Жанр: Документальная
Часы Фишера
...ного
профессионала. И это, в основном благодаря огромнейшему
дарованию, позволило, правда, не с первой попытки, взойти на
шахматный Олимп. При встрече (сколько-то длительном
взаимодействии) со 100%-м профессионалом (в котором проглядывал
уже и супер-профессионализм) Борис Васильевич был обречен.
Страшновато подумать, как сложился бы рейкъявикский матч, будь
он безлимитным: по собственному признанию Спасского, он к
последней (проигранной им, 7-й проигранной) партии "сломался".
Удивительно, как этого не произошло раньше!
В сущности, матч-72 уже не имел особого смысла: Фишер
доказал, правда, не в персональном сопоставлении с самим
чемпионом, что он играет сильнее всех, а главное — что как-то
старались все-таки не замечать — подготовлен не то что лучше,
но как бы иначе, чем остальные претенденты, куда более
основательно, куда более прочно.
И на острие этой подготовки находилось то, что находится и
сейчас, так сказать, в авангарде упований Фишера: партнеры не
так, как он относящиеся к шахматам, не могут не ошибаться --
грубее и чаще, чем он, пожалуй, — нелепее... Второй матч со
Спасским подтвердил то, что в подтверждении, ни теоретически,
ни практически, считаю, уже не нуждалось.
Таким образом, Фишер вольно или невольно обеднил,
совершенно сознательно, свою игру, пошел на сужение диапазона
приемов выигрывания, если так можно выразиться.
Это (такое) сужение позволило и позволяет ему все более
блестяще, отточенно совершенствовать свою позицию, внутреннюю,
особым образом организовывать и поддерживать мир ожиданий
(ошибки партнера).
В подавляющем большинстве случаев Фишер "хладнокровнее"
относится к результату (возможному) партии. Ему не надо ее
обязательно выигрывать (или сыграть вничью). Важно достойно
провести и завершить исследовательский процесс == совместно с
партнером, собеседником, участником равноправной дискуссии. Он
более "наблюдателен", он в большей мере способен смотреть на
все происходящее натренированным, "объективирующим" взором.
И он — ограничивает как бы свои возможности, свою
структуру ожиданий. Овладев полностью (редкий случай в
шахматах, если не единственный) техникой позиционной игры (на
самом деле, понятно, овладение непрестанно попросту
пополняется, совершенствуется, растет), он подмечает неточности
ожидаемые: ему ведь кое-что известно об образе жизни того или
иного противника (пардон, партнера), о его "отклонениях" от
профессионализма, от беззаветного служения шахматам, то есть ==
такого, какого они только (!) и требуют. Шероховатости,
промахи, ошибки, просмотры и т.п. — они, так сказать, на
кончике пера фишеровского соавтора. Они не могут не следовать
друг за другом — хотя бы потому, что безупречность отношения
Фишера к Игре, как правило, — да практически уже всегда --
выше, нежели у его визави. И, следовательно, надо тщательно,
неотступно сосредотачиваться (сосредоточиваться тоже) на, грубо
говоря, подлавливании, на "оформлении" победы — благодаря
подмечанию (подмечиванию) отклонений от классических,
позиционных, более чем испытанных, истинных и, пожалуй,
единственных — для Фишера по крайней мере — линий.
Рейкъявик-72 принес ужасающие результаты.
Югославия-92, может быть, чуть менее рельефные.
Открываю Гоголя, собрание сочинений, повести, том 3-й,
Москва, "Художественная литература", 1959. "Шинель", стр.131:
"Один директор, будучи добрый человек и желая вознаградить его
за долгую (разрядка везде моя — Л.Б.)службу, приказал дать му
что-нибудь поважнее, чем обыкновенное переписыванье; именно из
готового уже дела велено было ему сделать какое-то отношение в
присутственное место; дело состояло только в том, чтобы
переменить заглавный титул да переменить кое-какие глаголы из
первого лица в третье. Это задало ему такую работу, что он
вспотел совершенно, тер лоб и наконец сказал: "Нет, лучше дайте
я перепишу что-нибудь". С тех пор оставили его навсегда
переписывать. Вне этого переписыванья, казалось, для него
ничего не существовало".
