидетелем того, как ранят человека.
- А как ты такое объяснишь? Однажды я спросил тебя: представь себе, что
мир вот-вот погибнет, согласилась ли бы ты провести со мной последние
мгновенья? Ответ был такой: если бы мне удалось, я бы хотела в одиночестве
смотреть на море...
- Неправда. Я, должно быть, сказала другое: хочу быть вместе с толпой в
каком-нибудь оживленном месте... на вокзале, в универмаге - вот где.
- Действительно, нечто подобное.
- Я не думаю, что мир погибнет так просто.
- Во всяком случае, все, что следовало мне уплатить, уплатили сполна. И
теперь не должны ни иены...
Желтая юбка кольцом упала к ее ногам. Левой ногой она переступила через
юбку, а правой поддела ее и легко вскинула вверх. Юбка бесшумно полетела и
упала на пол перед кушеткой. Пуговицы стукнулись друг о друга и издали звук,
будто раздавили маленькую ракушку. Светло-голубые трусы - немыслимо
маленькие - плотно облегают бедра. Чуть согнув колени, она прижала ладони к
ляжкам. Ее поза напоминала позу ныряльщицы, казалось, она дурачится. Каждое
ее движение прочерчивало пространство, делало его контрастным, меняющимся,
рисовало какой-то особый мир. Вдруг во мне просыпается жалость - точно от
насморка защекотало в носу. Может быть, я испытал это странное чувство,
потому что видел такое впервые.
- Подожди, - остановил ее лжечеловек-ящик, когда она взялась за резинку
трусов. Она замерла, устремив взгляд поверх моей головы, в какую-то далекую
точку. - Почему ты не смотришь на нее как следует? Ведь она для тебя
раздевается. Ты должен пожирать ее глазами. Ты когда-нибудь видел, как
делают искусственный жемчуг? У меня ощущение, будто ее шея и плечи из такого
жемчуга... Точно он еще льется нескончаемым потоком перед тем, как
застыть... Мне очень нравится этот изгиб, идущий от талии к бедрам. И юная
кожа - ее ведь не сбросишь, как это делает змея, - еще сохранила свою
свежесть...
- Что меня особенно привлекает, так это ноги. По мне... - Сказав это, я
напряг подбородок и стиснул зубы. Веки отяжелели, я не в силах поднять их,
чтобы посмотреть ей в глаза. Интересно, какое у нее сейчас выражение лица?
Подозрительно, что из ящика не струится дым, а лжечеловек-ящик даже не
закашлялся ни разу. - Да я, в общем, ничего в этом не понимаю. Хорошие ноги,
плохие ноги... Это все равно что заставить человека читать книгу на
незнакомом ему иностранном языке... Сам не пойму, почему меня вдруг
привлекли ее ноги.
- Наверно, потому, что они ближе всего к тому месту, которое тебя
волнует.
- Ничего подобного. Если бы только это, мне было бы безразлично, какие
ноги. Может быть, я вспомнил о бегущих ногах? За быстро бегущими ногами
всегда хочется броситься вслед...
- Явная натяжка. Объяснить тебе, в чем дело? Расстояние слишком велико.
