Жанр: Детектив
На мели. Парусиновый саван. Девушка с холмов.
Чарльз ВИЛЬЯМС
Романы
НА МЕЛИ
ПАРУСИНОВЫЙ САВАН
ДЕВУШКА С ХОЛМОВ
Чарльз ВИЛЬЯМС
НА МЕЛИ
Бывалый яхтсмен Герман Ингрем должен был выбрать яхту для одной компании
и перегнать ее в место приписки. Он же не знал, что станет пособником
мошенников, которые попросту украдут судно. И когда к нему обратилась
владелица с просьбой отыскать похищенную яхту, он не смог ей отказать.
Искать пришлось недолго: яхта села на мель и стала для Ингрема западней -
бандиты захватили его и приказали снять яхту с мели...
Самолет приземлился в аэропорту Майами Интернэшнл в три сорок утра, во
время короткого перерыва между двумя грозовыми ливнями. Ингрем, слегка
прихрамывающий, крупный человек с широким лицом и задумчивыми серыми
глазами, вышел вслед за остальными пассажирами из самолета и вдохнул теплый
влажный воздух, оставленный пронесшейся бурей. Как и всегда, когда случалось
подолгу сидеть, нога у него слегка занемела и при каждом шаге приходилось
преодолевать болезненное сопротивление туго натянутых сухожилий. Пройдя
иммиграционный и таможенный контроль, Ингрем, отрицательно мотнув головой,
отверг услуги носильщика и сам донес потрепанный чемодан до нижнего пандуса.
Он доехал на такси до третьеразрядной, запущенного вида гостиницы в центре
города под названием "Жемчужина", где останавливался пятнадцать дней назад и
с тех пор использовал как свою основную базу. Почты для него не было. Что ж,
времени прошло слишком мало.
- Если пожелаете, сэр, можете взять ту же комнату, - предложил служащий
за стойкой.
- Хорошо, - равнодушно согласился прибывший.
Любоваться из этой комнаты можно было лишь унылым двором-колодцем, но она
была дешевле тех, где окна выходили на улицу. Ингрем заполнил
регистрационный бланк и поднялся на содрогающемся от усилий лифте на третий
этаж. Лифтер, скучающий девятнадцатилетний юнец, подхватил его чемодан и
направился к комнате вдоль устланного изношенным ковром коридора со
скрипучими половицами.
Плохо освещенная комната с высоким потолком отличалась сравнительной
чистотой и той стандартной унылостью дешевых гостиничных номеров, которая
делает их одинаково пригодными для сна, любовного свидания или самоубийства.
Налево, сразу у входа, виднелась дверь, ведущая в старомодную ванную. Из
мебели здесь были широкая кровать с изогнутой спинкой и комод, весь в черных
пятнах от окурков и белесых разводах от стаканов для коктейлей, а у окна,
выходящего во двор-колодец, стоял письменный стол с телефоном,
радиоприемником, работающим, если в него бросить монету, и маленькой лампой,
дающей чрезвычайно слабый свет, очевидно, из соображений экономии. Снова
пошел дождь, сквозь щели жалюзи было видно, как за окном падают капли.
Готовая декорация для фильма, подумал приезжий, не хватает только записки на
столе и пары крыс.
Лифтер поставил чемодан на подставку для багажа в ногах кровати и включил
кондиционер, встроенный в нижнюю половину окна. Ингрем положил ему в
раскрытую ладонь четвертак; какую-то долю секунды парень с оскорбленным
видом подержал их на ладони, затем его пальцы сомкнулись, и он посмотрел на
постояльца с нескрываемым пренебрежением человека, которому недодали законно
заработанное, но, встретив невозмутимый взгляд серых глаз, смутился и,
поблагодарив, заторопился уйти.
Ингрем пустил в ванну горячую воду и начал раздеваться, повесив костюм в
шкаф с автоматической аккуратностью одинокого человека, привыкшего сам о
себе заботиться. Простирнув быстросохнущую рубашку, он повесил ее на
деревянную одежную вешалку, которую зацепил над ванной за прут для
занавески. Опустившись в воду, Ингрем вытянул ноги, сильно надавив руками на
левое колено, чтобы заставить его распрямиться, отчего на лице у него
выступил пот. Дело обстоит гораздо лучше, чем прежде, подумал он. Месяц
назад удалось избавиться от костылей, а прямо перед отъездом из Сан-Хуана -
и от трости. Еще через месячишко хромота окончательно пройдет, останутся
только шрамы. Выйдя из воды, он обтерся, насколько смог, тонкими
полотенцами-недомерками и натянул пару боксерских трусов. Кожа на лице,
плечах и части широкой спины сохранила остаток загара, побледневшего за
недели, проведенные в больнице. Лоснящиеся безволосые пятна и извилины
шрамов на левом бедре и сзади на ноге все еще выглядели уродливо, вряд ли
они когда-нибудь покроются загаром. Ингрем небрежно провел расческой по
непокорной копне темных седеющих волос и направился в спальню.
Он вскрыл маленькую бутылочку виски "Хейг-и-Хейг", которую купил в
Нассау, и налил себе выпить, затем достал из костюма кожаный портсигар,
вынул оттуда тонкую сигару, закурил ее и взглянул на лежащие на комоде часы.
Надо бы позвонить Холлистеру и доложить, что сделано. Только он поднял
телефонную трубку, как в номер постучали.
Ингрем отставил стакан и открыл дверь. В тускло освещенном коридоре
стояли двое. Один шагнул вперед, чтобы помешать двери закрыться, и спросил:
- Джон Ингрем - это вы?
- Да, а в чем, собственно, дело? Второй отогнул лацкан пиджака и показал
значок:
- Полиция. Нам надо с вами проговорить.
Ингрем нахмурился:
- О чем это?
- Давайте пройдем в комнату.
- Конечно. - Он отступил назад. Полицейские вошли и закрыли за собой
дверь. Один сразу же заглянул в ванную, затем в платяной шкаф и ощупал
висящий в нем единственный костюм. Ингрем наклонился над открытым чемоданом
на подставке в изножье кровати и протянул руку к его содержимому.
- Не трогать, - приказал второй полицейский.
- Какого черта? Я только хотел надеть брюки.
- Успеется. А пока стой, где стоишь.
Тот, кто проверял ванную и шкаф, подошел и умело перебрал содержимое
чемодана.
- О'кей, - разрешил он.
Ингрем достал пару серых легких брюк и начал натягивать их на себя.
Детективы заметили шрамы. Один открыл было рот, намереваясь что-то сказать,
но взглянул на бесстрастное лицо здоровяка и передумал.
- Кто вы такие, - спросил Ингрем, - и чего от меня хотите?
Ответил тот, который стоял у входа:
- Я - детектив, сержант Шмидт из полиции Майами.
Это был смуглый, ладно скроенный мужчина лет тридцати, одетый в
аккуратный легкий костюм с белой рубашкой и державшийся деловито и уверенно.
Он кивнул в сторону второго:
- А это Артур Квин. Вы, кажется, из Пуэрто-Рико, я не ошибаюсь?
- Более или менее, - ответил Ингрем.
- Что вы хотите этим сказать? Так, по крайней мере, указано в
регистрационной книге отеля.
- Я жил в Сан-Хуане последние три года.
- А чем вы занимаетесь?
- Я ремонтировал яхты. У меня с компаньонами была маленькая верфь и
судоподъемный эллинг.
- И сейчас этим занимаетесь?
- Уже нет, произошел сильный пожар. Напарник погиб в огне, а его вдова
решила выйти из дела, так что мы распродали все, что осталось.
- Что вы делаете в Майами?
- Ищу судно.
- Хотите купить?
- Вот именно. А что, это возбраняется? Шмидт проигнорировал вопрос.
- Вы зарегистрировались в этом отеле пятнадцать дней назад, но последние
восемь дней отсутствовали. Где вы были?
- В Нассау, Тампе и в Ки-Уэсте.
- Когда вы были в Ки-Уэсте? - спросил Квин.
Это был худой узколицый седеющий человек с холодным взглядом. Он скорее
похож на служащего банка, чем на копа, подумал Ингрем.
- В воскресенье, - ответил он, - неделю назад.
Полицейские обменялись взглядами.
- Вы приехали туда, чтобы присмотреть судно? - спросил Квин. Ингрем
кивнул:
- Яхту "Дракон". А в чем дело? Квин улыбнулся, однако взгляд его
нисколько не потеплел.
- Мы думали, вы в курсе. "Дракона" украли.
Ингрем как раз собирался отхлебнуть глоток виски. Он отставил стакан,
ошеломленно посмотрел на полицейских и сел около стола.
- Вы что, шутите? Как можно украсть семидесятифутовую посудину?
- Если знать как, то легко, - ответил Квин.
Он подошел поближе к столу. Шмидт прислонился спиной к косяку двери в
ванную комнату и закурил сигарету.
- Когда это случилось? - спросил Ингрем.
- Странно, конечно, но на следующую ночь после того, как вы побывали на
его борту, - ответил Квин.
- И что из этого следует? - спокойно осведомился Ингрем.
- Что вам лучше бы кое-что объяснить. Кто-то провернул это дельце, и этим
человеком вполне можете оказаться вы.
- Только из-за того, что я был на борту? Но ведь яхта выставлялась на
продажу, любой мог ее осматривать.
- Сторож сказал, что за весь месяц на судно поднимался только один
посетитель, описал его внешность, и мы вас выследили.
- Описал внешность? Черт побери, да я ему не только имя свое назвал, но и
место жительства.
- Он говорит, что вы назвали какое-то имя, но он его не может вспомнить.
Оно вполне могло быть и фальшивым.
- Очень убедительно, ничего не скажешь.
- Не хамите, Ингрем. Как бы нам не пришлось продолжить допрос не здесь, а
в полиции, в управлении графства Монро. "Дракон" стоял в гавани на мертвом
якоре почти год, но тот, кто его украл, должен был знать, что яхта на ходу и
ее можно вывести в море.
- Может быть, ее отбуксировали?
- Нет, она ушла своим ходом. - Квин оперся руками о стол и устремил на
Ингрема все тот же холодный взгляд. - Как они могли знать, есть ли на борту
мотор, заведется он или нет, имеется ли в баках топливо, заряжены ли
аккумуляторные батареи? А вы провели на ней накануне полдня, во все совали
нос, как сказал старик Танго. Заводили двигатель, проверяли такелаж и
рулевое управление, даже паруса доставали из чехлов...
- А как вы думали? Повторяю, мне нужно было купить яхту, так что меня
интересовало не только то, в какой цвет она окрашена. Да, кстати, а чем
занимался этот сторож, когда ее уводили? Ведь он жил на борту.
- Пребывал мертвецки пьяным в тюрьме графства Дейд. Ловко, правда?
- Графство Дейд? Но как он умудрился туда попасть?
- Добрые люди помогли. Он сошел на берег в понедельник вечером в Ки-Уэст
пропустить пару стаканчиков. Единственное, что он может вспомнить, это как
встретил в каком-то баре на Дьювел-стрит парней, которые там хорошо гуляли.
А около трех часов утра патрульная машина обнаружила его в стельку пьяного
на тротуаре Флаглер-стрит в центре Майами. У него не было денег заплатить
штраф, так что он вышел только через три дня, еще день ушел, чтобы
автостопом добраться до Ки-Уэста, где он обнаружил, что "Дракон" пропал.
Надо сказать, что в округе сразу заметили его исчезновение, но не придали
этому значения, поскольку Танго уже рассказал кое-кому, что на судно нашелся
покупатель. Вот люди и подумали, что тот решил проверить шхуну на ходу и
пошел на ней в Маратон или Майами. Улавливаете, как все складно получается:
яхта отсутствовала четыре дня, прежде чем кто-либо понял, что она украдена.
- В понедельник вечером я был в Тампе, - ответил на это Ингрем, - а также
весь вторник в ночь на среду.
- Можете доказать?
- Конечно. Наведите справки в отеле "Грейсон", а еще можете связаться с
Уорреном Кроуфордом, брокером по яхтам, я пару раз заходил в его контору.
Да, еще был на борту кеча <Кеч - двухмачтовый парусник, водоизмещением 100 -
250 т.> "Сусанна". Загляните в нагрудный карман пиджака, там счет из отеля,
корешок авиабилета на рейс из Тампы до Нассау на среду утром и счет из отеля
в Нассау со среды до вчерашнего вечера. Кроме того, там должен быть корешок
билета компании "Пан-Америкэн" на рейс из Нассау в Майами. Я приземлился
здесь в три сорок дня и приехал прямо в отель. Еще какие-то доказательства
требуются?
Шмидт уже достал счета и корешки авиабилетов и перебирал их.
- Кажется, все в порядке.
- Все равно он мог быть в этом замешан, - настаивал Квин. - Слишком уж
много совпадений, а если он наводчик, то, конечно, имеет алиби. - Детектив
повернулся к Ингрему:
- Давайте-ка вернемся к "Дракону", который вы якобы хотели купить. Что вы
собирались с ним делать?
- Пойти на нем в Гонолулу. Мне бы хотелось вернуться в чартерный бизнес,
я привык этим заниматься и здесь и в Нассау.
