Жанр: Документальная
Часы Фишера
...овенный: потерял
шинель (сняли с плеч) — иди, хлопочи по инстанциям, как
положено, как все делают, как приличествует, как заведено. Да
еще подсказывают ограбленному наиболее успешные способы...
ведения дела, явно обреченного на полнейшую неудачу. Может
быть, они, Другие, подсознательно (и — по-своему — не без
оснований!) считают, что хлопоты отвлекут (могли бы отвлечь)
несчастного от прямых, изматывающих, вгоняющих в смертельную
(!) тоску, мыслей об утраченной вдруг шинели?..
Умение всегда и всюду любую общепринятую неудачу
рассматривать прежде всего как полезный урок — вот еще одна из
привычек, один из навыков профессионала.
Шинель была слишком хороша, чтобы оставаться у Акакия
Акакиевича, чтобы на самом деле (!) принадлежать ему, чтобы он
мог ею беспрепятственно и безраздельно пользоваться: "зато он
питался духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей
шинели. С этих пор как будто самое существование его сделалось
как-то полнее, как будто он женился (!!), как будто какой-то
другой человек присутствовал с ним, как будто он был НЕ ОДИН, а
какая-то приятная подруга жизни согласилась с ним проходить
вместе жизненную дорогу, — подруга эта была не кто другая, как
та же шинель на толстой вате, на крепкой подкладке без износу.
Он сделался как-то живее, даже тверже характером, как человек,
который уже определил и поставил себе цель. С лица и с
поступков его исчезло само собой сомнение, нерешительность --
словом, все колеблющиеся и неопределенные черты. Огонь (!)
показывался в глазах его, в голове даже мелькали самые дерзкие
и отважные мысли: не положить ли, точно, куницу на воротник?
(То есть: не сделать ли шинель, уже решительно во всем (!)
шинелью высшего, наивысшего, в рамках возможностей титулярного
советника, понятно, разряда?! — Л.Б.). Размышления об этом
чуть НЕ НАВЕЛИ на него рассеянности (вот оно, возмездие, --
Л.Б.). Один раз, переписывая бумагу, он чуть было даже не
сделал ОШИБКИ, так что почти вслух вскрикнул: "ух!" и
перекрестился" (стр.141).
Прозаик переходит на стихи: "ух — вслух" — рифма.
Башмачкин, разумеется, вне себя. ВНЕ СЕБЯ. Он себя уже теряет.
Потому что готов потерять свою, качественную, более чем
привычную, всеобъемлюще важную работу.
Это — простейшие случаи, с Башмачкиным и Германном. Один
утратил жизнь, другой
— разум. "Не дай нам бог сойти с ума, Нет, лучше посох и сума" (А.С.Пушкин).
Неизвестно, знающий русский язык — по его мнению, не
вполне достаточно, чтобы читать художественную литературу, --
Фишер заглядывал ли в Гоголя и Пушкина. Но совершенно очевидно,
что он рассматривал внутренние состояния своих коллег в моменты
совершения ими принципиальных, "переломных" ошибок. В
особенности, конечно, в матчах, в трудных поединках, в особые
моменты.
Вот сложнейший (сравнительно) случай. Анатолий Карпов
получает подарок от претендента; да не один, а четыре — после
девяти партий счет становится 4:0 в пользу чемпиона (осень 1984
г., Москва). Он принимает решение играть как играется и --
ждать пятого, а затем и шестого проигрыша своего зарвавшегося,
но, он ощущает, опасного конкурента. Ах, он опасен, он
талантлив — так надо его морально уничтожить... Пусть
проиграет со счетом 0:6, и ему плохо будет, и мне хорошо: я
побью рекорды Фишера, которые, казалось, нельзя было побить --
он выигрывал четверть-- и полуфинальный матчи со счетом 6:0
(правда, еще и без ничьих), я — с ничьими, зато — матч на
мировое шахматное первенство.
Между тем было довольно очевидно, что 4:0 есть --
результат безрассудного, от крайней неопытности (см.
"обдернувшегося" и не понимающего, как он мог обдернуться,
Германна) — в матчах на высшем уровне — идущего, поведения
претендента. Он решил начать игру с... наскока, с
необоснованных атак, спроста давить, налетать на чемпиона:
авось получится и здесь, как получалось (иногда!) на предыдущих
этапах.