Ты не можешь решиться сделать хотя бы полшага и поэтому бессилен заставить
себя поднять голову. Почему ты не можешь сделать эти полшага? Я объясню. -
Лжечеловек-ящик заговорил другим тоном и, отойдя от стены, занял место
вершины воображаемого равнобедренного треугольника, основанием которого
служила линия, связывающая меня и ее. - И рыбы, и птицы, и звери перед тем,
как спариться, совершают особый любовный обряд. По мнению специалистов, он,
скорее всего, представляет собой трансформированную форму угрозы или
нападения. В общем, каждое живое существо имеет собственный, четко
очерченный участок, и оно инстинктивно готово атаковать агрессора,
нарушившего его границы. Но атакуя всех подряд, спариться невозможно. Для
этого нужно, чтобы граница была прорвана, двери открыты. Вот тут-то и
возникает то, что на первый взгляд похоже на атаку, но отличное от нее:
рождается особое искусство всем своим видом, своими телодвижениями усыпить
оборонительный инстинкт партнера. То же самое и у людей. Ухаживание - это
все тот же наступательный инстинкт, лишь подкрашенный и принаряженный. Во
всяком случае, конечная цель и у животного и у человека одна и та же -
прорвать границу и напасть. По своему опыту знаю, что у людей граница
проходит в радиусе двух с половиной метров. И если удастся переступить эту
тщательно охраняемую черту, неважно как - уговорами или с помощью яркой
электрической лампочки, - противник побежден. И хотя с такого близкого
расстояния противника можно прекрасно рассмотреть, определить, что он собой
представляет, трудно. Здесь могут сослужить службу лишь осязание и обоняние.
- Что ты в конце концов хочешь сказать?
- Если ты сделаешь еще хоть полшага, то как раз будешь на этой
пограничной черте.
- И что тогда?
- Нет, ты действительно ни рыба ни мясо. Ты же умолил ее и получил
пропуск на свободный проход через границу. Тебе достаточно сделать еще
полшага - и, хочешь не хочешь, от тебя потребуют представить пропуск на
проход. Разумеется, пропуск на свободный проход. Но тогда, естественно, тебе
придется отказаться от права, а вместе с ним и от всяких предлогов снова
возвратиться в свой ящик. Ты больше всего боишься признать это. Вот и тянешь
время. И ее связал по рукам и ногам. Ты остановил часы.
Честно говоря, он прав. Она стояла неподвижно в нерешительной позе,
по-прежнему держась руками за резинку трусов. И ее глаза, блуждавшие в
пространстве, точно что-то выискивая у меня над головой, были широко
раскрыты, как искусственные.
- Так что же делать?
- Среди тех, кто ненавидит новости, злодеев не бывает... -
Лжечеловек-ящик оборвал фразу и высморкался. - Ты, так не верящий в
перемены, противоречишь самому себе - боясь осуществления того, о чем сам же
молил, ты остановил часы.
- Видимо, на такое рискованное дело я просто не способен.
- Я как-то прочел об одном человеке, который сделал из своей
возлюбленной чучело и жил с этим чучелом. Конечно, чучело преданнее и
вернее, чем живая возлюбленная.
- К сожалению, у меня нет такой склонности.
- Ну что ж, прекрасно. Вывод напрашивается сам собой. Совершенно ясно,
что ты не собираешься вылезать из своего ящика.
- Я же сказал, что с ящиком покончено.
- ...Тогда я спрошу иначе: где и что ты делаешь сейчас, в эту самую
минуту?
- Ты сам видишь. Стою здесь и болтаю с тобой.
- Прекрасно... Тогда где и кто пишет эти записки? Разве их не написал
Некто в ящике при неверном свете лампочки без абажура, свисающей с потолка
туалетной комнаты на побережье?
- Наверно, можно и так сказать. Но в этом случае придется признать, что
и ты тоже - плод моей фантазии.
- В общем, верно.
- Бесспорно.
- Действительно, реально существует лишь один человек. Некто, пишущий
сейчас эти записки. Все принадлежит одному этому Некто. Ты не можешь не
признать, что я прав. И поскольку этот Некто продолжает отчаянно цепляться
за свой ящик, он намерен бесконечно писать свои записки.
- Ты слишком подозрителен. Я ведь только жду, пока высохнет белье. Я
собираюсь отправиться в путь, как только оно высохнет. Я вымылся слишком
тщательно, и меня всего продуло до костей. Я ненадолго укрылся в ящике с
единственной целью - спастись от ветра. А совсем не потому, что не могу
оторваться от своих записок. Вот только допишу эту последнюю строчку...
- Ты в самом деле собираешься прийти сюда, чтобы встретиться с нами,
когда высохнет белье?