- Вы знаете, сколько запрашивал за "Дракона" владелец?
- Пятьдесят пять тысяч долларов. Детектив с многозначительной ухмылкой
оглядел убогий гостиничный номер.
- По всему видно, вы с большими причудами.
Ингрем почувствовал, что краснеет.
- Это мое дело, сколько платить за отель.
- Оставьте, Ингрем! Вы хотите нас уверить, что человек, живущий в такой
вот дыре, способен выложить пятьдесят пять тысяч долларов за яхту? Сколько у
вас денег?
- Это также мое личное дело.
- Как вам угодно. У вас есть возможность сказать сейчас и здесь или
посидеть в тюремной камере, пока мы сами это не выясним. В каком банке лежат
ваши деньги?
- Хорошо, хорошо. Уговорили. Во Флоридском национальном.
- Сколько?
- Около двенадцати тысяч.
- Это мы всегда можем проверить. До пяти в банке наверняка кто-то есть.
Ингрем махнул рукой на телефон:
- Валяйте.
- Итак, вы собирались купить пятидесяти пятитысячедолларовую яхту, имея
всего двенадцать тысяч?
Благоразумно было бы все объяснить, но Квин достал его своей
подозрительностью, к тому же Ингрем не привык, чтобы на него давили. Он
подался вперед и очень вежливо спросил:
- А если и так? Назовите мне закон, параграф и статью, которая бы такое
запрещала. И перестаньте меня запугивать.
- Давай, давай, Ингрем! Выкладывай. Сколько вас было и куда направилось
судно?
- Если вы мне не верите, позвоните владелице, я ей писал.
- Не заливай. Ты небось даже не знаешь, кто владелец.
- Миссис К.Р. Осборн из Хьюстона, Техас. Ее адрес сможете найти вон в той
черной записной книжке в моей сумке.
Шмидт задумчиво посмотрел на него и достал книжку. Квин, однако, холодно
улыбнулся и сказал:
- Интересно, а ведь она ни словом об этом не обмолвилась. Мы только час
назад беседовали с владелицей и сказали, что ищем человека по фамилии
Ингрем, а она о вас даже не слыхала.
- Так она в городе? - удивился Ингрем.
- Да, - ответил Шмидт, - вечером прилетела. Когда вы послали ей письмо?
- В субботу утром из Нассау. Может быть, она уехала из Хьюстона до того,
как оно пришло?
- Проверим. А что вы ей написали?
- Я предложил ей сорок пять тысяч за "Дракона" при условии прохождения
обычной в таких случаях проверки.
- Чем собирались платить?
- Наличными.
- Ну что ж, - сухо заметил Шмидт, - если вы действительно написали такое
письмо, в чем я лично сильно сомневаюсь, это могло быть и честное
предложение, и способ обзавестись надежным алиби. Ведь у вас нет сорока пяти
тысяч долларов. Так откуда взялись бы деньги? Выкладывайте, иначе пожалеете.
Помедлив, Ингрем устало пожал плечами и сказал:
- Ну ладно. Я работал для третьего лица.
- Для кого?
- Его зовут Фредерик Холлистер, это президент "Холлистер-Дайкс
лэбораториз инкорпорейтед", из Кливленда, штат Огайо. Они производят
патентованные медикаменты. Он живет в отеле "Иден-Рок". Можете прямо сейчас
позвонить ему.
- Почему вы этого сразу не сказали? - недовольно спросил Шмидт.
- Отчасти потому, что это вас совершенно не касается, - ответил Ингрем. -
Но, в основном, потому, что заказчик не хотел, чтобы раньше времени стало
известно, что покупателем является корпорация, поскольку это могло повлиять
на цену. Я должен был только выбрать судно и, получив одобрение Холлистера,
стать капитаном. После разговора в воскресенье вечером мы остановились на
"Драконе", но решили подождать с окончательным решением, пока я не посмотрю
другие суда в Тампе и Нассау. Сегодня вечером мне следует ему позвонить.
Шмидт кивнул.
- Можно воспользоваться вашим телефоном?
- Пожалуйста. Детектив снял трубку.
- Соедините меня с отелем "Иден-Рок" в Майами-Бич, - сказал он. В
ожидании ответа на другом конце провода все в комнате молчали, слышалось
лишь жужжание кондиционера. - Мистера Фредерика Холлистера, пожалуйста...
Да?.. Вы уверены?.. А когда?
Ингрем, наблюдая за лицом детектива, ощутил, как у него холодеет под
ложечкой. Шмидт повесил трубку.
- Одевайся, парень, поедешь с нами.
- В чем дело?
- Холлистер выехал из отеля неделю назад. Как раз в ночь на понедельник.
Нога чертовски ныла. Свои две сигары Ингрем выкурил, а сигареты, что
предложили ему полицейские, отдавали сеном. Послали за кофе. Квин и Шмидт
допрашивали его, расхаживая вокруг стола, за которым он сидел, словно две
большие кошки, вышедшие на охоту. Потом Шмидт ушел, и на смену ему явился
другой детектив по фамилии Бреннер. В затянутое частой сеткой окно унылой
комнаты для допросов Ингрему с его места был виден лишь кусочек неба;
похоже, все еще идет дождь, подумал он, но вряд ли это имело какое-нибудь
значение. Квин вышел и вернулся, подталкивая перед собой старика с
неопрятной седой бородой и колючими черными глазками; в одной руке старик
сжимал комикс, а в другой - мятый бумажный пакет, в котором подозрительно
угадывалась бутылка. Прямо с порога он театрально простер руку и, как
доморощенный трагик в любительской постановке "Медеи" или "Короля Лира",
возгласил:
- Это он! Это он!
Так ознаменовал свое появление сторож, старый ловец креветок, живший на
борту "Дракона".
- Здравствуй, Танго, - хмуро приветствовал его Ингрем.
Старик, вместо ответа на приветствие, рыгнул и с еще большей аффектацией
торжествующим тоном объявил:
- Можно ли забыть такое крупное унылое лицо, как это?
После чего удалился, вероятно, чтобы докончить бутылку. На взгляд
задержанного опознание не имело смысла, поскольку он и не отрицал, что
побывал на борту "Дракона", но, наверное, такова была обязательная процедура
следствия.
Шмидт вернулся, а Бреннер ушел. С незажженной сигаретой во рту детектив
уселся за стол и предложил:
- Ну хорошо. Давайте начнем по новой. Кто такой Холлистер?
- Я уже рассказал все, что знаю, - ответил Ингрем.
- Мы только что говорили с Кливлендом. Там нет никакой фирмы под
названием "Холлистер-Дайкс лэбораториз", если это для вас новость. Кроме
того, он заплатил за отель фиктивным чеком, не имеющим покрытия. Вы хорошо
его знаете?
- Да я его и видел-то всего два раза.
- Как вы познакомились?
- Я уже говорил. Он позвонил мне в "Жемчужину".
- Когда?
- В прошлую субботу, неделю назад, сказал, что у него есть предложение,
которое может меня заинтересовать, и спросил, не могу ли я приехать в
Майами-Бич повидаться с ним.
- Он что, из шляпы ваше имя вытащил, так получается?
- Нет, Холлистер сказал, что меня ему рекомендовали брокеры по яхтам.
- Он упомянул какие-нибудь имена?
- Нет. Мне и в голову не пришло спрашивать, кто это был. Но на побережье
Майами немало людей, которые могли ему обо мне рассказать. Во всяком случае,
Холлистер, похоже, все про меня знает, даже спрашивал, удалось ли мне
подыскать себе судно. Я сказал, что еще нет.
- Разговор шел по телефону?
- Да.
- Итак, вы встретились с ним в "Иден-Рок"?
- Вот именно. В два часа дня в субботу, в его номере. Холлистер
представился и обрисовал дело. Компании нужен был дополнительный кеч или
яхта, семидесятифутовая или больше, рассчитанная на восемь пассажиров плюс к
команде. Ее хотели использовать для проведения конференций и увеселительных
прогулок, конечно, все расходы за счет компании. Мне собирались платить
пятьсот пятьдесят в месяц как шкиперу, а в то время, когда яхта не
использовалась бы компанией, я мог бы заниматься чартером на комиссионной
основе. Не скажу, что я пришел в восторг от этого предложения, потому что
люблю быть сам себе хозяином, но выбирать не приходилось. Ведь мы с
компаньоном не целиком застраховали свою верфь, а три четверти ее в любом
случае принадлежали вдове Барни, так что когда я заплатил по счетам за
лечение и больницу, то у меня осталось меньше тринадцати тысяч долларов. А
такая посудина, которая была мне нужна, стоила бы как минимум двадцать пять
тысяч. У меня просто не было нужной суммы, чтобы начинать разговор о
покупке. Поэтому я согласился на предложение Холлистера.
Он представил список из пяти яхт, которые были бы приемлемы для его
компании. "Дракон" в Ки-Уэсте. "Сусанна" в Тампе и еще три в Нассау.
Холлистер предложил, чтобы я сначала посмотрел "Дракона", потому что эта
сделка представлялась наиболее выгодной. В воскресенье утром я отправился в
Ки-Уэст, провел на шхуне полдня и вечером улетел.
Вернувшись, позвонил Холлистеру, и он предложил прийти к нему в отель с
подробным докладом. Мы провели два часа, обсуждая те сведения, которые я
смог раздобыть: изучали наброски внутренней части яхты, размеры помещений,
состояние двигателя, оснастки, парусов и тому подобное, прикинули расходы на
мелкий ремонт. "Дракон" был в приличном состоянии, хоть простоял долгое
время на приколе. Все эти данные ему понравились. Я сказал, что в любом
случае следует проверить яхту на ходу; кто же покупает судно, проведя лишь
предварительный осмотр. Холлистер предложил повременить с решением, пока я
не посмотрю другие шхуны, а если мне больше всего понравится "Дракон", то мы
свяжемся с миссис Осборн и предложим сорок пять тысяч долларов. Я уехал в
Тампу в понедельник утром, а оттуда в среду отправился в Нассау.
- Холлистер не просил позвонить из Тампы с отчетом о "Сусанне"? Ингрем
нахмурился:
- Нет. Вообще-то он сказал, что у него какое-то семейное торжество и он
скорее всего проведет следующие несколько дней в Уэст-Палм-Бич, подождет,
пока я не вернусь из Нассау.
Квин подошел поближе и прислонился спиной к столу прямо перед Ингремом:
- Захватывающая история, просто блеск. Если ей верить, вас можно обвинить
лишь в том, что вы полный болван, а это ненаказуемо законом.
- Ничем не могу помочь. Именно так все и было.
- Неужели вы просто проглотили эту байку, ни в чем не усомнившись? -
спросил Шмидт.
- А что не правдоподобное в этой ситуации? - решительно возразил Ингрем.
- Ничего необычного в том, что корпорация может владеть яхтой, нет. У меня
не было никаких оснований не доверять Холлистеру. Он жил в номере люкс с
видом на побережье и отдельным солярием, дал мне визитную карточку, сказал,
что он - Фредерик Холлистер, президент "Холлистер-Дайкс лэбораториз". Когда
я там был первый раз, ему звонили из Кливленда, из его офиса...
Шмидт презрительно махнул рукой:
- Такой звонок любой может организовать из вестибюля отеля.
- Конечно, может, это известный трюк, если вы ждете подвоха. Но я-то
ничего не подозревал. И не забывайте, Холлистер обманул и отель.
- Знаю, - кивнул Шмидт, - но с помощью всего лишь визитной карточки такое
дело не провернешь. Мне начинает казаться, что речь идет о мошеннике высшей
пробы. Но во всем этом есть что-то непонятное... На кой черт аферисту красть
яхту?
- В том-то и дело, - согласился Ингрем. - Продать он ее не может, и даже
покинуть на ней страну без документов нельзя.
- Скажите, а кто оплачивал ваши расходы, когда вы осматривали все эти
яхты?
- Конечно я сам. Холлистер дал мне чек на двести долларов и сказал, что,
если расходы окажутся больше, надо сохранить счета и мне возместят убытки.
Поэтому-то я и хранил все эти счета и билеты.
- А где сам чек?
- Я не смог обналичить его сразу, потому что был конец недели, к тому же
я взял с собой достаточно денег, поэтому послал его в банк из Тампы,
кажется, во вторник, - он развернул перед Шмидтом свою чековую книжку. -
Здесь указаны поступления.
Тот просмотрел книжку и коротко кивнул Квину, который тут же вышел.
- Вы можете описать Холлистера? - спросил Шмидт.
- Мне показалось, что ему под сорок. Почти шести футов роста, поджарый,
но крепкого сложения, загорелый, сильные руки, знаете, как у теннисистов.
Глаза, насколько помню, голубые. Волосы таким коротким ежиком, вроде бы
русые, тронутые сединой. Производит впечатление незаурядного и энергичного
человека, из тех, кто широко улыбается и крепко пожимает руки.
- Вы, случайно, не заметили, какие у него были часы?
- Как ни странно, заметил. Большущие такие и с множеством всяческих
прибамбасов. Кажется, их называют хронографами, знаете, с окошечками, в
которых появляются число, день недели и все такое.
Шмидт достал из кармана пиджака часы и положил их на стол.