Надо было сказать себе: теперь, начиная с 10-й партии, у
нас будет новый матч. Гениальный претендент (а вовсе не мальчик
— тем более "для битья") не сможет не осознать, что он
зарвался, а раз он гений — но это надо было прежде всего
признать, — проиграть матч мне — тоже вероятно (!), всего
лишь гению — он не может. ("Ведь он же гений, как ты да я" --
А.Пушкин, "Моцарт и Сальери"). В то же время у нас не может
быть и ничьи. (А она, своеобразная "ничья" — вот тут кавычки
могут быть и двойными, все-таки, несмотря ни на что, случилась,
пробила себе дорогу как более чем, невероятно... закономерный
результат — ведь матч, впервые в истории розыгрышей мирового
первенства, был остановлен со стороны, свыше — волей
президента ФИДЕ, к неудовольствию обеих сторон, хотя одни
(болельщики, по крайней мере) говорили, что такое решение
спасло Карпова == утомленного-переутомленного, другие --
утверждали, что спасен Каспаров, висевший, по выражению
М.Тайманова, над пропастью на одной руке.).
Счет 5:0, рискую, повторившись, надоесть читателям, должен
был явиться последним звонком для Карпова. Дальше он уже никак
не мог выигрывать — по крайней мере, со счетом 6:0. Потому что
это было бы уж слишком, совсем чрезвычайно несправедливо.
Шахматы никак не могли — в конце концов — допустить это.
Но Каспаров не был бы им, Карповым, если позволительно так
выразиться, проверен на гениальность — процедура совсем
нелишняя по отношению к любому претенденту, а тем более --
самому молодому в истории новейших шахмат. А вдруг да ответ
оказался бы положительным, то есть Карпов сам пришел бы к
выводу: напротив него, за шахматным столиком, в безлимитном
матче, сражается гениальный юноша. Если бы такой вывод был
сделан и утвержден — следствием его могло быть лишь убеждение:
победить Каспарова нельзя, видимо, даже со счетом 6:5 (ведь
Ботвинник утверждал, что с гением за шахматной доской успешно
сражаться невозможно). Правда, история знает победы гения над
гением же: Ласкер выиграл у Стейница, причем дважды, матч на
первенство мира и матч-реванш. Алехин победил, кстати, тоже в
безлимитном матче, до 6 побед игравшемся, Капабланку со счетом
6:3. Но это были уже сходящие, затухающие гении, даже и великий
кубинец, переставший профессионально работать над собой, то
есть — строжайше самокритически, оставивший и текущие
тренировки.
Каспаров победил, стал побеждать (регулярно) Карпова
примерно по той же причине, что и Алехин Капабланку. Один гений
был другим специально, досконально разобран, малозаметные
недостатки побежденного были обнажены, проанализированы с
величайшей тщательностью, затем еще как бы дополнительно
выявлены и... приведены в движение, неправильные действия за
доской были заботливо поощрены, "спровоцированы", я чуть было
не сказал, срежиссированы, инициированы. На свет появилась
продуманнейшая тактика, не чета фишеровскому "простому"
ожиданию по == в строго позиционном ключе — использованию
ошибок, очевидных (хотя и обнаружимых под фишеровским
микроскопом; чаще всего такой прибор не требовался, в матче со
Спасским в особенности — это были поистине бревна в чужом
глазу) промахов.
Если пытаться и дальше проследить взгляд Фишера на
коллизию Каспаров-Карпов, то мы увидим ситуацию
"самоуспокоенный чемпион". Не отшлифовывавший свой невероятно
своеобразный стиль, не занимавшийся с ним, стилем, специально.
А это дело требовало особой самоуглубленности, совершенно
недостижимой в том игровом вихре, в котором жил, и давно привык
жить, Карпов, сейчас он — вихрь, а не сам гроссмейстер, --
заметно усилился. Турнир за турниром, турнир за турниром,
погоня за А.Алехиным... Наверное, теперь Анатолий Евгеньевич
уже в несколько раз (!) обогнал первого русского чемпиона по
количеству завоеванных первых призов... Игра на всех
континентах (кроме Антарктиды), в десятках стран, масса (!)
общественных, полу-, четверть-общественных обязанностей; дома
он, вероятно, бывает не более месяца, а то и двух-трех недель,
в году, а в "тиши кабинета" == несколько часов, посвящаемых
разбору филателистической, так скажем, коллекции...