- Что мне стоит собраться? У меня почти ничего нет. Честно говоря,
чтобы покинуть ящик, совершенно необходима... только одна вещь... и, если ее
нет, из ящика не вылезешь... понимаешь... брюки... Брюки... Когда есть
брюки, можно спокойно смешаться с толпой... Даже если ты босой, по пояс
голый, но в брюках - все в порядке... И наоборот, если ты появишься на улице
в самых модных ботинках, в дорогом пиджаке, но без брюк, это вызовет
переполох. Цивилизованное общество - своего рода брючное общество. К
счастью, я подготовился на этот случай и запасся наимоднейшими брюками.
Первый раз я надел их на прошлой неделе, когда отправился в клинику, чтобы
мне оказали помощь. Вешалку, на которой они висят на потолке ящика, можно
сложить - много места она не займет. Возьму еще мой профессиональный
инвентарь - фотоаппарат со всеми принадлежностями... А все остальные вещи не
так уж мне необходимы, и если они будут мне мешать, я без всякого сожаления
выброшу их. А может, не выбрасывать? Может, лучше отдать их тебе? Мыло,
паста, зубная щетка, лезвия безопасной бритвы, спички, бумажные стаканы,
затычки для ушей, термос, автомобильное зеркальце, водонепроницаемая
резиновая лента... А вот закрепляющее, глазные капли и другие лекарства -
это по твоей части, - их, конечно, можно выбросить... Шесть фотографий,
вырезанных из второго тома "Новейшего собрания лучших фотографий обнаженной
натуры", трубка для рассматривания этих фотографий... Как пользоваться ею,
понять нетрудно - достаточно взять ее в руки... Наконец, карманный фонарь,
шариковая ручка, ну еще кусок пластмассы, моток проволоки и всякие другие
предметы, которыми каждый день приходится пользоваться, не знаю даже, как
они называются... Казалось бы, никчемные вещи, но все они составляют
жизненно необходимый минимум, без которого невозможно просуществовать в
ящике. Я не жду благодарности - пусть это будет моим прощальным подарком
новому человеку-ящику. В первое время, наверно, хорошо бы иметь
транзисторный приемник. Если у тебя выработается, как у меня, иммунитет
против яда новостей, тогда другое дело, но, пока не привыкнешь, временами
будешь испытывать непреодолимое чувство одиночества...
- В самом деле, есть хоть малейшая надежда, что твое выстиранное белье
высохнет наконец?
- Только что кончился дождь, и воздух пропитан влагой. Но все равно
белье уже почти сухое, и, когда к утру направление ветра переменится, оно
моментально высохнет.
- Выходит, у тебя там еще темно?
- Как раз сейчас на горизонте что-то сверкнуло. Наверно, подходит
судно, промышляющее каракатиц. Это его время. Значит, вот-вот рассветет.
- Белье, говоришь, уже почти сухое - нечего привередничать, надевай
его, и конец. Когда, бывает, немного обмочишь трусы - потерпишь, они и
высохнут естественным образом. Поторапливайся, а то нам надоест тебя ждать.