- Вроде этих?
Ингрем удивленно посмотрел на часы.
- Да, очень похожие. Такой же филигранный золотой корпус и все
остальное... Откуда они у вас?
Шмидт закурил сигарету и, сдвинув ее в уголок губ, проговорил:
- В море подобрали.
- Как это? - изумился Ингрем.
- Их нашли любители-рыболовы с посудины под названием "Дорадо", этакой
дорогой игрушки для спортивного рыболовства ценой в пятьдесят тысяч
долларов. Они возвращались в Майами с Вирджинских островов и вчера вечером,
прямо перед заходом солнца, заметили в море маленькую шлюпку, по-вашему,
кажется, ялик. Она дрейфовала пустая сама по себе по океану. Они спустились
в нее и обыскали. На корме был закреплен подвесной мотор, а на дне валялась
какая-то одежда: кроссовки, пара хлопчатобумажных рабочих брюк и рубашка.
Часы были в одном из карманов брюк. Рыболовы вернулись в Майами сегодня рано
утром и передали все береговой охране. Те подумали, что, может быть, это
ялик с "Дракона", и позвонили нам. Мы приехали, получили описание и
позвонили миссис Осборн с надеждой, что она опознает шлюпку, но у дамы не
было уверенности, потому что она плохо знала шхуну. К тому времени Квин
доставил старого Танго из Ки-Уэста, и тот сразу узнал шлюпку.
- Где ее нашли? - спросил Ингрем.
- Где-то на юге. В береговой охране мне сказали, но я плохо запоминаю
такие вещи.
Шмидт ушел, оставив Ингрема в обществе патрульного в форме, который
сосредоточенно грыз карандаш, пытаясь решить кроссворд. Через десять минут
детектив вернулся вместе с Квином.
- Мы больше вас не задерживаем, - коротко сообщил Шмидт, - но прежде, чем
уйти, хотелось бы, чтобы вы просмотрели кое-какие фотографии.
Ингрем облегченно вздохнул:
- Так вы нашли мое письмо к миссис Осборн?
- Да. Она позвонила домой служанке, письмо доставили сегодня утром, уже
после ее отъезда в Майами. Служанка прочитала его по телефону, текст
полностью совпадает с тем, что вы сказали. Мы также связались с одним из
служащих банка, и он откопал чек, который вы получили от Холлистера. Такая
же фальшивка, как и тот, что в отеле. Платить по нему, конечно, не стали, но
вам еще не сообщили.
- Значит, вы уверились в моей невиновности?
- Давайте лучше скажем так: вы помогли украсть это судно, но нет никаких
доказательств, что сделали это намеренно. Не знаю, вы просто олух царя
небесного или ловко таковым притворяетесь, но, во всяком случае, у нас нет
оснований для задержания.
- Не сдаетесь, держитесь до конца?
- Без этого в нашем деле нельзя. Пошли-ка поглядим, может, вы опознаете
Холлистера на фотографиях из полицейского архива.
Они спустились в другую комнату, душную и полутемную. Оба детектива
сначала с надеждой, а по мере ее исчезновения с нарастающей злостью
терпеливо наблюдали, как Ингрем просматривает сотни фотографий, пытаясь
найти на них человека, назвавшегося Холлистером. Шкипер понимал, что все еще
находится под подозрением, а если не найдет фотографию, то эти подозрения
отнюдь не уменьшатся. Он злился на себя за то, что его обвели вокруг пальца,
и горел желанием рассчитаться с человеком, втравившим его в эту историю.
- Мне кажется, мы зря теряем время, - объявил Квин через час напрасного
труда.
- Может быть, у вас есть еще фотографии?
- Нет, достаточно, - решительно ответил детектив, давая понять, что
Ингрем может идти.
Тот поднялся.
- Скажите, где остановилась миссис Осборн?
- Я бы не беспокоил ее при сложившихся обстоятельствах, - посоветовал
Шмидт. - Эта пятидесятипятитысячная яхта могла быть последним ее достоянием.
- А где швартуется "Дорадо", не знаете?
- Нет. А она тут при чем?
- Мне бы хотелось узнать, где они подобрали ялик.
- Зачем?
- Скажем, я любопытен и чувствую: есть что-то во всем этом чертовски
странное.
- И вы недалеки от истины, - холодно согласился Квин. - А теперь почему
бы вам не убраться подобру-поздорову?
Когда Ингрем вышел на улицу, дождь уже прекратился, смеркалось. Неоновые
огни ярко светились под темнеющим синим куполом неба, нескончаемым потоком
мимо неслись автомобили, шурша шинами по мокрому асфальту. Дойдя до отеля,
он почувствовал, что рубашка прилипла к потной спине. При виде его дежурный
за стойкой, нервно улыбаясь, спросил:
- Э... Надеюсь, все в порядке?
- Да.
- Вы не думайте, я просто не мог ничего поделать, они приказали мне
позвонить, когда вы вернетесь...
- Все нормально. Дайте ключ, пожалуйста.
- Прошу вас, сэр. - Служащий повернулся и достал из ячейки ключ вместе с
клочком бумаги. - Да, вам тут звонили с полчаса назад. - Он протянул Ингрему
наспех нацарапанную телефонограмму: "Позвоните миссис Осборн, отель
"Колумбия".
Странно, но, может быть, женщина просто хочет облегчить душу, отпустив
пару нелицеприятных замечаний по адресу тупицы, который невольно помог
украсть ее яхту. Наверно, это напыщенная старая вдова, которая говорит
басом. Он сам намеревался ей позвонить, но попозже. Сейчас важнее всего
найти "Дорадо", пока команда не ушла куда-нибудь на ночь. Вполне возможно,
что он уже опоздал. Ингрем прошел в конец вестибюля к телефонной кабине,
нашел номер базы береговой охраны и только собрался набрать его, как кто-то
постучал по застекленной двери. Это оказался гостиничный служащий.
Ингрем распахнул дверь:
- В чем дело?
- Дама на проводе, сэр, опять звонит. Вы можете поговорить с нашего
аппарата.
- О Господи!
Он выудил свой десятицентовик и подошел к конторке, решив поскорее
отделаться от настойчивой владелицы "Дракона".
Дежурный подвел его к маленькому коммутатору и исчез в задней комнате.
- Слушаю, - сказал он. - Ингрем у телефона.
- Это миссис Осборн. - Хрипловатый голос оказался гораздо более молодым,
нежели он предполагал. - Не зайдете ли ко мне в отель "Колумбия" прямо
сейчас? Мне надо с вами обсудить нечто чрезвычайно важное.
- О чем речь?
- Скажу только, что это имеет отношение к "Дракону" и не терпит
отлагательства. Мне кажется, вы могли бы мне кое в чем помочь.
Что ей от него надо, было малопонятно, но Ингрем решил, что задавать
вопросы - только терять время.
- Хорошо, - ответил он, - я непременно приду, но сперва мне надо найти
капитана "Дорадо"...
- В этом нет необходимости, - прервала его женщина, - я уже с ним
переговорила.
- Он сказал, где они нашли ялик?
- Да, я все разузнала.
- Уже бегу. Где мы встретимся?
- Поднимитесь прямо ко мне в комнату. Через десять минут он вышел из
лифта отеля "Колумбия" и пошел по застеленному ковром кондиционированному
коридору, всматриваясь в номера на дверях. Когда женщина открыла на стук,
Ингрем в первый момент решил, что ошибся номером. Даже памятуя о молодом
голосе по телефону, он от неожиданности опешил.
По всем правилам особе, владевшей семидесятифутовой яхтой, полагалось
быть солидной седеющей дамой, по крайней мере лет под шестьдесят, а стоящей
перед ним изящной рыжеватой блондинке с роскошной копной волос не могло быть
больше тридцати. Как он успел заметить, у нее было холеное, немного
высокомерное лицо с высокими скулами, ровный загар красиво оттенял зеленые
глаза и яркие губы. Трикотажное платье зеленого цвета подчеркивало все
достоинства ее хорошей фигуры.
- Входите, капитан, - пригласила она. - Рей Осборн - это я.
Ингрем вошел и оказался в гостиной номера люкс с жемчужно-серым диваном,
с двумя креслами и кофейным столиком. Окно в конце комнаты украшали
красновато-желтые портьеры. Дверь налево вела в спальню. Гостиную мягко
освещали бра по обе стороны дивана. Внимание Ингрема привлекла карта,
лежащая на кофейном столике. Подойдя ближе, он увидел, что это подробная
карта Флоридского пролива, Кубы и Багамских островов. В центре карты, на
расползающемся мокром пятне, стоял высокий стакан с порцией виски с содовой
и льдом. Ингрем недовольно поморщился.
- Садитесь, - небрежно указав на кресло перед кофейным столиком, сказала
миссис Осборн, а сама уселась напротив, на диван, скрестив длинные ноги;
трикотажная юбка поднялась выше колен, обтянув округлые бедра. Это чтобы
оценили ее прелести, что ли, зло подумал Ингрем. Но потом решил: придираюсь
к ней из-за стакана, который испортил карту. Миссис Осборн взяла бокал,
взболтала нерастаявший лед и отпила глоток, не позаботившись предложить
выпить гостю. Если у владельцев яхт теперь так принято обращаться с людьми,
ему все меньше хочется иметь с ними дело. Однако он подавил раздражение,
отнеся его на счет недовольства самим собой.
- Вы ведь опытный капитан, не так ли? - спросила миссис Осборн. - Все так
о вас говорят.
- Да, но сейчас у меня нет судна, - ответил он, - как вы, должно быть,
слышали. А кто вам меня так охарактеризовал?
- Люди, с которыми я о вас беседовала. Лейтенант Вильсон, например, из
береговой охраны и брокер по яхтам Леон Коллинз. Они утверждают, что
обвинять вас - идиотизм. Вы никогда в жизни ничего не украли.
- Благодарю за доверие. Она передернула плечами:
- Я просто повторяю, что слышала, но в любом случае мне бы хотелось,
чтобы это оказалось правдой. Вы ведь толком не знали того самого
Холлистера?
- Да, это так.
- И все же, надеюсь, могли бы описать, как он выглядит?
Ингрем повторил описание, данное им в полицейском управлении. Миссис
Осборн слушала очень внимательно, но ни один мускул не дрогнул на ее лице.
- Понятно, - только и сказала она.
- Зачем вы хотели меня видеть? - спросил он.
- Я хочу, чтобы вы помогли мне найти "Дракона".
Ингрем нахмурился:
- Почему именно я?
- По нескольким причинам, о них позднее, скажите сначала, вы согласны?
- Поверьте, больше всего на свете мне хотелось бы найти яхту. И
Холлистера, - добавил он мрачно, - но если даже полиция бессильна...
- Яхта в открытом море, вне юрисдикции здешней полиции.
- Откуда вы знаете?
- Ах да, я и забыла, вы ведь не в курсе, где обнаружили ялик.
- Нет, не в курсе.
Накрашенный ярко-красным лаком ноготь указал на карте карандашную пометку
в открытом море, далеко от западного края Большой Багамской отмели, у
пролива Сантарен, милях в ста пятидесяти к юго-востоку от Майами.
- Вот здесь вчера, во второй половине дня, где-то в половине шестого.
- Это мало что нам дает: неизвестно, где и когда она оказалась на воде.
Яхта может быть в пятистах милях от этого места.
Миссис Осборн покачала головой:
- Они рассказали вам об одежде и часах?
- Да, ну и что?
- Часы тогда все еще шли.
- Это меняет дело, но вы точно знаете?
Это означает, подумал он, что ялик дрейфовал меньше суток.
- Точно, сама разговаривала с капитаном "Дорадо". А в береговой охране
полагают, что яхта была не на ходу, когда лишилась шлюпки.
- Конечно нет, ведь тогда они бы не вели ее на буксире. Но, слушайте,
этот человек с "Дорадо" не заметил "Дракона"?
- Нет. Они осматривали океан в бинокли, пока не стемнело, но, конечно,
это не назовешь упорядоченным поиском. Может быть, ее где-то выбросило на
берег или она стоит на якоре.
- Долго на якоре она не простоит, это чревато серьезными неприятностями,
- заметил Ингрем. - В любую погоду, кроме мертвого штиля, имея с наветренной
стороны пятьдесят или семьдесят пять миль открытого моря, она станет
игрушкой волн.
- Но там же мель, или по-морскому, кажется, банка. Если верить карте,
глубина в том месте меньше шести морских саженей.
- И при этом возможна пренеприятнейшая зыбь, даже в безветренную погоду.
Я уже не говорю о волнах, набегающих из пролива Сантарен. Скорее всего,
случилась какая-то авария.
- Но тогда яхта должна все еще быть где-то там. Поможете мне ее найти?
- Каким образом? - спросил Ингрем.
- Откуда мне знать? - Миссис Осборн пожала плечами и покачала стакан в
руке; кусочки льда тихо звякнули. - Потому-то я к вам и обращаюсь. Может,
стоит нанять лодку?
Ингрем отрицательно покачал головой:
- Пустая трата денег.
- Почему?