Сравнительно непродолжительные сборы — перед матчами — только
носят кампанейский характер; пока устроились, обустроились,
обосновались на новом месте, заново познакомились, распределили
занятия, немного притерлись друг к другу — пора уже выезжать,
пора на сцену...
Отсутствие достаточного профессионализма, непрерывной
работы по освоению (и пересмотрам, переосмыслению) фундамента
шахмат, сказывалось и в недостаточном портретировании основных
соперников.
Каспаров был не то что недооценен (это — само собой), но
и не разобран достаточно конкретно. Считалось, что он — из
молодых, да ранних, везунчик, который "попал" в полосу спада у
основных конкурентов. Выигрыши у Корчного и Смыслова не
заставили насторожиться, а начало матча прямо-таки усыпило. Он
оказался проще и наивнее, чем думалось.
Не была открыта (впрочем, требовать открытий даже в такой
ответственный момент, пусть от целого штаба, от немалочисленной
команды; правда, таковые совершаются все-таки водиночку...)
"моцартианская" сторона ситуации, учебы, а скорее научения,
Каспарова.
За него, мальчика-Гаррика, было решено родителями, по
какой стезе его пускать, разно-, много-сторонне и невероятно
широко — одаренного ребенка. Он мог быть блестящим историком,
географом, социологом (пожалуй), лингвистом, не исключено, и
физиком... Да мало ли кем. Решили — пусть станет шахматистом.
Тренеры оказались сразу рядом — высокой, высшей квалификации,
заботливые, чуткие, тактичные, умелые... И буквально за
несколько лет, но таких "нежных", податливых, подходящих,
научили играть в шахматы на высоком уровне. Может быть,
специфически-шахматное дарование и было сильнее, больше, даже
огромнее других, может быть; теперь уж никто не скажет, так это
было или иначе... Но, несмотря на успехи, в чем-то
превосходящие детско-юношеские достижения Толи Карпова,
плотного, полного единения с шахматами, естественно, не
произошло. Потому что он, Гаррик, их, шахматы, не сам выбрал,
потому что не работал полностью самостоятельно — для
осуществления, оправдания, обоснования и полнейшего
использования своего выбора.
Да, это был правильный, точный, если хотите, мудрый выбор.
Но — не самый самостоятельный. За него выбирали, за него
решали. Его приставили (чуть было не написал — прислонили) к
шахматам. Вдвинули в шахматы, в каком-то смысле обязали быть
шахматистом, надеясь, что некоторое время спустя он станет
очень хорошим, отличным шахматистом.
Он стал, по всеобщему или почти всеобщему признанию,
гениальным. Он == единственный из ныне живущих гроссмейстеров,
кто не знал даже относительных неудач на своем пути к трону.
Разве что первый матч с Анатолием Карповым, который он не
выиграл; но ведь и не проиграл, потому что победивший его --
ну, на промежуточном, так скажем, финише, со счетом 5:3, --
чемпион мира не был "объявлен победителем". В какой-то мере
именно тогда, в феврале 1985-го, его имя стало приобретать
героический ореол — еще бы! "долгоиграющий проигрыватель" не
стал ни победителем, ни — тем более! — проигравшим. Он
сохранил право на... своего рода матч-реванш, уже лимитный.
Который А.Карпов, ну просто — кровь из носу, — как бы
(так получилось!) был обязан выиграть...
Казалось бы — почему?.. Зачем непременно побеждать?!
Достаточно ничьей — для сохранения звания. Да и так ли уж надо
непременно доказывать, показывать цифровое превосходство над
молодым, все еще, год спустя, рекордсменом, все еще самым
молодым претендентом в истории борьбы за мировое шахматное
первенство среди мужчин (с 1866 года): он в 1984-м выступал,
оказывается, с большим возрастным запасом...
Но Карпов был уже на взводе. Он завелся. Он бросился в
атаку, почти как Гарри ровно год назад; играл нередко на
выигрыш — независимо от складывавшейся на доске ситуации, от
позиции. И это было самое опасное, ненужное и неестественное
для него.