Мудрый гоголевский герой, казалось бы, вогнал себя в самую
тупую, примитивную часть работы, превратил(ся) в автомат. Но
представим себе некий конкурс, соревнование переписчиков. Там
будут сравниваться не только почерки (по красоте
— субъективные судейские оценки — эстетичности, разборчивости), но и
приниматься во внимание количество ошибок: жюри должно включать в себя
специалистов в области грамматики, правильности русского языка. И вот их
оценки, во всяком случае подсчеты описок, ошибок, помарок, совершенных при
переписывании совершенно одинаковых или сопоставимых, сходных по сложности
текстов — это уже в какой-то, а может быть и в почти полной, мере объективный
показатель.
Если тот же (такой же, такого же типа... ну, тут пожалуй,
уж и сам тип будет другой, сделается несколько иным!) конкурс
устроить с директорскими привнесениями, заставить участников
переписывать бумаги с изменениями ("переменять" титулы и
глаголы — далеко не верх чиновничьей сложности!), то всем
видимые доказательные, наглядные критерии спрячутся,
замутнятся, размоются. А в "случае Башмачкина" все яснее и
проще — кто сколько раз ошибся, написал не ту букву, пропустил
букву или две, вынужден был исправить написанное и т.п.
Вот на таком, тупо-копировочном, то есть
собственно-переписочном конкурсе у Акакия Башмачкина,
согласитесь, были бы (возникли бы) совсем неплохие шансы
попасть в число лауреатов; кстати, и почерк у него был
отработан неплохо.
Если бы будущие и настоящие (что, видимо, одно и то же)
партнеры Фишера чуть пристальнее вгляделись в его вполне
органичную (для него), ограничивающую (это
— само собой разумеющееся, общепринятое мнение) манеру, возможно, им стало
бы... страшновато. Потому что она, манера эта, установка эта, слишком уж
отточенная, слишком по большому счету упрощенно-констатирующая,
уплощенно-сфокусированная и... труднопреодолимая. И, следовательно, вероятно
(весьма вероятно) не так-то просто аннулируемая... возрастом.
Да, Фишер сознательно, строго отказывается от собственных,
сколько-то оригинальных замыслов (которые ведь приходится --
куда ж ты денешься! == изобретать, открывать, формулировать за
доской, под тиканье часов; которыми можно увлечься — еще бы,
родные ведь детища! — к которым вполне можно (и это как бы
извинительно — до того естественно) быть (стать)
необъективным). А тут еще особенности шахмат как игры, которая
в любой момент может — и от этого тоже никак не избавиться,
никуда не деться! — а иногда как бы и обязана стать...
азартной. Тем более, что это, как-никак, интеллектуальное
соревнование, острейшее соперничество, так сказать, двух умов,
двух нервных систем, со строжайшим соблюдением довольно
изощренных правил.
Сейчас Фишер, не участвующий в соревнованиях, как
говорится, текущего репертуара, "навис" над мировыми шахматами
— со своей подстерегающей, наказующей, поистине инспекционной,
хотя и упрощающей его подход (к шахматам) манерой.
И избрана (выбрана) она, повторяю, не потому, что является
наиболее жесткой, но
— наиболее сподручной, наиболее, если хотите, рациональной.
Чтобы ее как-то... ну, купировать, ограничить — хотя как
именно это сделать, трудно, очень трудно сказать (определить)
— даже наметочно, приблизительно, — и самому Каспарову
пришлось бы... совершать как раз не лишенные сложности
внутренние маневры. Да и неизвестно еще, в какой мере он лично,
Гарри Кимович, открыл и осознал, обдумал, промоделировал для
себя это, столь "простенькое", оружие Роберта Фишера.
А вот если он разберется как следует со всеми (или хотя бы
основными) трудностями нейтрализации, не откажется ли он --
заранее — от мыслей о каких бы то ни было контактах с
Р.Фишером за доской?
Скажем, совсем упрощая: беда в том, что бороться с Фишером
на данном поприще, бороться его же, как принято в подобных
случаях выражаться, оружием, означает не больше не меньше, как
повторить сам путь Р.Фишера в шахматах (и — к шахматам),
"скопировать" его повседневное отношение к ним, его рабочую
манеру, его стиль и само содержание подготовки.
Но кто на это способен?
Кто способен так перестраиваться, да к тому же практически
уже не вполне в первой половине творческой жизни? Именно --
творческой, а не только (и не столько) спортивной.
Конечно, чувствуется в таком, с одной стороны
холодновато-объективном (объективирующем, повторяю) подходе и
некоторая остервенелость, не побоюсь этого слова,
особо-пристрастная жесткость.