- Мне кажется, вы не понимаете, за что беретесь. Во-первых, отмеченное на
карте место весьма сомнительно: они думают, что были там, когда подобрали
ялик. Богатенькие спортсмены-рыболовы, как правило, не самые лучшие
навигаторы. Находясь так далеко в море, они, грубо говоря, могли ошибиться
миль на двадцать. Прибавьте сюда еще тридцать на возможный дрейф ялика в
береговых течениях, и перед вами возникнет та еще задача. Представляете себе
окружность радиусом миль в пятьдесят?
- Упаси Боже, конечно нет, но можете объяснить.
- Около восьми тысяч квадратных миль. На дворик перед домом мало похоже.
- Но...
- Кроме того, с Багамской отмелью шутки плохи, особенно ночью или при
плохом освещении. Ведь это несколько тысяч квадратных миль рифов, кораллов,
банок, песчаных баров <Бар - небольшая отмель, обычно расположенная
параллельно линии берега.>, причем имеющиеся карты плохи, особенно для того
района, куда вы собираетесь направляться. Но если оставить в стороне все
трудности и предположить, что вам повезло и вы ее нашли, это ничего не дает.
Укравшие ее люди могут оказаться на борту. Вы не сможете вернуть яхту себе
или сделать так, чтобы похитителей арестовали, пока не окажетесь в
каком-нибудь порту. А в открытом море вряд ли стоит искать полицейских.
- Похоже, от вас мало толку. Может быть, вы просто не хотите заработать?
Вам что, деньги не нужны?
Ингрем с трудом сдержал закипавший гнев:
- Я вас пытаюсь уберечь от пустой траты ваших собственных. Мне не меньше
вашего хочется найти "Дракона", но так, как вы предлагаете, ничего не
выйдет.
- А что вы скажете насчет самолета?
- В этом случае шанс увеличивается, если яхта по-прежнему в этом районе.
Но вы не сможете подняться на борт, если ее найдете.
- По крайней мере, я узнаю, где она и не случилось ли чего. Какой тип
самолета вы бы рекомендовали?
- Он будет дорого стоить.
- Это не имеет значения. Где мы можем найти подходящий?
- Мы? При чем тут я? - рассердился Ингрем. - Если наймете самолет, я-то
вам зачем?
- Во-первых, вы специалист, всю жизнь занимались яхтами и сможете
разобраться, что случилось с "Драконом". Но самое главное, я совершенно не
уверена, что узнаю свою яхту, если ее увижу, ведь ее могли перекрасить и
переименовать.
Ингрем вспомнил, как Шмидт говорил, что владелица не очень хорошо знакома
с собственной яхтой. Затем ему пришло на ум, что он вообще ничего не знает
об этой женщине, кроме того, что она - вдова и что в журнале "Яхты" значится
единоличной владелицей. Эта мысль встревожила его и насторожила. Ингрем
посмотрел на ее левую руку: обручальное и венчальное кольца на месте, но это
ничего не значит.
- А почему вам кажется, что не опознаете ее? - спросил он.
- Я на борту была всего один раз.
- Как это получилось?
- Мой муж незадолго до смерти, с год назад, продал какую-то собственность
и купил "Дракона". Как только имущественные проблемы были утрясены, началась
волынка с продажей яхты, так с тех пор и тянется. Но, возвращаясь к нашему
вопросу, вы бы узнали яхту, если бы ее увидели?
- Думаю, что узнал бы.
- Прекрасно. Итак, как насчет самолета?
- Не торопитесь. Возможно, из-за истории с Холлистером я стал слишком
подозрительным, но мне бы хотелось иметь доказательства, что именно вы -
миссис Осборн.
- Пожалуйста!
Он подумал, что его собеседница высокомерно заявит: "Всем это и так
известно", но она оказалась хитрее.
- А вы, похоже, совсем не простак.
- Не сказал бы, просто на этой неделе я достаточно походил в дураках.
Кстати, не утруждайте себя поисками документов, удостоверяющих вашу
личность, скажите только, что было написано в моем письме к вам.
Она повторила его почти слово в слово.
- Теперь убедились?
- Вполне. - И, сообразив, что вел себя не менее бестактно, чем она,
добавил:
- Да, кстати, мне хотелось бы поблагодарить вас, что потрудились
позвонить в Хьюстон и удостовериться в получении письма. Дама пожала
плечами:
- Не стоит благодарности. Итак, как насчет самолета?
- Хорошенько подумайте, прежде чем влезать в такие расходы, только чтобы
взглянуть, нет ли там яхты. Она ведь застрахована, не так ли?
Миссис Осборн утвердительно кивнула:
- От кораблекрушения, надо полагать. Не думаю, что полис предусматривает
кражу, поэтому, если с ней что-нибудь случится в открытом море и у меня не
будет свидетелей или реального доказательства, что она погибла, пройдут
годы, прежде чем я получу страховку.
Вполне может быть, подумал он, но интуиция подсказала, что владелица не
говорит всей правды. Впрочем, его это не касается. Ингрем склонился над
картой, изучая пометку и прикидывая расстояние.
- Мне кажется, лучше всего отправляться из Нассау. Он расположен поближе,
а у авиакомпании Макаллистера обычно имеются большие двухмоторные амфибии,
это именно то, что нам нужно. Хотите, я прямо сейчас позвоню?
- Конечно.
Ингрем подошел к телефону, стоявшему на одном из маленьких столиков. Пока
оператор выполнял заказ, он, нахмурившись, уставился на карту. Что воры
могли там делать? Наконец его соединили со службой Виндзорского аэродрома в
Нассау. Сам Макаллистер уже уехал, но один из пилотов, Эвери, был на месте и
ответил, что на амфибиях все еще летают.
- На какие расстояния? - спросил Ингрем.
- Зависит от груза. Что вы хотите перевезти?
- Пару пассажиров. Тут такое дело... - Он коротко объяснил суть и
спросил:
- У вас есть под рукой любая карта района на запад от Андроса?
- Конечно, сэр. Одна прямо передо мной.
- Хорошо. Взгляните на внешний край отмели, напротив банки Сэл. Видите?
Ялик подобрали на 23 градуса 30 минут к северу, как раз рядом с впадиной в
океанском дне, глубиной в сто морских саженей, в проливе Сантарен. Если мы
хотим облететь район вокруг этой точки, то какую площадь мы покроем, не
возвращаясь для заправки?
- Хм-м... Минуточку.., мы сможем продержаться около двух часов и спокойно
вернуться обратно.
- Во сколько обойдется час полета?
- В сто двадцать пять долларов.
- Минуточку. - Ингрем прикрыл трубку рукой и назвал сумму миссис Осборн.
Она согласно кивнула и добавила:
- Скажите ему, что мы прибудем первым же рейсом.
Ингрем передал ее слова, а от себя спросил:
- Кажется, есть ранний утренний рейс компании "Пан-Америкэн"?
- Да, рейс четыреста один. Прибывает в Нассау в девять утра.
- Заметано. А если мы не сможем достать на него билеты, я перезвоню,
каким рейсом прибудем, хорошо?
- Да, сэр. Так что если от вас не будет звонка, мы заправим амфибию и
подготовим к полету в девять часов.
Ингрем положил трубку, снова вызвал оператора отеля и заказал разговор с
"Пан-Америкэн". Им повезло, места на рейс четыреста один были. Он сделал
заказ и отошел от телефона.
- Улажено, встретимся в аэропорту минут за сорок пять до полета.
- Хорошо. Теперь о вашем вознаграждении...
- Мне ничего не нужно, - сказал Ингрем. Женщина нахмурилась:
- Почему?
- Вышло так, что я невольно помог им украсть вашу яхту. Теперь самое
малое, что можно для вас сделать, это помочь отыскать ее.
- Это несерьезно.
Ингрем встал, собираясь уходить.
- Намеренно это получилось, как считает полиция, или нет, я хотя бы
частично несу ответственность за то, что ее увели.
- Странный вы, однако, тип, должна отметить. - Она впервые посмотрела на
него с интересом. - Сколько вам лет?
- Сорок три года.
- Вам столько не дашь.
- Благодарю, - сухо ответил он и направился к двери, чувствуя неприятное
онемение в ноге.
Миссис Осборн и не подумала подняться. Ингрем, взявшись за дверную ручку,
остановился.
- Этот ялик... Когда они нашли его, там были весла?
- Нет, только мотор.
- А в моторе был бензин? Они не проверили?
Рей уставилась на стакан с виски:
- Проверили, не было. Ингрем понимающе кивнул. Молчание затягивалось.
- Увидимся утром, - попрощался он и вышел.
Ингрем долго не мог заснуть той ночью. Все свидетельствовало о том, что
похищение "Дракона" не было случайной кражей типа "лови момент". Воры все
тщательно продумали, эти люди знали, что делают. Но тогда они должны
прекрасно понимать, что не смогут войти ни в один порт западного полушария,
не имея необходимых документов, а их украсть не удалось. Непонятно, зачем
они это сделали и чего хотели? Все время оставаться в море или вывезти яхту
на судоходную трассу?
Как потерялся ялик? Полиция посчитала это событие не стоящим внимания:
лодку, наверное, тащили на буксире, она почему-либо отвязалась и
отдрейфовала. Но все не так просто. Никто не буксирует ялик в открытом море,
да еще с мотором и чьей-то одеждой под скамьей. По правилам, он должен
находиться на борту, привязанный к рубке. Значит, ялик отвязали, но зачем?
Объяснить наличие часов и одежды нетрудно. Человек - кто бы он ни был - снял
их, чтобы нырнуть в воду. Опять же зачем? Куда ни ткнешься - тупик.
Перейдем к миссис Осборн, оставив в стороне очевидное - красивую
внешность и хамское поведение. Странно другое. О краже даме должны были
сообщить, как только о ней узнала полиция, то есть, самое позднее, в прошлую
пятницу, четыре дня назад. Однако владелица вплоть до сегодняшнего утра не
сочла нужным прибыть в Майами и, только узнав о найденном ялике, примчалась
сюда первым попавшимся самолетом. Почему? Чтобы опознать ялик? Ничего
подобного, ведь она призналась по телефону, что не сможет этого сделать. Да
и никакой необходимости в ее приезде не было, потому что лодку узнал сторож
Танго. Может быть, именно найденные часы заставили ее прилететь из Хьюстона?
Наверное, дама знает, чьи они? А если это так, то почему не сообщила
полиции?
Не надо об этом думать, решил Ингрем. Его дело - найти "Дракона". Он
закрыл глаза и, как почти каждую ночь за последние два месяца, сразу же
увидел смертоносный фейерверк взрыва. Его преследовал один и тот же кошмар,
перед глазами неизменно вставала страшная, будто застывшая, картина, для
сохранности закатанная в прозрачную пленку. Он не успевает остановить Барни.
Тот наклоняется, чтобы включить паяльный аппарат...
Когда следующим утром он приехал в аэропорт, миссис Осборн ждала его у
стойки "Пан-Америкэн", она уже купила билеты и сдала свою дорожную сумку.
Ингрем попытался заплатить за свой, но дама решительно оттолкнула протянутые
деньги:
- Не будьте дураком. Плачу я. В ярком дневном свете миссис Осборн
выглядела не менее привлекательной, чем при вчерашнем, более мягком,
вечернем освещении, хотя на лице ее можно было подметить следы усталости,
как после плохого сна. На ней была белая полотняная юбка и блузка с
короткими рукавами, с плеча свисал тяжелый футляр с биноклем. Когда объявили
их рейс и они сели в самолет, миссис Осборн сразу же заснула и спала до
самого Нассау. Приземлившись в девять утра на Виндзорском аэродроме, они
прошли иммиграционный контроль и таможню. Ингрем как раз забирал их багаж с
таможенной стойки, когда к ним подошел высокий человек с обожженным солнцем
лицом, одетый в костюм из легкой белой ткани.
- Капитан Ингрем?
- Да.
- Меня зовут Робин Эвери.
Мужчины пожали друг другу руки, и Ингрем познакомил пилота с миссис
Осборн. У Эвери были тонкие рыжие усики и очень холодные голубые глаза. Его
речь отличалась той отмеренной экономичностью, которая выдает англичанина,
хотя специфический акцент и отсутствовал. Он подошел к носильщику, чтобы
взять багаж.
- Сумки можно оставить до вашего возвращения у нас в офисе, если вы не
против, - предложил он и провел их в помещение, расположенное около ангара
Макаллистера. Миссис Осборн достала пачку дорожных чеков и расплатилась за
наем самолета. Эвери расстелил на краю конторки карту и принес пару линеек.
- Откуда вы хотели бы начать облет?
- Может быть, - ответил Ингрем, - сначала осмотрим южную часть области?
,0н расположил линейки параллельно одна другой и провел ими по карте к
указателю сторон света.
- Курс двести точно проведет нас над той самой впадиной в сто саженей, в
сорока милях к югу от которой нашли ялик. Оттуда мы могли бы облететь пролив
и отмель, прочесывая их с востока на запад через каждые десять миль.
- Хорошо, - согласился Эвери. Он скатал карту, и они втроем направились к
большой амфибии, стоявшей на залитой солнцем бетонной площадке перед
ангаром. По обеим сторонам узкого прохода в хвостовой части самолета
располагалось по три сиденья.