Анатолий Евгеньевич может успешно творить, ткать свои
неподражаемые и часто совершенно невидимые фигурные узоры,
создавать позиции редкостного, чудесного взаимодействия между
своими фигурами (М.Ботвинник это назвал — неточно ==
доминацией) только в состоянии покоя. Только будучи свободным,
— прежде всего от узко-спортивных соображений, будучи к ним
равнодушен, будучи благо-душен, он может плести прочнейшие
кружева удивительного взаимодействия. Партнеры, стремящиеся
этот, казалось бы, хрупкий, узор нарушить, разорвать, чаще
всего сами подставляются, раскрываются. И тогда армия Карпова,
связи внутри которой дополнительно налаживаются и крепнут,
сливается, заползает в эту, поневоле возникшую, щель. Отсечь,
откусить "щупальце" — а иногда, повторяю, вся ар-мада, вся
ар-мия входит в прорыв — невозможно. Остается только ждать
конца, неизбежного, неотвратимого... Не кровавой казни, как в
партиях, многих, Каспарова, но, не лишенного как бы
гигиеничности, удушения. Многие, увы, даже не подозревают, как
конкретизируется стиль Карпова, в чем он — наибольший,
уникальнейший, мастер. Некоторым коллегам кажется, что он --
лишь первое приближение к истине — умеет (в основном в
спокойных, так называемых простых позициях) неплохо, удачно
ставить свои фигуры, правильно ставить, что он играет в
хорошие, прочные позиционные шахматы. На деле же это --
шахматы, скажем так, прочнейше узорчатые, гибко-узорные. Это --
манящая и заманивающая красота, несколько — с виду, только с
виду! — возбуждающе-хрупкая. Простоватому атакеру (а
большинство, пусть не подавляющее, обычных шахматистов, в том
числе и гроссмейстеров, принадлежит, увы, именно к этому типу),
играющему иногда очень и очень сильно, но по принципу "он --
туда, а я — сюда, он — так, а я — вот так" и в конечном
счете: "он мне — по морде, а я ему — по рылу, он мне — по
сопатке, а я — чем хуже, око за око, зуб за зуб, мы на удар
отвечаем контрударом, а то и
— двойным ударом" и т.п., и т.п., — атакеру и сдатчику (не от словосочетания
"сдавать партию", но "давать сдачи": помните песенку из боксерского фильма
послевоенных лет: "При каждой неудаче давать умейте сдачи — иначе вам удачи не
видать"?) кажется, что он, ну просто обязан нарушить, разрушить эту подспудную,
но оттого особо вандализирующе действующую, красоту; это — сродни желанию
непременно достать беззащитный цветок (находящийся, однако, на расстоянии
подальше, побольше протянутой руки), понюхать (нюхнуть его) и ... отбросить за
ненадобностью дальнейшей. И вот они тянутся, растягиваются, карабкаются к нему,
скользят, падают, ползут по-пластунски, представляя собой отличную мишень...
Карпов действительно дает сдачи, обволакивая, обнимая
обидчика, и — держит его до тех пор, пока тот не задохнется.
Он наступает на него, используя "щели", как стена, от которой
не укрыться, никак не обойти ей, не перепрыгнуть, не уйти; это
— непреодолимая стена, по слову гроссмейстера Игоря Зайцева,
бывшего многолетнего первого, вернее — главного, тренера
А.Карпова.
Именно поэтому Фишер так подошел к своей подготовке (к
Евгеньевич не догадался, что во многом "эгоистические" условия
Фишера, предложенные — к сожалению, в слишком ультимативной
(по сути дела) форме — ФИДЕ, готовились специально "под него",
под Карпова, с учетом его уникальнейшего, ни на кого, ни на что
даже не похожего стиля. Карпов стал эталон-партнером и... не
заметил этого.
Да, Р.Фишеру ничего не оставалось, как надеяться, что он
постепенно, даст Бог, привыкнет, приспособится к такому ведению
партии на большой, вольготной, неограниченной дистанции, на
протяжении многих и многих ничьих и... дождется некоторой
добровольной эволюции этого, с виду совершенно непреодолимого,
стиля. Но вся закавыка (или одна из главных закавык)
заключалась в том, что "разложение" столь удивительного стиля
возможно было — если рассуждать логически, все глубже
анализируя натуру А.Карпова — лишь на стадии, как ни
парадоксально это звучит, ленивого ожидания; а ждать деловой
Карпов мог только того, что почти (в сущности, практически уже
почти) сделанное дело будет доделано... как-то само собой:
"э-эх! зеленая сама пойдет... подернем — да у-ухнем!" --
поется в песне о нашей знаменитой дубине. К тому же добивать
(собственно) противника Карпов не привык и не умеет. Да и бить,
наступать, идти вперед в общепринятом смысле, как ни странно,
это — тоже не его жанр. Надвигающаяся стена это — не атака,
это — ответная мера, она, стена, движется на лежащего, то есть
споткнувшегося, растянувшегося противника.