Фишера слишком много и долго обижали коллеги. И в
личностном (личном) плане, невольно, а изредка и "вольно", и в
творческо-спортивном. Натерпелся и решил... быть "с ними"
построже: это так понятно. Натерпелся — и, следовательно, как
бы (словно бы, вроде бы) имеет право...
А связать ему руки, запретить-ограничить... как? с какой
стороны? и будет ли это удаваться — в огромной горячке борьбы?
Что такое процесс писания для обычного, рядового
чиновничьего люда (по тому же Гоголю). Да ни больше ни меньше,
чем "скрыпенье перьями": "когда все уже отдохнуло после
департаментского скрыпенья перьями, беготни (!) своих и чужих
необходимых занятий и всего того, что задает себе добровольно,
больше даже (!), чем нужно, неугомонный человек, — когда
чиновники спешат предать наслаждению оставшееся время... когда
все (!) стремится развлечься, — Акакий Акакиевич не предавался
никакому развлечению. Никто не мог сказать, чтобы когда-нибудь
видел его на каком-нибудь вечере. Написавшись всласть, он
ложился спать, улыбаясь заранее при мысли о завтрашнем дне:
что-то бог пошлет переписывать завтра? Так протекала мирная
жизнь человека, который с четырьмястами жалованья умел быть
довольным своим жребием, и дотекла бы, может быть, до глубокой
старости, если бы не было разных бедствий, рассыпанных на
жизненной дороге" (цит. соч., стр.133).
Башмачкин погиб потому, что у него украли (грабанули, с
плеч сняли) шинель?
Ни в коем случае. Гоголь совершенно определенно
подчеркивает это — моментами
неопровержимо-обстоятельственными, физиологически-бытовыми.
Раздетый Акакий Акакиевич благополучно дошел до дому,
травмированный грабителями, замерзающий во время вьюги он не
заболел. Почему? Да потому, что не произошло главной катастрофы
— отклонения от обычных, неизменных, незаменимых
непременнейших занятий. Не было отрыва от дела, еще не было.
Хотя он уже начинался — на радостях, после того, как шинель
была справлена: "Пообедал он весело и после обеда УЖ НИЧЕГО НЕ
ПИСАЛ, никаких (!) бумаг, а так немножко ПОСИБАРИТСТВОВАЛ на
постели, пока не потемнело" (стр.144).
Отрыв произошел даже не после грабежа, а когда Башмачкин
решил (аккурат как явный непрофессионал, то есть потерявший
реальное представление о своем положении дел — действительном
положении) заняться абсолютно нереальным делом == вернуть
шинель. Забыв о поговорке — "Что с возу упало, то пропало".
Ему бы снова взяться за перо, не выпускать перо из рук:
худо-бедно капот (старая шинель) остался. Сразу он никак не мог
осознать сохранившихся преимуществ своего так замечательно
найденного, от-работанного и заработанного, положения.
Постепенно все как-нибудь обошлось бы... А грабеж — что ж, это
дорогой, суровейший, но и полезнейший, может быть,
окончательный, урок. Ведь страшно сказать, еще страшнее
подумать: Башмачкин погнался аж за двумя зайцами. Он развернул
целую эпопею, пустился (!) в сооружение чудо-шинели, шинели
высокого, высшего качества, наивысшего уровня из — всех
достижимых. Если бы на месте Петровича оказался какой-то
совершенно безамбициозный портной, сшивший некое подобие
шинели, некую прозодежду, потеря была бы многократно менее
ощутимой, и Акакий Акакиевич, пожалуй, пережил бы ее не столь
болезненно, не столь... грандиозно. Это же надо — решиться
пойти к самому ЗНАЧИТЕЛЬНОМУ ЛИЦУ. Из этого получилось только
то, что и могло получиться. Башмачкин был разруган — и
поделом, не занимайся не своим делом!! — да так, что "он не
слышал ни рук, ни ног. В жизнь свою он не был еще так сильно
распечен генералом, да еще и чужим (казалось бы, на чужого-то
как раз и можно среагировать спокойнее; свой-то не распекает, и
наверное, Бог даст, не распечет, потому как не за что — Л.Б.).