- Кто хочет сидеть с пилотом? - спросил Эвери, с надеждой взглянув на
миссис Осборн. - Там видимость лучше.
Она кивнула на Ингрема:
- Его зрение превосходит мое. Пусть он садится.
- О'кей.
Они проследовали за пилотом к узкой двери и забрались в самолет. Эвери
завел мотор, подрулил к началу взлетно-посадочной полосы и запросил
разрешение на взлет. Двигатели взревели, амфибия начала набирать скорость.
Наконец она поднялась в воздух и легла на курс к острову Андрос.
Сначала внизу пронеслась синь океанской бездны, а затем появились белые
буруны над зубьями кораллового рифа, идущего вдоль восточного побережья
острова Андрос, самого большого в цепи Багамских островов. Сплошной зеленый
ковер растительности с редкими извилинами ручейков и большими болотистыми
озерцами, где росли мангровые деревья, покрывал всю его поверхность. Наконец
самолет миновал пустынное западное побережье, где суша незаметно переходила
в обширное мелководье Большой Багамской отмели. Сверху отчетливо
вырисовывались контуры песчаных мелей, похожие на рифленые дюны под водяной
гладью. Горизонт таял в бесконечной дали, где сливались синева океана и
небес, и все отодвигался и отодвигался по мере полета, а потому понять, что
они движутся, можно было, лишь посмотрев вниз на измейяющиеся очертания дна
и смену цвета воды. Ингрем подумал, что очень трудно описать словами эту
колористику, ее надо увидеть своими глазами, чтобы поверить в
многокрасочность океана и никогда не забыть все разнообразие его тонов.
Интересно, понравился ли вид миссис Осборн. Он искоса посмотрел на нее. Она
сидела с прикрытыми глазами, откинувшись в кресле, и курила сигарету.
Наверно, ей никогда не говорили, что океан - вещь дорогостоящая.
Андрос скрылся позади, и теперь под ними простиралась бесконечная водная
гладь. Прошло еще полчаса. Затем приблизительно через час полета Эвери
заметил:
- Кажется, мы находимся над нужным районом.
Ингрем кивнул. Впереди, исчезая в дымке, горизонт пересекала длинная
черта, вдоль которой нежные оттенки бирюзового, голубовато-зеленого и
бледно-голубого внезапно сменялись насыщенным цветом индиго - западный край
отмели обрывался в глубины пролива Сантарен. Ингрем поднялся и вышел в
хвостовое отделение. Миссис Осборн открыла глаза, и он, не говоря ни слова,
указал ей рукой на маленькое окошечко рядом с сиденьем.
Она кивнула, достала из футляра бинокль и надела ремень на шею. Он
наклонился, чтобы не перекрикивать шум моторов, и предупредил:
- Я бы не советовал все время смотреть в него, от такой тряски только
глаза испортите.
- Ладно.
Она отвернулась к окну, а Ингрем снова сел рядом с пилотом. Он расстелил
карту, пометил карандашом место, где их курс пересекался с впадиной в сто
саженей, и положил планшет на колени. Когда они миновали отмеченное на карте
место, Эвери, заметив время, сделал плавный поворот направо, и самолет лег
на новый курс.
- Два-семь-ноль, - сказал пилот. - Десять-двадцать шесть.
- Точно. - Ингрем не глядя записал цифры на приложенных к планшету
листках бумаги. Он методично изучал океанскую гладь: вперед до горизонта,
вокруг, внизу. Дул умеренный юго-восточный ветер, поднимающий на воде легкую
рябь с редкими белыми, быстро исчезающими барашками. Насколько мог видеть
глаз, вокруг было пусто. Прошло пятнадцать минут. Они снова повернули
направо и полетели в северном направлении. Ингрем отметил время и курс.
Через семь минут последовал еще один правый поворот.
- Девяносто градусов, - сообщил Эвери. Теперь их самолет летел назад
параллельно их первому курсу, но приблизительно десятью милями севернее. Все
это время пассажиры не переговаривались между собой. Пилот вел самолет, а
они пристально изучали океан, сектор за сектором. Пролетев над отмелью,
опять повернули к северу, а потом еще раз на запад. Никаких признаков жизни,
никаких судов, под ними лишь безбрежный океан.
Прошел час, еще полчаса. Самолет миновал место, где нашли ялик. Нога у
Ингрема затекла и давала о себе знать, глаза болели от напряжения. Вдруг на
западе появилось крохотное пятнышко, и они, преисполнившись внезапной
надеждой, быстро сменили курс. Но это оказалось коммерческое рыболовное
судно из Кей-Сэл, с противоположной стороны пролива. Пришлось возвращаться
на прежний курс и продолжать полет по задуманной схеме: двадцать пять миль
на запад, десять миль на север, двадцать пять миль на восток и затем опять
на север. Ингрем и миссис Осборн, щурясь от солнечных отблесков,
вглядывались в водную поверхность, простиравшуюся до самого горизонта. В
двенадцать пятнадцать Эвери проверил содержание топлива в баках и объявил:
- На этот раз все, - и повернул самолет назад в Нассау для дозаправки.
Взяв полные баки топлива, они поднялись в воздух, перелетели через Андрос
и риф и чуть позже трех часов дня принялись прочесывать намеченную
акваторию. Похоже, это безнадежное дело, подумал Ингрем. Теперь самолет
удалялся на север от того места, где нашли ялик. Но упорства компании было
не занимать, так что полет проходил без лишних разговоров, глаза внимательно
обшаривали пустой океан.
В четыре тридцать пять пополудни их курс лежал на восток. Подлетев к краю
отмели, Эвери отметил время и проверил остаток горючего:
- Следующий заход надо бы сделать покороче. Осталось всего тридцать минут
до возвращения.
Ингрем кивнул. Поворот налево уже начался, как вдруг его взгляд нащупал
некий объект в далекой дымке.
- Задержитесь, - крикнул он, - кажется, я что-то вижу.
Далеко впереди под ними проглядывала какая-то неясная точка. Заметив ее,
Эвери понимающе кивнул, и самолет направился прямо туда. Через полторы
минуты стало ясно, что в этом месте находились два различных объекта: узкая
скала или песчаная гряда, едва поднимающаяся над поверхностью воды, и судно.
Не в силах сдержать волнения, Ингрем окликнул миссис Осборн и только тогда
заметил, что она уже подошла к нему и, перегнувшись через его плечо, смотрит
в окно. Эвери слегка изменил курс, чтобы подойти к судну с правого борта, и
начал снижаться. Уже стали видны мачты, их было две, причем кормовая повыше.
Судно оказалось большой яхтой. Ингрем разглядел каюту на корме, длинную
низкую рубку, щеголеватый бушприт.
- Это "Дракон", - уверенно сказал он. Яхта лежала на воде с убранными
парусами, слегка накренившись на левый борт. Все еще снижаясь, они прошли
над ней в тысяче футов. Эвери начал поворот направо, чтобы совершить еще
один облет. Ингрем напряженно вглядывался вниз, стараясь ничего не упустить.
Лицо миссис Осборн почти касалось его щеки, одной рукой она вцепилась ему в
плечо, другой - судорожно сжимала бинокль, пытаясь навести его на палубу.
Ингрем выбрался из кресла и, уступив ей свое место, встал сзади. Когда Эвери
увеличил радиус поворота, яхта на какое-то время пропала из виду, но,
завершив вираж, они оказались всего футах в четырехстах над поверхностью
воды и приблизительно в миле от кормы. Самолет пролетел менее чем в сотне
ярдов от борта, так что Ингрему удалось все хорошо рассмотреть.
Корпус покрасили светло-голубой краской вместо белой, и хотя он не сумел
разобрать выведенное на корме название, оно явно было короче, чем "Дракон".
Яхта лежала, если определять на глаз, приблизительно в трехстах ярдах
юго-западнее сухого песчаного бара. Узкий и длинный, он поднимался над водой
не более чем на два-три фута. Мелководье окружало его со всех сторон, кроме
западной, вдоль которой вилась темно-синего цвета протока, проходящая как
раз за кормой "Дракона" и продолжающаяся на запад к краю отмели. Начался
прилив, вода наступала на отмель, обтекая корпус, но яхта стояла бортом и
потому была недвижима. Никаких признаков жизни на палубе Ингрем не заметил.
В этот момент самолет миновал шхуну, и пилот начал набирать высоту для
следующего разворота.
Миссис Осборн отложила бинокль и прижалась к окну, чтобы разглядеть
корму.
- Вы уверены, что это "Дракон"? - спросила она.
- Да, - ответил Ингрем, - никаких сомнений.
- Как-то она странно накренилась. В чем тут дело?
- Села на мель.
- Я никого не заметила на борту, а вы?
- Тоже. Мне кажется, ее бросили.
- Но ведь там обязательно кто-то должен быть... Не понимаю, что могло
случиться?
- Не знаю.
Эвери закончил разворот, и они вернулись, зайдя на еще более низкой
высоте с правого борта. Пока держится юго-восточный ветер, решил Ингрем,
яхте не грозит серьезная опасность. За отмелью море было неспокойным, но
здесь, на мелководье, вокруг песчаного бара, яхта надежно защищена. Северный
ветер мог бы ее разбить, но в июне он очень редок. Когда самолет пролетал
над палубой, Ингрем тщательно осмотрел ее цепким взглядом профессионала.
Кажется, никаких повреждений. Насколько можно судить, рангоут и такелаж в
порядке, паруса убраны неаккуратно, как будто их ночной порой скатывал
фермер, но гики на своих местах. Одно только плохо - яхта слишком низко
сидит в воде и непонятно, по какой причине. Может быть, она получила
пробоину и ее намеренно посадили на песчаную косу? Но не видно якоря,
который означал бы, что команда оставила яхту до того, как та села на мель.
Это сбивало с толку.
И снова самолет миновал судно и начал набирать высоту. Ингрем сделал
пометку на карте, определяющую положение судна. Эвери проверил время и
заметил:
- Все идет прекрасно, но нам пора отправляться назад.
- Мы не могли бы пролететь еще разок? - попросила миссис Осборн.
Эвери кивнул, соглашаясь. Самолет развернулся и пошел обратно, на этот
раз на большей высоте. Миссис Осборн не сводила глаз с пустой палубы. Вскоре
яхта осталась позади, она казалась беспомощной и всеми позабытой в
безбрежных просторах океана. Когда она окончательно пропала из виду, миссис
Осборн отвернулась от окна.
- Как можно попасть на борт?
- Надо нанять судно, - ответил Ингрем.
- Сколько времени для этого понадобится?
- По меньшей мере дня два, может, три.
- Это слишком долго. Почему бы нам не высадиться с самолета?
Ингрем вопросительно посмотрел на пилота, тот кивнул:
- Можно устроить, если не будет слишком сильного волнения. Лучше всего
рано утром. Но надо оговорить это с Макаллистером.
Ингрем начал было отговаривать миссис Осборн от подобной затеи, заметив,
что оказаться на борту не значит решить все проблемы, ведь, вполне возможно,
им понадобится помощь другого, более мощного судна, чтобы сняться с мели. Но
потом остановился: попав на борт, он сможет лично оценить ситуацию, решить,
что следует сделать, чтобы яхта оказалась на плаву, и проверить, нет ли
повреждений под ватерлинией. К тому же, возможно, судно не так уж
основательно увязло, просто его прибило к мели отливом, и тогда очередной
прилив стащит яхту с песка. А поскольку она, скорее всего, не поставлена на
якорь, один Бог знает, куда ее занесет ветром. Брошенные суда нельзя
оставлять на произвол судьбы.
- Как вы предполагаете добраться до нее от самолета? - спросил он.
- У нас есть надувные спасательные плоты, - предложил Эвери.
Еще не было шести вечера, когда они приземлились в Нассау. Им удалось
застать Макаллистера на месте. Это был полный ирландец с вьющимися темными
волосами и сигарой во рту, обходительный и любезный, как добившийся успеха
политик. Ингрем развернул на столе карту и объяснил ситуацию.
- Вы уверены, что это то самое судно? - спросил Макаллистер. - На карте
здесь нет песчаного бара.
- Это ничего не значит. Описание Багамской отмели сделано довольно
приблизительно, а все эти мели и бары появляются и исчезают с каждым
штормом. Мы отмечали курс, когда летели туда, так что теперь легко найдем
нужное место.
- А там нет скал или коралловых рифов близко к поверхности воды? Эвери
покачал головой:
- Нет. К западу от песчаной косы воды предостаточно. Рано утром, до того
как поднимется бриз, я вполне смогу обойти мелкие места и продержаться с
подветренной стороны, пока они будут на борту.
- О'кей, - согласился Макаллистер, - если вы считаете, что мероприятие
безопасно, я согласен. Когда рассчитываете вылететь? - спросил он Ингрема.
- Чем раньше, тем лучше. Я думаю, с рассветом.
- Прекрасно. Мы загрузим в самолет один из дополнительных спасательных
плотов и будем ждать вас.
Ингрем забрал из служебного помещения багаж, и они отправились ловить
такси до центра города. Едва машина тронулась, миссис Осборн засыпала его
вопросами:
- Как вы считаете, что могло случиться? И что с командой?
- Представления не имею.