- Я немного простужен. Может быть, оттого, что недоспал, меня знобит, а
ноги почему-то горят... Зарыл ноги в песок - почувствовал себя лучше... Но
стало еще холодней... Слишком долго стоял под душем - это несомненно. На
прошлой неделе, когда я пришел сюда, рана болела нестерпимо, поэтому у меня
и мысли не было помыться, а вот сейчас я решил смыть наконец с себя
трехлетнюю грязь... Смылил целый кусок душистого мыла. Ты бы посмотрел,
какой кусок мыла. Изготовленного по особому заказу... Свободного времени у
меня было сколько угодно... или, лучше сказать, мне нужно было что-то делать
руками, чтобы сосредоточиться - за эту неделю необходимо было многое
продумать... И я даже попытался вырезать из него женское тело. Обыкновенное
женское тело... Хотел сделать похожим на ее тело, но мне это оказалось не
под силу. Получилась не женщина, а какая-то лягушка, хотя я стремился к
предельной реалистичности. Да, мыло было удивительно приятной формы, с
торговым знаком, подтверждающим его высококачественность. Сначала я долго
стоял под душем, потом, намылив вместо мочалки трусы, стал изо всех сил
тереть себя. Тщательно, до боли, скреб себя ногтями и снова стал под душ. И
так четыре раза, пока с меня не полилась совершенно чистая вода. После
четвертого раза волосы распушились как пена. Пора было заканчивать мытье. Я
ожидал, что у меня будет ощущение, точно я вожу рукой по отполированному
стакану, как это бывает после долгой ванны... Ничего подобного... Я извел
все мыло, устал так, что не мог шевельнуть рукой, тело саднило, будто с него
содрали кожу... Ощущение такое, точно меня вывернуло наизнанку...
Действительно, глупо было надеяться, что с трехлетней грязью удастся
справиться одним куском мыла. Видимо, оставил только кости, превратившиеся в
окаменевшие комья грязи... Когда я снова выполз на песок, над головой
послышался звук, будто на меня летит самосвал, груженный галькой. Чепуха,
это работал насос. Вот в чем дело - опростоволосился я: вода-то соленая, из
колодца, вырытого прямо здесь на берегу. Так что хоть еще три года мойся,
хоть кожу сотри до костей, мыло здесь не поможет...
- Интересно, какая усталость наступает раньше - от болтовни или от ее
слушанья?
- Вот ты какой! Наконец-то я понял, что ты собой представляешь. Ты
решил, что я слишком бесцеремонно обращаюсь с фактами, выдавая обыкновенный
вымысел за правду. Но ведь только от того, что тот или иной факт не является
вымыслом, ранг его не повышается. Да и сам этот процедурный кабинет, включая
вас двоих, - это ведь записи на стенках моего ящика. Обыкновенные записи.
Сидя в своем ящике, ты даже представить себе этого не можешь - вот в чем
разница между настоящей вещью и подделкой. Убежище на одного человека, где я
сейчас обитаю, осматриваясь по сторонам... Никто меня не видит, и поэтому
мне не нужно притворяться - на моем лице написано все... Стенки моего
картонного ящика, продубленные потом и дыханием, сплошь испещрены моими
записями... Это мои мемуары... Там есть и схемы улиц, где можно добыть еду,
и сделанные на память заметки... Есть рисунки и цифры, значения которых я и
сам не понимаю как следует... В общем, здесь собраны самые нужные сведения.
- Сколько сейчас времени на твоих часах?
- Пять... без восьми минут...
- А начал ты писать свои записки точно в три часа восемнадцать минут.
Противные часы. Они показывают, что с того момента прошел всего один час
тридцать четыре минуты.
- Тебе бы не мешало помнить, что это всего лишь мои записки. Ты
считаешь, что я слишком привязан к ящику? В тот миг, как я по твоему совету
разделаюсь с ним, исчезнут и эти записки, а вместе с ними и ты.
- О, ты тоже порядочный оптимист.
- Благодаря тебе я стал к тому же и порядочным самоненавистником.
- Давай подсчитаем. Всего в твоих записках пятьдесят девять страниц. За
один час тридцать четыре минуты - пятьдесят девять страниц... Что ни говори,
это немыслимо... Я много раз предупреждал тебя - не болтай глупостей. Я бы
хотел, чтобы ты вспомнил свой прежний опыт. Сколько в среднем страниц ты
можешь написать за час? В среднем и страницы не напишешь. Даже когда пишешь
с невероятной скоростью, самое большее напишешь четыре страницы. Но это уже
будет совершеннейшая мазня.
- Нет, иногда я писал и побольше.
- Хорошо, давай считать пять страниц в час, согласен? Разделим
пятьдесят девять на пять и получим одиннадцать и в остатке четыре...