Он шел по вьюге, свистевшей в улицах, разинув рот (!!),
сбиваясь с тротуаров... Вмиг надуло ему в горло жабу, и
добрался он домой, не в силах будучи сказать ни одного слова;
весь распух и слег в постель" (стр.133)
Профессионал погиб потому, что перестал быть таковым.
Частная жизнь достала-таки человека, в растерянности
послушавшегося чужих советов, начавшего хлопотать, вместо того,
чтобы продолжать переписыванье, в котором только и было
обычное, вседневное спасение Башмачкина.
Партнеры Фишера тоже хватаются за химеры своих замыслов,
забывая о более "простых" вещах, начиная хотя бы с непрерывно
идущих, тикающих часов. Еще раз повторю: механизм, придуманный
и запатентованный Фишером, им мало поможет, он смягчит,
конечно, остроту цейтнотов, лишь явную спешку, но не
внутреннюю, он способен ликвидировать; так что часы изобретены
Робертом Фишером скорее всего и более всего для себя, чтобы
создать себе самому дополнительный антицейтнотный комфорт
(хотя, казалось бы, уж кому-кому, а ему-то цейтноты не угрожают
и не угрожали никогда, скорее напротив...) Но на то он и
профессионал, чтобы к старости (!) обеспечивать себе особо
благоприятные, "щадящие" условия для работы — она к тому же
ведь умственная, особо тонкая, капризная,
быстроразлаживающаяся.
Труд, оказывается, как показывает "пример Гоголя"
("Шинель", из которой, как известно, все мы вышли), должен быть
не только внутренне, но и внешне непрестанным. Никак, ну, никак
нельзя от него отрываться, отставать, тем более в
неблагоприятных (казалось бы; на деле же у Башмачкина... всего
лишь особо поучительных, так рискнем сказать) обстоятельствах.
"...приучился голодать по вечерам; но зато он питался
духовно, нося в мыслях своих вечную идею будущей шинели"
(стр.141). Читаешь, в десятый или двадцатый или тридцатый раз
перечитываешь классика и все никак не можешь поверить... И это
— о ком же? об Акакии Акакиевиче? Неужто эта лексика --
"духовно", "вечная идея" — имеет к нему какое-то отношение?!
Куда же он занесся?! Но ведь Гоголь, помимо прочего, одергиваю
я себя, готовит визит к значительному лицу, визит своего героя,
решившегося... надерзить (вот это уж полная фантастика):
" — Но, ваше превосходительство, — сказал Акакий
Акакиевич, стараясь собрать всю небольшую горсть присутствия
духа, какая только в нем была (ему бы собирать эту горсть для
достойного (!) возвращения к работе, — Л.Б.), и чувствуя в то
же время, что он вспотел УЖАСНЫМ ОБРАЗОМ (еще бы! ведь эта
ужасающая испарина наверняка готовит почву для жабы, для
убийственной, смертельной простуды! == Л.Б.), — я ваше
превосходительство осмелился утрудит потому, что секретари
того... ненадежный народ..." (стр.153).
Вот оно, закономерное начало гибели: вместо того, чтобы
самому работать безупречно, работать и дальше, несмотря ни на
что, несмотря на потерю такой, как выяснилось... не строго
обязательной, хотя внешне и привлекательной штуки, как шинель
(урок преподнесен чувствительный, дорогостоящий, но зато какой
полезный, надо было только распознать его, использовать и еще
мысленно поблагодарить неизвестных, дидактически безупречно
поведших себя грабителей, поблагодарить, а не... гоняться за
ними, да еще не без помощи... кого бы вы думали — самого
значительного лица), — вместо того, чтобы с радостью взяться
снова за перо, Акакий Башмачкин, отравленный не своим,
совершенно НЕ РЕАЛЬНЫМ, недоступным для него тезисом ("В самом
деле две выгоды: одно то, что тепло, а другое, что хорошо"
(стр.143)), слетел, как нынче выражаются, с резьбы, кинулся
(подался), ну в совершеннейше не ту степь.
Партнеры Фишера оказываются — по сравнению с ним — не
вполне достаточными профессионалами, людьми не способными так,
как он, изучать шахматы, думать — и переобдумывать — их
основы, фундаментальные особенности столь сложной, столь
"синтетической" и крайне, по своей природе, коварной игры.
Спасский хотел (намеревался) в Рейкъявике и победить,
даже, как я знаю, где-то "в районе 17 — 18-й партии", Фишера,
и получить крупнейший в истории шахматных соревнований гонорар.