- А есть ли шанс, что кто-то остался на борту?
- Нет. В этом случае они предприняли бы какие-либо попытки снять судно с
мели. Если бы запускали мотор, подняли бы песок со дна и взбаламутили воду,
или мы бы заметили за кормой стоп-анкер. Нет, яхту бросили еще до того, как
она отдрейфовала на мель.
- Но как это произошло? И почему? Ингрем недоуменно покачал головой:
- Не знаю, что и предположить. Плохой погоды не было, да и признаков
повреждений не заметно. Холлистер не мог вести яхту туда в одиночку, ему
нужна была помощь. На данный момент мы только и знаем, что у них не было
даже второго ялика, чтобы на чем-то покинуть яхту, если бы они захотели. Вся
эта история совершенно необъяснима.
- А что могло случиться с Холлистером?
- Вполне возможно, что он мертв. Помолчав, миссис Осборн спросила:
- Почему вы так думаете?
- Что-то заставило его снять одежду и часы, чтобы войти в воду, а обратно
в ялик он не вернулся, поэтому, если его не окажется и на борту "Дракона",
то иных предположений нет.
- Понимаю, - коротко проговорила миссис Осборн.
Ингрем взглянул на нее, но женщина, отвернувшись к другому окну такси,
упорно смотрела в него. Она так и не проронила ни слова, пока они ехали по
городу. Ингрем предложил остановиться в Пайлот-Хаус-Клаб, и она согласилась.
Вдруг, когда такси въехало в центральную деловую часть города, миссис Осборн
попросила водителя остановиться и вышла.
- Мне надо кое-что купить, возьмите мой чемодан и бинокль и закажите
комнату, я скоро приеду, - попросила она Ингрема.
Побрившись и приняв душ, капитан пообедал в одиночестве во внутреннем
дворике у бассейна. Миссис Осборн так и не появилась. Ингрем пошел через
дорогу в гавань для яхт. Никого из знакомых шкиперов там не оказалось, и он,
не зная, как убить время, отправился в центр города, выпил несколько бутылок
пива в баре Карлтон-Хаус. "Старею, - подумал он, - где я только не побывал,
теперь уж не припомню с какой целью". Снова и снова возвращаясь в одно и то
же место, легко сосчитать прошедшие годы, дивясь, куда же утекло время.
Просыпаешься утром, а за окном говорят по-испански, значит, это опять
Мексика, тут же вспоминаешь, как перевозил на лихтерах бананы по реке
Грихальва, как натужно ревел бензиновый мотор буксира, тянущего за собой
цепочку старых барж, - то была пора безрассудной неуемной молодости. А потом
приходят воспоминания о спасательных работах на реке Пануко, под Тампико,
когда танкер сел на южный мол, потому что шкипер не стал ждать лоцмана, а
сам не знал, что при северном ветре обстановка в южной части входного
фарватера становится сложной. И вдруг осознаешь, что эти два события
разделены одиннадцатью годами, и в этот промежуток времени была война, и
несколько других стран, и здоровый кусок западной части Тихого океана. И
Нассау...
Ах, какими счастливыми были те семь лет с Френсис и "Кансьоном". Он
встретил Френсис в 1948 году, когда она в компании еще четырех учительниц из
Майами наняла яхту для недельного путешествия в Элевтеру. Они поженились в
том же году и жили прямо на борту кеча в особом, принадлежащем только им
двоим мире, где царило счастье. Он выполнял обязанности шкипера, она - его
помощника. Они совершали чартерные рейсы вдоль побережья Новой Англии летом
и вокруг Багамских островов зимой, это продолжалось до 1955 года. В тот год
Френсис полетела домой в Сиэтл навестить мать и собиралась ехать в Чикаго с
друзьями, чтобы сесть там на самолет до Майами. Жизнь остановилась в тот
бесконечный яркий ноябрьский день, когда он услышал роковое сообщение по
радио, а на островах Берри дул и дул северный ветер и воздух был прозрачен и
чист. Френсис погибла в автокатастрофе в местечке Манхэттен, штат Монтана.
Ингрем, оцепенев, стоял, держа в руках радиотелефон и ожидая, когда пройдет
потрясение и он обретет способность мыслить и сможет вычленить, найти самый
важный вопрос, ответ на который все объяснит. "Странно, - думал он, - куда
только меня не заносило, а то единственное, с чем вряд ли смогу справиться,
случилось в местечке, о котором я и не слышал".
Ты, братец, перебрал пива или слишком много думаешь, когда пьян, решил
Ингрем. Он вышел из бара и отправился назад в отель, куда добрался уже после
одиннадцати. Дежурная за конторкой передала, что миссис Осборн звонила ему
несколько раз в течение последнего часа.
- Спасибо, - поблагодарил Ингрем. Он поднялся в свою комнату, взглянул на
телефон и пожал плечами. К черту миссис Осборн, надо ложиться спать. Телефон
зазвонил, когда Ингрем расстегивал рубашку. Он игнорировал звонки, пока не
сообразил: дежурная сказала ей, что он вернулся. Пришлось снять трубку.
- Мне надо с вами поговорить, - объявила миссис Осборн слегка
заплетающимся языком.
- Я собирался ложиться спать.
- Это в одиннадцать-то часов? Вы что, хотите заслужить награду за
благонравие?
- А до завтра с этим разговором подождать нельзя?
- Нет. Приходите ко мне, а то я сама приду.
Непробиваемая особа, подумал он. Лучше ее успокоить, а то начнет ломиться
в дверь.
- Хорошо, приду.
Ингрем положил телефонную трубку и спустился в холл.
Дверь номера была приоткрыта. Когда Ингрем постучал, раздалось короткое:
- Входите.
Так он и сделал. Одетая в голубой халат миссис Осборн сидела на диване,
положив ноги в прозрачных чулках на кофейный столик. Рядом на полу стояли
бутылка "бакарди", опустошенная на одну треть, две или три открытых бутылки
с кока-колой, ведерко для льда и валялся дешевый детективчик. В руке она
держала стакан.
Миссис Осборн презрительно оглядела капитана и недовольно фыркнула:
- Хорошо бы закрыть дверь. В случае чего, вы всегда можете закричать.
Впервые Ингрем уловил в ее речи южный акцент. Возможно, он слышался и
раньше, но капитан не обратил внимания. Ингрем родился на юге, в Техасе, и,
хотя не был там настолько долго, что потерял какой-либо акцент, обычно
различал его у других. Дамочка не столько была пьяна, сколько вызывающе вела
себя. Пышная копна золотистых волос была аккуратно уложена, губы накрашены.
Но это ничего не значит, кто знает, что ей взбредет на ум. Ничего более
непредсказуемого на свете, чем напившаяся женщина, он не встречал. Ингрем
задал себе вопрос, без особого, правда, интереса, часто ли миссис Осборн
напивается. Это было бы обидно, ведь она хороша собой, но ей уже за
тридцать, а в этом возрасте приверженность к спиртному сказывается на
внешности.
- Что вы так осуждающе смотрите, я и сама прекрасно знаю, - накинулась на
него миссис Осборн.
- Что именно?
- То, что мои ноги лежат на кофейном столике.
- Los pies de la Senora Osborne estan en lamesa, - произнес он с
монотонной интонацией говорящего попугая.
Она нахмурилась:
- И что это значит?
- Ноги миссис Осборн лежат на столе. Надо полагать, фраза из
разговорника. А что, если мы потолкуем о ваших ногах утром?
- Капитан, мне кажется, вы меня не одобряете, не так ли?
- Я об этом не думал, а что, это имеет значение?
- Конечно имеет. Вы разве не понимаете, что я могу перерезать себе вены
от отчаяния?
Ингрем ничего не ответил, подумав, что глупее разговора представить
невозможно. Дамочка не так уж напилась, чтобы все вокруг ломать и крушить,
поэтому, если она немного проветрится, ему удастся уйти без скандала и отель
не будет разнесен. Вряд ли стоит гадать, с чего это ее так разобрало. Может,
он не уловил намека, когда она попросила заказать им места в отеле, но ему и
в голову не пришло, в чем тут дело. Если этой красотке захотелось, так
сказать, немножко поразвлечься, она могла бы найти кого-нибудь и получше,
при ее-то внешности. В таком городе, как Нассау, полно более молодых и
привлекательных мужчин. Скорее всего, дамочка ожидала, что он станет ее
домогаться, а она ему даст от ворот поворот. Но у него и мысли такой не
возникло. "Да, старею", - подумал Ингрем. Или, как она его упрекнула, он ее
не одобряет. Что ж, действительно, она ему не очень нравится. Наверное, в
этом-то и разгадка: женщина почувствовала его неприязнь и обиделась, хотя
трудно понять почему. Эта зеленоглазая красотка выглядит весьма
самоуверенной и не производит впечатление особы, придающей значение мнению
окружающих.
Миссис Осборн молчала, уйдя в свои мысли, казалось позабыв о его
присутствии.
- Зачем вы хотели меня видеть? - спросил Ингрем.
Она плеснула еще рому в стакан:
- По поводу Холлистера. Капитан задумчиво прищурился:
- А в чем дело?
- Мне надо вас кое о чем спросить. Когда Холлистер нанимал вас для этой
якобы работы, то ничего не говорил о том, что он врач?
- Нет.
- Вы уверены?
- Вполне.
- Только наплел, что он президент фирмы по производству лекарств? Да, все
это вполне укладывается в схему.
Подозрения Ингрема, что женщина не настолько пьяна, как кажется,
подтвердились.
- О чем это вы?
- Да все о медицине, - пробормотала миссис Осборн, как будто говорила
сама с собой. - Его мамашу наверняка напугал тест на беременность.
- Вы его знаете, не так ли?
- С чего это вы взяли?
- Вы потратили больше тысячи долларов, чтобы пролететь с биноклем над
"Драконом", высматривая его.
- А может быть, я просто хотела что-то разузнать?
- Как вы считаете, кем был этот человек?
- Вас это не касается.
- Меня - нет, но вполне может заинтересовать полицию, вы об этом
подумали?
- Плевала я на полицию. Если я лично должна заниматься поисками
собственной яхты, пусть сидят и помалкивают. Говорю вам, у меня есть только
кое-какие предположения.
- У него были похожие часы?
- Да, но это ничего не доказывает. Конечно, они необычные, но существуют
не в единственном экземпляре.
- А как насчет моего описания внешности Холлистера?
- Подходит, как и к множеству других людей. Но есть одна деталь, которая
кажется мне более важной, чем все остальное. Вы, наверное, удивились, почему
он не захотел сам осмотреть яхту, а послал вас?
- Конечно.
- Дело в том, что его мог узнать старик Танго. Холлистер уже был на борту
"Дракона".
Ингрем согласно кивнул:
- Это резонно. Но зачем ему понадобилось его красть?
- Представления не имею.
- Кто он?
- Просто человек, с которым я была знакома. Его зовут Патрик Айве. Если,
конечно, мои предположения верны.
- Он понимал что-нибудь в мореплавании?
- Кажется, немного. Мне известно, что он ходил на маленьких яхтах.
- Как вы считаете, мог этот человек управлять "Драконом".., с чьей-то
помощью, конечно? Ведь эта яхта - не игрушка.
- Об этом мне трудно судить, я мало понимаю. Патрик знал навигацию, он
ведь был штурманом на бомбардировщике "В-17" во время войны.
- Этот человек просто напрашивался на неприятности, если не знал, как
управлять судном таких размеров.
- Судя по тому, где мы нашли "Дракона", он их таки получил. Вы
действительно считаете, что Холлистер мертв?
Ингрем кивнул:
- Полной уверенности, естественно, нет, но мне кажется, что он утонул.
Миссис Осборн посмотрела на стакан:
- Согласна.
- Этот человек был врачом? - спросил Ингрем.
- Нет, - ответила миссис Осборн, не поднимая глаз. - Он занимался
мошенничеством. Любил выдавать себя за врача, обналичивая фальшивые чеки.
- Похоже на него. У меня есть один из таких чеков.
- Это не предмет для коллекционирования.
- Слушайте, неужели у вас вообще нет никаких идей насчет того, зачем ему
понадобилось красть яхту?
- Никаких, я уже говорила. Вам что, капитан, требуется заверенное
нотариусом подтверждение?
Что ж, размышлял Ингрем, можно сказать, чтобы катилась со своей яхтой ко
всем чертям, - такой легкий способ выйти из игры всегда имелся. Но это было
бы признанием своего поражения, признаком неумения закончить начатое дело. И
нечего зацикливаться на том, что она напилась, это глупо. Причем вполне
возможно, что дамочка притворяется. Разобраться в таких тонкостях он не мог.
Ингрем вернулся в свой номер и улегся. Он долго лежал без сна, перебирая
в памяти подробности разговора. Темное оказалось дело. Если предположить,
что настоящее имя Холлистера действительно Патрик Айве, это все равно ничего
не проясняет. Почему нашей красотке так хочется его найти или узнать, жив он
или мертв? И зачем, о Господи, мошеннику и изготовителю фальшивых чеков
понадобилось красть яхту, которая для него не представляла никакой ценности
и которой он, вероятно, не мог управлять. С таким же успехом можно украсть,
например, тротуар.