Одиннадцать часов пятьдесят минут, верно?.. Округлив, получим двенадцать
часов. То есть еле-еле можно уложиться в двенадцать часов, строча
беспрерывно, не отрываясь на то, чтобы попить и поесть. Значит, если ты
начал писать в три часа ночи, то не мог бы закончить работу раньше трех
часов дня.
- Прости, но это мои записки. И я волен был писать их так, как мне
заблагорассудится.
- При определенных обстоятельствах это возможно. Например, если бы ты -
не знаю, с какой тайной целью, - решил писать вздор. Или если бы более
двадцати четырех часов ты находился в бессознательном состоянии. Или же если
бы произошла невиданная катастрофа, в результате которой вращение земного
шара замедлилось. Но чем договариваться до такого, лучше вообще выдвинуть
совершенно другую гипотезу. Нет никакой необходимости считать автором
записок именно тебя. Кто мешает предположить, что автор записок не ты, а
кто-то другой.
- Хватит придираться. Пишу все это я. Темное побережье, окутанное
запахом моря. В туалетной комнате запыленную лампочку без абажура, висящую у
меня над головой, будто дымом, заволокла крохотная мошкара. Вдруг по ящику
что-то застучало, точно брызнуло дождем, и я понял, что эти насекомые
крупнее, чем я предполагал. Сейчас я зажал в зубах сигарету... зажег
спичку... ее пламя осветило мои голые колени... приблизил огонек сигареты к
коленям... почувствовал тепло... В любом случае это факт несомненный. Если
бы я сейчас здесь перестал писать, то не появился бы следующий иероглиф,
следующая фраза.
- ...Возможно, пишет кто-то другой в каком-то другом месте.
- Кто?
- Например, я.
- Ты?
- Да, не исключено, что пишу именно я. Не исключено, что пишу я,
представляя себе тебя, который пишет, представляя себе меня.
- Для чего?
- Может быть, для того, чтобы обличить человека-ящика, постараться
создать впечатление, что он существует на самом деле.
- Но результат будет прямо противоположным. Если считать автором тебя,
то человек-ящик сразу же превращается в продукт твоей фантазии.
- В таком случае, возможно, для того, чтобы доказать, что человек-ящик
- вымысел, постараться создать впечатление, что он не существует на самом
деле.
- Я так и предполагал, что ты подумаешь нечто подобное. Но сколько бы
ты ни хитрил, ничего этим не добьешься. У меня есть неопровержимые
вещественные доказательства. Перед тем как вступить с тобой в переговоры,
мне, наверно, следовало заранее предостеречь тебя. Если бы ты знал, что я
кое-чем запасся, то не смог бы вести себя так неосмотрительно... Нет, я не
собираюсь использовать это во зло. Если бы собирался сделать это, то сделал
бы давно... Но советую - проявляй на переговорах добрую волю. А вещественное
доказательство я могу передать тебе в любое время.
- Весьма любезно, но я представить себе не могу, на что ты намекаешь.
- Оставь меня в покое, и так я все время недосыпаю и поэтому весь
взвинчен. Так и быть, скажу. Кто стрелял в меня из духового ружья? Вот здесь
все точно запечатлено.
- Ну и что же? У очень многих есть духовые ружья. Хорьки повадились в
курятники, просто беда с ними. - Неожиданно женщина повторила фразу, которую
я от нее уже слышал. Я поразился - значит, время все-таки шло. Я не хотел
обижать ее, но нельзя было допустить и того, чтобы она держала сторону
лжечеловека-ящика.
- Сожалею, но существует неопровержимое доказательство. В ту самую
секунду, когда в меня выстрелили, я по профессиональной привычке спустил
затвор. Я проявил пленку в тот же день. Снимок получился прекрасный.