Приобрести "две выгоды" — сделать так, чтобы было и "хорошо"
(почет, слава, уважение болельщиков, почитателей) и "тепло"
(поправка материального положения). НО ВЕДЬ ТАК НЕ БЫВАЕТ. Не
бывает просто потому, что не может быть. Потому что в таком
(тем более) деле, такого не может быть никогда.
Говорят, Сальери неправ потому, что не устраивают его
внешние признаки "лентяйства" Моцарта ("гуляки праздного"): тот
все время не сидит, не корпит за инструментом, не пишет ноты в
своей "келье", которой у Вольфганга-Амадея к тому же и нет...
Но Моцарт, дескать, все равно (и все-таки) работает 24 часа в
сутки, его развеивания (пирушки с друзьями, болтовня,
романчики, флирт и т.п.)
— находчиво и удачно применяемые отвлечения, необходимый отдых, создание
условий для плодотворной работы творческого подсознания. И, возможно, на деле,
это действительно так. Но Моцарт, даже не гений, подымай выше — Сальери
называет его Богом музыки ("Ты, Моцарт, Бог и сам того не знаешь. Я знаю, я") ==
все-таки подает не лучший пример тем, кто идет ему на смену ("Что пользы, если
Моцарт будет жив. И новой высоты еще достигнет. Подымет ли он тем искусство?
Нет, оно падет опять, как он исчезнет. НАСЛЕДНИКА НАМ НЕ ОСТАВИТ ОН"). Так что
и внешнее поведение классика какое-то значение имеет, может иметь. Может
сыграть роль — даже чисто внешнее, индивидуальное.
Важен результат? Конечно. Но все-таки не только; не один
результат.
Хотя в шахматах, шахматном спорте, Фишер вынужден (!) идти
от результата, строить (готовить) свои выступления "наверняка
или почти наверняка", быть нацеленным на успех, на победу, на
цифровое, неопровержимейшее превосходство.
И учитывать по возможности — раз он профессионал --
решительно все мыслимые, предвидимые, в том числе и
предполагаемые, факторы, способствующие несомненному успеху или
сопровождающие успех, сопутствующие ему.
В известном смысле он довольно рано впал как бы в
шахматное старчество, в рассудительность не по времени и как бы
не по чину (до завоевания высшего титула).
Алехин перед матчем 1927 года, как известно, заметил: не
представляю, как это я могу выиграть у Капабланки 6 партий,
впрочем, еще труднее мне представить, каким образом я мог бы
проиграть ему 6 партий. И это говорил человек, не выигравший
еще у своего исторического противника ни одной встречи!
Он же в конце 30-х годов сказал, что чемпионом мира, новым
чемпионом, может стать лишь человек, имеющий повышенное чувство
опасности.
Башмачкин, получивший, в каком-то смысле и не вполне
заслужено, а точнее == все-таки не по чину, не по положению,
свою великолепную, по максимуму сделанную, сшитую, сооруженную
шинель (все, кроме воротника — кошка, которую издали вполне
можно было принять за куницу, вот грабители и приняли, — было
самого лучшего качества, в пределах, конечно же, доступных
средств), потерял бдительность. Совершенно. Он дерзнул даже
пойти "на вечер", он, отродясь этого не делавший. Он попал, как
Германн из "пиковой дамы", в полностью непривычные условия.
Башмачкину не пришлось делать ничего особенного,
специфического, надо было только идти домой, он и пошел и --
более чем закономерно! — нарвался на грабителей. Ситуация
Германна была сложнее, ему предстояло особое, непривычное (!)
действие; впрочем, казалось бы, доступное и ребенку --
надо было вытянуть карту, посмотреть, та ли это карта, какая
нужна (туз), положить на стол — изображением вниз — и
спокойно (выигрыш обеспечен) ждать действий банкомета. Но он и
этого не сумел сделать. Почему же он обдернулся? Да непривычно
все это, не его жанр, не получилось и не могло получиться --
хотя бы потому, потому еще дополнительно, что получалось два
предшествующих, тоже "решающих" раза (впрочем, можно и без
кавычек, первые разы были, скажем так, заманивающими — со
стороны Чекалинского? Так получается?). От Германна, казалось
бы, требовался один-единственный пустяк: надо был проверить,
какая карта вынута из колоды и положена на нужное место, именно
та ли карта. Он этого не сделал. Почему? Да всего-навсего
потому, что не привык этого делать.