Ингрем проснулся в поту на сбитых простынях, подозревая, что во сне
кричал. Включив свет и посмотрев на часы, он увидел, что едва минуло два
часа ночи. Конечно, теперь его реже мучил старый кошмар, да и та жуткая
картина раз от разу представлялась все менее ясной: уже не было того острого
чувства вины, как будто он запаниковал и оставил Барни гореть, - дико
вопящего, с ног до головы охваченного огнем, словно факел. Нет, Ингрем знал,
что схватил его и перебросил через борт разбитого судна, хотя собственная
одежда уже горела на нем, а кожа Барни оставалась на его перчатках. Было
слишком поздно, друг был уже мертв, и никто не мог ему помочь. Теперь
Ингрема мучило другое: страх и сомнение, сможет ли он когда-нибудь снова
вдохнуть запах бензина на судне без того, чтобы его не вывернуло наизнанку?
Яхта, которая убила Барни и выжгла верфь от конторы до самых ворот, была
небольшой. Этот старый, побитый шлюп назывался "Монетка", на нем следовало
произвести мелкий ремонт - перебрать двигатель, установить новый
радиотелефон и более надежную пластину заземления на внешней части корпуса.
Они наложили медную полосу и подготовили корпус для проведения радиосвязи.
Шлюп хотели спустить на воду вечером в пятницу. Катастрофа сложилась из
мелких составляющих: долгий уик-энд, маленькая течь где-то в топливной
системе, плохая вентиляция и то, что Барни, у которого и так-то был плохой
нюх, в понедельник простудился. Катализатором катастрофы оказался паяльный
аппарат. Барни как раз присоединил кабель заземления к отверстию в корпусе и
собирался запаять серебром, когда Ингрем спустился через люк и почувствовал
запах бензина. Он заорал, но в это самое мгновение Барни включил аппарат.
Ингрем попросил разбудить его в четыре часа утра. Когда раздался
телефонный звонок, он мгновенно проснулся, встал и, открыв двустворчатую
стеклянную дверь, вышел на балкон, откуда открывался вид на гавань и остров
Хог. Кажется, им везло - стоял мертвый штиль. Листья кокосовых пальм вдоль
Бэй-стрит замерли в предрассветной мгле, лишь слегка рассеянной на востоке
бледным розовым свечением. Он позвонил миссис Осборн и, обнаружив, что та
уже проснулась, торопливо надел брюки цвета хаки, футболку и кроссовки. Они
покинули свои комнаты одновременно. На миссис Осборн были белые брючки до
колен, голубой пуловер с короткими рукавами и сандалии на босу ногу.
Выглядела она чрезвычайно свежей и привлекательной; может быть, ее и мучило
похмелье, но для постороннего взгляда это оставалось незамеченным. У бабы
лошадиное здоровье, подумал Ингрем. Он взял ее чемодан и подозвал такси,
пока миссис Осборн платила по счету. Всю дорогу в аэропорт она молчала, не
последовало никаких объяснений или извинений за ее поведение накануне.
Наверно, она ничего не помнит, подумал капитан, впрочем, какое ему до нее
дело. Ресторан в аэропорту был закрыт, и они выпили по чашечке кофе в офисе
Макаллистера.
- Ваш багаж мы оставим здесь, - предложил Ингрем, - а мой возьмем с
собой, потому что я, вероятно, задержусь на судне. Даже если окажется, что
надо нанимать буксир, чтобы снять яхту с мели, ее не следует бросать там без
присмотра.
Поднявшись в самолет, в заднем отсеке которого лежал скатанный
спасательный плот, Ингрем указал своей спутнице на место рядом с пилотом, а
сам устроился позади. Уже занимался рассвет, когда амфибия пробежала по
взлетной полосе и взмыла в воздух. Капитан закурил сигару и устроился
поудобнее, ведь предстояло лететь больше часа.
Они пронеслись над тихой темной громадой острова Андрос и оказались над
обширными пространствами Багамской отмели, чьи тихие воды отливали
перламутром в свете зари. Выглянувшее позади них из-за горизонта солнце на
какой-то момент блеснуло под крылом самолета золотом и пурпуром, но машина
нырнула вниз, и вся красота пропала. Казалось, прошло несколько часов, когда
Ингрем вновь взглянул на часы. Вскоре они должны увидеть яхту. Капитан
поднялся, прошел через узкий вход в передний отсек и встал за спиной миссис
Осборн, которая глядела в окно. Через две или три минуты он слегка тронул ее
за плечо и показал:
- Вон она.
Женщина молча кивнула.
Отдаленная точка выросла в размере и разделилась на песчаный бар и судно.
Эвери начал снижение. Ингрем, наклонившись к самому его уху, попросил:
- Давайте еще раз осмотрим яхту сверху, прежде чем высаживаться. У меня
есть одна идея насчет прилива.
Эвери кивнул. Они пролетели над шхуной, оставив ее по правому борту в
тысяче футов под ними. Ингрем напряженно смотрел вниз. В раннем утреннем
свете было видно, что пустая палуба чуть накренилась к левому борту,
беспомощная, как выброшенный на берег умирающий кит. Она лежала на мели в
том же положении, что и вчера, носом к северу. Эвери описал широкий круг, и
они прошли позади нее в какой-то сотне футов от поверхности воды. Кажется,
ничего не изменилось, разве что крен немного уменьшился, потому что наступал
прилив. Приглядевшись, Ингрем заметил, что вода вокруг неподвижной яхты
медленно поднимается.
- Все еще идет прилив, - прокричал он сквозь рев мотора, - но, похоже,
довольно скоро высокая вода начнет спадать. Вы не сможете долго дрейфовать.
Эвери кивнул:
- Хотите отложить спуск?
- Нет, давайте сделаем это сейчас.
- Хорошо, пристегните ремни. Ингрем прошел на свое место и затянул
ремень. Он видел через окно, как Эвери сделал заход на запад, к краю отмели,
совершая предварительный облет, чтобы проверить, нет ли каких помех на воде,
развернулся и зашел на посадку. Гладкая, как масло, вода ринулась к ним, они
коснулись поверхности, и амфибия приводнилась, подняв белую завесу водяной
пыли. Погасив скорость, машина остановилась. Ингрем отстегнул ремень и
прошел в кабину. Они находились в двух милях к западу от песчаной косы и
шхуны. Амфибия развернулась и заскользила по направлению к судну.
- Слишком близко подходить не будем, - сказал пилот. - Не нравятся мне
здешние мели.
- Вполне достаточно, если мы подойдем на полмили, - ответил Ингрем, - а
потом, пока идет отлив, вам лучше отвести машину на запад и подождать нас
там.
- Вы долго пробудете на борту?
- Наверно, мне удастся доставить миссис Осборн назад через полчасика.
Может, я смогу позвонить по радиотелефону, если он действует. У вас есть
канал для межсудовой связи?
- Звоните 26-38.
- Прекрасно.
Ингрем направился в хвостовой отсек, присоединил баллон со сжатым
воздухом к клапану надувного плота и накачал его так, чтобы тот смог
держаться на плаву. Эвери открыл дверь, и они вместе выпихнули плот наружу.
Ингрем встал на колени в дверях и закончил надув, чувствуя, как амфибия
мягко покачивается, издавая булькающие звуки. Эвери придержал плот, пока
Ингрем помог миссис Осборн устроиться на корме, после чего капитан, выгрузив
свой чемодан, баллон со сжатым воздухом и легкие алюминиевые весла, сам
перебрался на плот и оттолкнул его от корпуса амфибии.
Ингрем пристроил весла в ушки, служившие уключинами, и начал грести.
Когда они немного отдалились от самолета, он взглянул через плечо и понял,
что амфибия подошла к яхте даже ближе, чем намечалось, - до "Дракона"
оставалось всего лишь ярдов четыреста. Солнце вставало как раз за шхуной,
изящным силуэтом обрисовывающейся на его фоне. Красивое зрелище, подумал
капитан, если бы она не сидела на мели. При виде яхты, попавшей в беду, у
него всегда щемило сердце.
Стоял мертвый штиль, поверхность воды" была ровной, как стальной лист,
лишь едва заметная рябь иногда пробегала по ней из пролива Сантарен, - это
все, что осталось от волн, уже сглаженных на пяти милях мелководья между
песчаной косой и краем Багамской отмели. Ингрем приналег на весла. Когда
плот достаточно удалился, Эвери завел мотор и продвинул амфибию к западу, на
более глубокое место. Работая веслами, капитан внимательно смотрел за борт.
Судя по цвету воды и тому, что он мог рассмотреть под плотом, дно было
песчаным, а глубина на всем пути к "Дракону" едва достигала двух морских
саженей. Более глубокая протока, добрых сто ярдов в ширину, находилась футах
в семи от яхты, так что, если бы удалось дотащить ее до этого места, есть
надежда вернуться в глубокие воды, конечно, при условии, что вся операция
будет проведена при хорошем освещении.
Но чем ближе они подплывали к застрявшей яхте, тем очевиднее становилось,
что снять ее с мели будет трудно. Синие воды протоки оказались за кормой на
расстоянии, равном половине длины судна. Самая широкая часть киля была в
тридцати футах впереди, так что яхту пришлось бы двигать на целых шестьдесят
- семьдесят футов, прежде чем она оказалась бы на достаточной глубине, если,
конечно, прилив не поднимется несколько выше, чем сейчас. Однако есть
опасение, что он достиг своей высшей точки и начинает спадать.
Внезапно гул мотора оборвался: Эвери выключил двигатели и оставил амфибию
дрейфовать в миле от них. Ингрем и миссис Осборн уже были ярдах в пятидесяти
от левого борта шхуны. Капитан резко взял вправо, чтобы обойти судно за
кормой.
- Разве нельзя взобраться на борт с этой стороны? - спросила миссис
Осборн.
- Мне надо сначала кое-что посмотреть, - ответил Ингрем.
- Ах да, название.
Не совсем так, подумал он, но промолчал. Миссис Осборн наклонилась,
стараясь разобрать надпись.
- "Лорна", - прочитала она и взволнованно добавила:
- Посмотрите, под свежей краской можно разобрать старое название.
Ингрем пригляделся. Дама права: хотя новое название вывели черной краской
поверх голубой, которой покрыли борта, под ней проглядывали начальная и
последняя буквы старого. Паршиво поработали. Ингрем положил весла и
застопорил плот. Стояла мертвая тишина. Прилив достиг своей высшей точки.
Ингрем подождал, пока рябь на поверхности уляжется, и перегнулся через край
плота, внимательно рассматривая дно сквозь прозрачную, как джин, воду. Он
прищурился.
- Что там? - спросила миссис Осборн.
- Посмотрите, - откликнулся капитан, - видите ту длинную бороздку,
ведущую, назад, к впадине, которую проделал на дне киль?
- Да, а что это значит?
- Яхту не просто прибило сюда волнами. Она была на ходу, когда села на
мель. Женщина взглянула на него:
- Выходит, команда была в тот момент на борту?
- Во всяком случае, кто-то из них. Ингрем заметил, что они оба невольно
заговорили тише. Да, наверно, дело в безмолвии, которое угнетало.
Почему команда даже не попыталась снять яхту с мели с помощью
стоп-анкеров? Судя по следу на дне, они дали задний ход, потому что песок
отбросило вперед, но не видно якорной цепи, даже обрывка. Возможно, конечно,
что ялик к этому моменту уже пропал, однако они могли переправить якорь на
корму с помощью одного из гиков или перенести его под дном, нырнув пару раз.
Не надо пускать миссис Осборн в кубрик, подумал он, пока я сам его не
осмотрю, там может быть труп, и не один.
Он снова взял в руки весла, и они медленно подплыли к правому борту. Так,
яхта сидит в воде низко. Судя по крену, это был более высокий борт, а полоса
старой краски у ватерлинии почти скрыта в воде, виднелось лишь несколько
дюймов, в то время как она должна быть приблизительно в футе над
поверхностью. Вероятно, где-то есть пробоина. Он пристально рассматривал
днище, но ничего не увидел. Плот, продвигаясь вперед, проплыл под бушпритом
и двинулся к корме вдоль левого борта.
Когда они оказались на уровне грот-мачты, Ингрем снова засушил весла и
сумел ухватиться за ванты. Учитывая левый крен, палуба оказалась не слишком
высоко над ними. Перебирая фалинь, капитан взобрался на палубу, закрепил его
и наклонился подать своей спутнице руку. Она вскарабкалась вслед за ним,
пробралась под спасательным леером и встала рядом.
Низкие и длинные палубные каюты с маленькими иллюминаторами возвышались
не более чем на два фута. Два или три окошка оказались открыты, но внутри
царил полумрак, и рассмотреть ничего не удалось. Солнце высоко поднялось над
горизонтом, окутывая золотым сиянием мачты и такелаж, лучи его приятно грели
лицо. Все вокруг было влажным от росы. Пустая накренившаяся палуба создавала
впечатление полного запустения, будто шхуну давно бросили, но Ингрем понял,
что такое чувство возникало из-за общего беспорядка, претившего его моряцкой
привычке к аккуратности. Паруса были не скатаны как положено, а небрежно
свалены в бесформенные тюки вдоль гиков. У основания фок-мачты и грот-мачты
горой громоздились спутанные корабельные канаты. Ступив на палубу, ни
капитан, ни его спутница не обронили ни слова, будто не желая нарушать
торжественную тишину.