Вторая опасная для Карпова ситуация — это когда он сам
начинает играть, активничать, не просто мутить воду, но бить
сплеча. Тут его удары получаются какими-то почти усредненными,
как бы задумчивыми, не столько раз-машистыми, сколько вот
именно раз-думчивыми. Он пробует двигаться вперед, но делая это
без конкретных поводов (щелей нет), не в виде заползания, а в
виде ведения атакующих колонн, придерживает кое-что про запас,
держит, например (неизвестно зачем), конницу в... резерве; где
она, часть ее по крайней мере, вполне заслуженно и погибает.
Классически показательна в этом смысле знаменитая последняя,
самая последняя, 24-я, партия матча 1985-го года, которую
А.Карпову надо было непременно выиграть и которую он,
разумеется, играл как-то двойственно, которую с треском
проиграл.
Ряд других невыигранных партий Анатолия Евгеньевича, из
тех, где он имел совершенно решающий перевес, тоже
характеризуется желанием, часто подспудным, бессознательным (но
фигуры, положения на доске выявляют их!) что-то попридержать,
причем — в определенном порядке, играть с запасом. В то время
как его антагонист, Г.Каспаров, как раз знаменит своим умением
вбрасывать в зону наиболее острого конфликта все наличные
резервы (в идеале), не считаясь зачастую с потерями, вообще не
считаясь ни с чем — в смысле не утруждая иной раз себя даже
элементарным расчетом. Он подводит, кратчайшим, не обязательно
самым красивым, путем то, что оказывается под рукой, идет на
прорыв (в то время как Карпов — на "заползание" в не им
открытую, но открывшуюся, щель), идет на рубку, рвется в
рукопашную. Или — играет вызывающе, подставляя свои фигуры, не
убирая их из-под боя, отдавая — за нарушение (разрушение)
боевых порядков противника. С которым оставшиеся силы
расправляются нередко как бы вполне "мясницким" способом.
Удачное словечко А.С.Суэтина...
Атаки и контратаки ведутся с применением ложных замахов,
финтов. И, главное, == совсем необычных как бы (!) полуфинтов,
полуложных угроз (ведь, как сказал знаменитый писатель Леонид
Леонов, наилучшие сорта лжи приготовляются из полуправды),
запугивающих, но не осуществляющихся (и на деле неосуществимых)
или на деле безобидными оказавшимися (бы) маневров. Он --
мастер создания мнимых ослаблений своей позиции,
компенсированных (а вот чем и как — над этим он приглашает
партнеров подумать; и нередко плоды их раздумий оказываются...
короче, раздумья эти оказываются не полностью плодо-творными!)
уступок. Наиболее опасная его особенность — умение необычайно
и внезапно динаминизировать свои фигуры, придавать им диковатую
даже вроде бы энергию, заряжать этой энергией, заставлять
"прожигать" вражеские порядки — и при этом далеко не все из
них, фигур, а не порядков, "сгорают"...
Считаю, к такому партнеру готовиться проще.
Хотя такой противник для солидно-позиционно играющего
мастера, пожалуй, все-таки опаснее, нежели Карпов. Фишер и
понимает, что справиться с Каспаровым, чей трудноопределимый
(тоже), трудноформулируемый стиль стоит на фундаменте
современной, даже современнейшей и весьма разнообразной — вот
что наиболее труднопреодолимо! — культуры — непросто.
Ему, "отстающему" как раз в общекультурном смысле,
остается, не теряя ни часа, наверстывать и... попросту ждать...
некоего опять-таки "разложения" каспаровского стиля — как
следствия наделанных, довольно многочисленных и даже грубых,
жизненных, житейских ошибок.
Позиция чисто сальерианская. Сальериевская.
Скажут, что это — не совсем этично:
ожидать, пока молодой (все еще!), до сих пор, как
известно, мягко выражаясь, не вполне определившийся в
собственном (собственно) семейном смысле человек дополнительно
— и может быть, неоднократно "наломает дров", пройдет еще
через несколько браков, разводов, через незаконных, полу-- и
четвертьзаконных детей, разменяет (оставит) несколько квартир.