---------------------------------------------------------------------------
To be continued
Первая публикация книги на этом обрывалась. Сейчас же приведен
полный текст. (прим. публикатора)
Continued
---------------------------------------------------------------------------
Не был (не оказался) на это нацелен. Не имел, даже в
зародыше, такого навыка. Не владел — неудобно произносить это
"высокое", специальное слово, но приходится — техникой
откладывания, выбора извлечения из колоды нужной карты. Хотя,
казалось бы, ну какая тут может быть еще техника?!
Элементарщина — взял ту карту, что нужно, глянул мельком
(можно и мельком, но лучше пристально, очень внимательно, с
задержкой, с фиксацией, с проверкой, так скажем, своего
взгляда, с полнейшим осознанием того, какая, именно, та
ли, карта вынута, та ли положена; ведь речь идет о таких
деньгах, о таком состоянии. Тем более — в третий, более чем
решающий игровой день; он же — положил и все.
Но, сделав одну ошибку, герой Пушкина, как и герой Гоголя,
сделал вторую, решающую уже на все сто процентов, смертельную.
Башмачкин быстро отправился на тот свет, потому что стал
хлопотать о "несбыточном", занялся вдруг делом наоборотным, то
есть совершенно не своим, диаметрально противоположным делом, к
тому же бессмысленным, не обещавшим решительно никакого
результата. Оно и дало результат — соответствующий,
смертельный. Если бы он остановился — хоть после распекания
(криков) значительного лица! Еще не поздно было сказать себе:
Акакий, спокойно, а что, собственно, произошло? Да ничего
такого уж особенного: я жив, здоров, мне явно — и даже
редкостно — повезло: с меня сняли шинель, пусть новую, великим
трудом (Петровича) и жертвами (моими, личными) доставшуюся. Но,
может быть, это Всевышний решил так меня поучительно наставить,
подсказать мне — уже окончательно, чтобы до конца дней в нем я
не сомневался ни секунды, — мой путь, мою участь, мое дело,
мое все. Этот наорал на меня. Но он — не мой генерал. Можно
попросить прощения, можно как-то, по мере моих сил и разумения,
замять этот эпизод, сгладить, спустить на тормозах, можно
просто спокойно, главное что спокойно, не отклоняясь в эмоции,
уйти; и == скорее к перу, к бумаге, скорее домой или в
департамент и — писать, писать, писать (в смысле переписывать,
как герой последнего романа великого Флобера). Главное и
единственное — к счастью, к великому счастью: нет ноющей или
ругающейся жены, нет плачущих голодных-холодных детей, нет
других проблем! Да ведь я свободный в сущности человек, а не
свободен я от своего, родного, кровнейшего, наинужнейшего дела,
от своей профессии, которая есть и смысл, и содержание моей
единственной, мне, оказывается, принадлежащей, жизни. Так буду
продолжать со всем тщанием-прилежанием, как раньше, когда все у
меня было стабильно. А эта новая шинель меня свела с
правильного, прежнего, совсем скромного, но вполне
осуществимого пути, увела от прежнего образа жизни и вот теперь
угрожает самой жизни; один раз угрожала — не получилось, так
не допущу ни в коем случае, чтобы у нее, злодейки (!)
получилось сейчас.
Отвлеченно рассуждая, какое действие разумное мог
предпринять Башмачкин, выслушав генеральские крики? Он мог
обратиться к челяди значительного лица — с просьбой дать ему
(может быть подарить, может быть на время, с возвратом, взаймы)
какую-то утепляющую, утеплительную одежонку. Ну, хоть шарф,
чтобы в шею не надуло. А перед выходом на улицу он должен был
(испарина, пот, он ведь "ужасно" вспотел, не забудем об этом)
охладиться, остыть в теплом помещении. Принять, словом,
какие-то меры против угрожавшей простуды: ведь в распаренном
(не говоря уже о расстроенных чувствах) виде он ни разу не
ходил в департамент. А кроме департамента, он, к великому
своему счастью, вообще никуда не ходил, следовательно, и не
должен был ходить, не должен был поступать как многие, как все,
поддаваться окружающим, учитывать их мнения, мнения эти не надо
было учитывать именно потому, что они, доброжелатели, — совсем
не профессионалы. Да, да, у них другой подход к
житейским, неотменимым проблемам, слишком обыкн
...Закладка в соц.сетях