Человек, правда со спины, прижав к боку духовое ружье и согнувшись в три
погибели, чтобы спрятать его, убегает вверх по крутой дороге. Специфическая
стрижка, костюм, сшитый на заказ, чтобы скрыть сутулость, помятые брюки,
хотя и из дорогого материала, и, наконец, туфли без задников... - Я резко
меняю тон и обращаюсь к ней одной: - Давай поиграем в сообразительность.
Стрижка, по которой видно, что человеку не приходится считаться с
окружающими, что он материально обеспечен, что ему много приходится сидеть,
что его работа связана с частым надеванием и сниманием туфель... Что бы ты
подумала? Вопрос не такой уж трудный. Любому на ум сразу же придет врач,
принимающий больных. И к тому же крутая дорога на фотографии проходит рядом
с соевым заводом, здесь внизу...
Тут обстановка резко меняется. Лжечеловек-ящик, тот самый
лжечеловек-ящик, до сих пор стоявший спокойно и бесстрастно, как корзина для
бумаг, у которой выросли ноги, издал какой-то отвратительный звук и качнул
своим ящиком. Полиэтиленовая шторка, прикрывающая окошко, разошлась, и
оттуда высунулась длинная палка. Духовое ружье. Оно было наведено на мой
левый глаз.
- Перестань... - одернул я его шутливым, беззаботным тоном. - Я страдаю
боязнью тонких длинных предметов - это моя слабость...
- Отдашь пленку?
- Я и не собирался приносить ее сюда. Это же единственное, что дает мне
возможность говорить с тобой на равных.
- Обыщи его, - резко приказал женщине лжечеловек-ящик.
Она колеблется. Умоляюще смотрит на меня. Скрещивает на груди руки,
наклоняется вперед, ворот поднимается вверх. Полы белого свежевыглаженного
халата (когда она успела снова его надеть?) расходятся. Он застегнут на одну
верхнюю пуговицу. Халат надет на голое тело. Я это предполагал, но все же
был застигнут врасплох. Нагота под халатом еще более откровенная, чем просто
нагота. Халат выглядит не халатом - он превратился в торжественное
облачение, в котором совершают жертвоприношение. Напряженная изогнутая
поверхность, испытывающая внутреннее давление, соблазнительна - она
напоминает какой-то механизм, с которым неизвестно как обращаться. Только
маленький подбородок и округлая нижняя часть живота выглядят по-детски
беззащитными. Я копаюсь в своей памяти. Переворачиваю в ней все вверх дном,
будто роюсь в чужом чемодане. Чтобы сохранить устойчивость, она выставляет
вперед левую ногу. В ту же минуту поле зрения сужается, и во мне
пробуждается боевой дух. Причины я и сам не могу понять.
- Хорошо. Я сам это сделаю, можешь не затрудняться. - Я иду к вешалке у
двери, раскрываю тот самый вещевой мешок, которым пользуются при восхождении
на гору (возможно, он был куплен еще во времена американской оккупации), и
достаю игрушечного крокодила. - Во всяком случае, я понял, что передо мной у
вас совесть нечиста. Это видно с первого взгляда. Мне сразу показалось, что
слишком уж сладко вы поете...
Игрушечный зеленый крокодил, которого я вынул, был длиной около
полуметра и шириной шестнадцать сантиметров, с красной разинутой пастью,
коричневыми бугорками на спине и на концах лап, с белыми пластмассовыми
глазами и клыками. Кто бы ни увидел эту наивную, непритязательную игрушку,
испытывал странную опустошенность. Не вызывая болезненного страха, как у
детей, у взрослых эта игрушка лишь парализует враждебные намерения. Конечно,
это была не обыкновенная кукла. Это была дубинка, изобретенная мной в
расчете на ее психологическое воздействие. Дубинка была не игрушечной, а
прославленным орудием убийства, к которому любит прибегать мафия и тайная
полиция. Я вытряхнул из куклы опилки и губку, которыми она была набита, и
обычно носил ее с собой как пустой мешок. Но сегодня утром, предчувствуя
недоброе, набил морским песком. Достаточно взять кроко
...Закладка в соц.сетях