дач, вилл, особняков, помечется по миру в поисках (разумеется,
успешных — еще бы, с такими деньгами!..) уютных мест и
местечек для тренировок (типа Загульбы, местности под Баку, где
проходили идеальные его подготовительные дни). Он еще сменит не
один, не два и не три раза, состав своей команды — шахматной
и... домашней (исключая, конечно, свою маму). Вокруг него
всегда было, есть и будет, "масса людей". Ему всегда
невероятно, фантастически, ужасающе некогда. Он живет в вихре
забот, хлопот, дел и, увы, делишек, он до сих пор НЕ ЗНАЕТ, КЕМ
СТАТЬ. "Кем быть?" == маяковско-гамлетовский вопрос, да, пока
еще не решен и будет решаться, дай Бог здоровья, в чем-то,
где-то по большому или не особо крупному счету — лишь бы
решался, лишь бы "шел процесс" — еще многие, многие годы...
Он становится все менее доступным для сколько-то глубоких
размышлений о шахматах, об их сути, в том числе и "чисто"
философской, об истинных, а то и мнимых, ложных, кажущихся
взаимоотношениях с другими науками, искусствами, да и видами
спорта. Об их положении в системе координат, набранных иными
жанрами, скажем, человеческой цивилизации.
Конечно, иногда он отключается, но все чаще — лишь
пытается отключиться, для не столько активного, сколько, увы,
увы, пассивного отдыха. "Покоя сердце — не говоря уж о нервной
системе, порядочно измотанной, превратившейся отчасти в некое
обещающее подобие... ветошки, да, да, уже, в таком возрасте,
одно единоборство с другим гением, Анатолием Карповым, сколько
отняло сил, душевных, физических, сколько унесло — загодя, в
перспективе! — душевного покоя, да, его, оно, сердце, просит".
Допросится ли?..
...Пока они выясняли взаимоотношения в пяти, конечно,
поучительных, но, деликатно выражаясь, изматывающих матчах,
Фишер оставался "над схваткой", наращивая и тщательнейше,
современно (надеюсь) совершенствовал свой, игровой в том числе,
инструментарий.
Нашла коса на камень?
Да, так исторически сложилось. Сошлись два выдающихся и в
чем-то одиноких (им только и остается по-настоящему
тренироваться, что друг с другом, остальные, в том числе и
новая, и новейшая шахматная поросль все-таки... ну, не вполне
тот уровень; как спарринг-партнеры они не слишком, не
однозначно полноценны...) чемпиона. Один — по одной (теперь)
версии, второй — по другой.
Подготовительная работа "по Карпову", как мы с вами, тоже
надеюсь, уважаемые читатели, понимаем, проделана уже довольно
давно.
Основная и по, скажем так, нормальному, главному,
центральному, генеральному Анатолию. Но ведь в последние годы,
едва ли не уже десятилетия (время идет жутчайше быстро! а в
шахматах тем более, вот почему так важно, капитально важно,
иметь его все, совершенно целиком, в своих собственных руках,
и, Боже мой, сколько жертв, в общепринятом смысле ужасных даже,
приходится ради этого приносить — как нечто само собой
разумеющееся, иначе уйдет оно, будет растаскано "родными и
близкими" (А.О.Ключарев, мой соавтор по повести с таким вот,
предложенным им названием, повести о графомане, которому,
оказывается, так мешали окружающие, Ближние), будет
"раздраено", размельчено, уплывет)... Но ведь в последние годы
он, Карпов, не без влияния побоищ, с Каспаровым учиненных, стал
несколько другим. Требуется корректировка, и какая! Тем более,
что, если здраво посмотреть на дальнейшие возможности эволюции
Карпова — а они все еще и все-таки сохраняются — еще
неизвестно, каким придет Анатолий Евгеньевич к искомому матчу,
в некоем не-обозримом, быть может, будущем, — с Робертом
Джеймсом Фишером.
Тут намечаются два варианта.
Первый, естественно, наиболее опасный для нынешнего короля
(считающего и, чего там, не без оснований (!), себя до сих пор
законным — раз он не побежден в матче на мировое первенство --
монархом).
Первый. Карпов — старый, точнее юный, на немедленную
коронацию не претендующий партнер ("это не мой цикл", сказал он
про самый первый свой претендентский цикл, оказавшийся
украшенным такими жемчужинами, как победы над Полугаевским и,
особенно, над Спасским). Он играл тогда по-настоящему спокойно,
безмятежно, он "художничал" как хотел и выдавал "шедевры", увы,
во многом оставшиеся "неведомыми", не вполне
...Закладка в соц.сетях