Они пошли назад к проходу между палубными каютами и спустились в кокпит.
Это было длинное и довольно широкое помещение, в конце которого помещались
компас, штурвал и контрольная панель вспомогательного двигателя. Ингрем
обернулся и взглянул на следы, оставленные ими на росе, миллионами крошечных
капелек покрывавшей палубу. Других следов на ней не было.
- Я посмотрю в кубрике, - сказал он, - а вы пока подождите здесь.
- Хорошо.
Он начал спускаться по лестнице, ведущей от открытого люка. Вначале после
яркого солнечного света Ингрем ничего не мог разглядеть, но когда его голова
оказалась ниже уровня люка, он увидел, что вся большая кормовая каюта и две
из четырех коек загромождены штабелями длинных деревянных ящиков,
привязанных крест-накрест веревочными креплениями. Однако то, что он увидел
на передней по левому борту койке, заставило его, чертыхнувшись, спрыгнуть
вниз, минуя две последние ступеньки лестницы. Там ничком, безвольно свесив
одну руку, лежал худой темноволосый мужчина в брюках цвета хаки. Ингрем
бросился к койке и наклонился, чтобы дотронуться до его руки, ожидая
коснуться окоченелого трупа. Однако рука оказалась теплой и мягкой, а в ту
долю секунды, пока до капитана это доходило, человек начал поворачиваться к
нему, и одновременно миссис Осборн истошно завопила:
- Берегитесь!
Ингрем обернулся и увидел огромного детину с заросшей волосами голой
грудью. Он стоял, пригнувшись за лестницей, где, очевидно, и прятался
раньше. В руке великан держал автомат и выглядел как персонаж на плакате об
ужасах войны.
- Приветствуем вас на борту, Герман, - сказал он, - добро пожаловать.
- Уходите немедленно! - закричал Ингрем миссис Осборн, когда первый шок
прошел. Стройная нога нащупывала верхнюю ступеньку лестницы, и он понимал,
что женщина видит сверху только голову громилы. Тот, нацелив автомат на люк,
приказал:
- Давай спускайся, крошка. Самолет далеко, и пилот тебя не услышит.
Капитан уже собирался ринуться на бандита, но, оценив последствия такого
нападения, сдержался. Автомат был нацелен прямехонько на миссис Осборн, и
стоило Ингрему сделать бросок, как очередь прошила бы ее насквозь. Капитан
почувствовал, как что-то твердое уперлось ему в спину пониже лопаток, и
мнимый мертвец произнес:
- Остынь.
Рей Осборн спустилась. Полуголый детина кивнул на койку напротив Ингрема
и приказал:
- Садись, крошка, и ты тоже, Герман. Ингрем сел рядом с Рей, в душе
проклиная себя за то, что опять оказался в дураках. Но ведь он и заподозрить
не мог ничего подобного. На палубе, покрытой росой, не было даже следов.
Очевидно, громила прочел его мысли, потому что усмехнулся:
- Мы так и решили, что вы вернетесь с утра пораньше, поэтому не выходили
на палубу.
- Ладно, проехали! Что вам от нас надо?
- Кое-какая помощь. - Великан повернулся к миссис Осборн:
- Вы хозяйка, правда?
- Так я до сих пор предполагала.
- И вы притащили сюда Германа, чтобы помозговать, как вытянуть эту
посудину из песка?
- А вам какое дело?
- Просто проверяю, крошка. Кажется, твой дружок нам пригодится.
- О чем это вы? - удивленно уставилась на него Рей Осборн.
- Он специалист, а мы нет. - Придерживая автомат громадной ручищей, он
потянулся к полке на левой переборке, где был установлен радиотелефон, и
включил приемник.
Потом достал пачку сигарет, вытряс оттуда одну и прикурил от кухонной
спички. От этого громадного человека - таких великанов Ингрем до сих пор не
встречал - исходила какая-то сокрушительная сила. Не зло, а именно могучая
жестокая сила. На всем его облике лежала печать непоколебимой уверенности в
себе. Грубое лицо не было отталкивающе безобразным, веснушчатая кожа облезла
от загара, как у всех, кто не выносит солнца; светло-рыжие волосы поредели
на макушке, обнажив усеянный веснушками череп, хотя ему вряд ли перевалило
за тридцать. Одет великан был лишь в брюки цвета хаки, подвернутые до колен,
и незашнурованные ботинки.
Второй мужчина, соскочив с койки, стоял в ее ногах, прислонившись к
штабелю ящиков. Он оказался латиноамериканцем с худым лицом и мрачными
карими глазами. На вид ему было чуть за сорок. Он запихнул за пояс брюк
автоматический кольт сорок пятого калибра, похоже, предоставляя громиле
играть главную роль в этом спектакле.
Рей оглянулась:
- А где еще один?
- О ком ты говоришь?
- О Патрике Айвсе.
- Никогда о таком не слышал, - ответил великан и с улыбкой обратился к
латиноамериканцу:
- Карлос, список пассажиров у тебя?
- Он был здесь, - резко проговорила миссис Осборн, - зачем лгать? Ведь
ялик с его одеждой и часами подобрали...
- А, так ты толкуешь о Холлистере.
- Его звали не Холлистер. Великан нетерпеливо отмахнулся:
- Кому интересно, как его звали? Он мертв, поэтому-то нам и нужен Герман.
Ингрем подумал, что его подвел собственный узкопрофессиональный взгляд на
вещи. Яхту не сняли с мели потому, что некому было это сделать, а он не
догадался о такой простой причине. Взглянув на штабеля ящиков, он наконец
понял, почему украли "Дракона". Раньше надо было додуматься.
- Куда вы направлялись? На Кубу? - , спросил он.
Великан покачал головой:
- В Центральную Америку.
- Вы не доплывете, даже если сниметесь с мели.
- Доплывем, не беспокойтесь.
- Что все это значит? - вмешалась Рей. - Чем набиты эти ящики?
- Оружием, - лаконично ответил Ингрем.
- Кончайте базар, - приказал великан. - Мы не собираемся тут с вами целый
день болтовней заниматься. Нам еще и о самолете надо позаботиться. Глянь-ка,
Карлос, где он сейчас.
Латиноамериканец обернулся и посмотрел в маленький иллюминатор:
- Все там же, приблизительно в миле отсюда.
- Носом к яхте?
- Похоже.
- Хорошо, это укладывается в схему, как говорит Лимис...
- Слушайте, - перебил его Ингрем, - не знаю, как вас по имени... Гигант
рассмеялся:
- Мы что, позабыли представиться? Надо бы подождать, пока о нас не узнают
в яхт-клубе. Я - Эл Моррисон, а он - Карлос Руис.
- Прекрасно, - сказал Ингрем, - но каковы ваши намерения относительно
нас? Моррисон покачал головой:
- Именно это вы узнаете, если заткнетесь и послушаете, что я скажу. Ты
вместе с цыпочкой выйдешь наверх, чтобы пилот тебя видел, но услышать никак
не мог, даже если ты завопишь изо всех сил. Все там осмотришь, как
полагается опытному специалисту, и вы вернетесь назад, вниз. Здесь ты по
радиотелефону прикажешь ему возвращаться. Дескать, вы решили, что посудину
можно вытащить из песка, поэтому вы остаетесь на борту, и ты сам приведешь
ее в Ки-Уэст.
- А что потом? - спросил Ингрем.
- Как только он исчезнет из виду, начинаем работать. Тебя избираем
вице-президентом по вопросам транспортировки.
Неужели он это всерьез, подумал капитан, совсем спятил малый.
- Слушайте, Моррисон, подумайте хоть немного. Автоматом махать - это
одно, а... Моррисон бесцеремонно перебил его:
- Не выступай, нужен будет совет - обращусь к адвокату.
- Но мы не можем позвонить на самолет с этого телефона, у них разные
частоты.
- Не морочь мне голову, Герман. Хоть я и не смыслю ни черта в судах, но
уж о радио и самолетах кое-что знаю. Большинство амфибий здесь, на островах,
работают на межсудовых частотах. Карлос, последи за ними, пока я кое-что
устрою.
- О'кей, - ответил Руис. Он достал из-за ремня брюк пистолет. Моррисон
прошел мимо них в носовую часть.
Даже в неуклюжих незашнурованных ботинках он двигался совершенно
бесшумно.
- Ну, что скажешь, Руис? - подступил к нему Ингрем. - Хочешь провести
остаток жизни в тюрьме из-за каких-то вшивых винтовок?
Тот пожал плечами:
- Моя не понимай англицки.
Моррисон окликнул Ингрема, Руис взмахом пистолета приказал им идти. Они
поднялись по лестнице и оказались в кокпите, залитом ослепительным солнцем.
Карлос следил за ними, стоя на лестнице так, чтобы его голова не была видна.
Из чуть приоткрытого носового люка за фок-мачтой высовывался ствол
моррисоновского автомата, поблескивая, как немигающий глаз. Ловко, подумал
Ингрем. Если бы они остались внизу, Эвери мог что-нибудь заподозрить, а
теперь для него дело выглядит так, что они не нашли ничего интересного в
каюте и вернулись на палубу, чтобы осмотреть ее повнимательнее, прежде чем
принять решение.
- Держись правее, - приказал Моррисон, - и не заходи за эти мачты. Только
попробуешь прыгнуть в сторону, я прострелю ей колени.
- Он что думает, мы так и будем плясать под его дудку? - возмутилась Рей
Осборн.
- Похоже на то, - согласился Ингрем.
- Вы не хотите хоть что-нибудь предпринять?
Он обернулся и посмотрел на женщину:
- Можете предложить что-то конкретное? Подчинившись приказу Моррисона,
они двинулись вдоль правого борта. Капитан посмотрел на самолет, мирно
покоившийся на блестящей воде в миле от них, как детская игрушка на зеркале.
Но с таким же успехом он мог находиться в другой галактике. Теперь они
перешли к левому борту за фок-мачтой и стали глядеть вниз, словно изучая
дно.
- Что случилось с Холлистером? - спросил Ингрем.
- Утонул, - последовал из люка лаконичный ответ.
- Как?
- Пытался доплыть назад до яхты. Прыгнул с ялика, подумал капитан и
спросил:
- А что он делал? Где это случилось?
- Да прямо здесь. Мы сели на мель ночью, а на следующее утро Холлистер
сказал, что надо выгрузить оружие, чтобы облегчить яхту. Он взял ялик и
поплыл вон к тому островку посмотреть, достаточно ли там сухо, чтобы
оставить ящики. На обратном пути у него заглох мотор. Вода при приливе
прибывала достаточно быстро, так что он начал отдрейфовывать. Тогда
Холлистер разделся, прыгнул в воду и попытался идти и толкать ялик, но
потерял под ногами дно и решил плыть. Ему не удалось доплыть до судна.
- Когда это случилось?
- Кажется, в воскресенье. Какая тебе разница? Теперь иди назад и запусти
двигатель.
Они отправились на корму. Ингрем вошел в кокпит, панель управления
двигателями находилась рядом с местом рулевого. Он включил зажигание и нажал
кнопку стартера. С третьей попытки двигатель заработал, под кормой фыркнул
выхлоп, и затем раздался ровный гул, который легко мог услышать пилот
самолета. Идеи у Моррисона, может быть, и сумасшедшие, но в
сообразительности ему не откажешь, подумал капитан.
- А теперь выключай, и идите вниз. Они спустились по лестнице и
конвоируемые Руисом прошли в носовую часть каюты. В проходе между двумя
каютами появился Моррисон с автоматом на плече. Он кивком указал на
радиотелефон:
- Бери трубку и повторяй за мной. Ингрем покачал головой:
- Не буду.
- Не разыгрывай из себя крутого парня, Герман, хуже будет.
- Вы не станете стрелять.
- Нет, не стану, но я сломаю красотке руку. Эта краля нам без надобности.
Наступила гнетущая тишина, напряжение нарастало. Капитан перевел взгляд с
одного мужчины на другого:
- Не думаю, что вы это сделаете.
- Может, выдвинешь еще какое предположение, Герман? - саркастически
ухмыльнулся Моррисон. - Подумай, отсюда до доктора далеко.
Ингрем молчал. Если самолет улетит, то больше уже не вернется. Моррисон
повернул голову в сторону Рей:
- Иди сюда, детка.
Руис быстро проговорил по-испански:
- Альберто, мне это не нравится.
- Заткнись, идиот, - зло рявкнул Моррисон на превосходном разговорном
испанском, - он может тебя понимать.
Внезапный обмен репликами застал Ингрема врасплох, но он постарался
придать лицу непонимающее выражение, надеясь, что ему это удалось.
- Да он ничего не понимает, - продолжал Руис, - а ломать женщине руку -
низость.
Моррисон ответил, что сломает, если понадобится, и одну, и другую, и еще
кое-что сделает, причем описал это достаточно подробно. Испанский язык очень
красив, но по возможности яркого описания жестокостей и непристойностей,
пожалуй, превосходит английский. В глазах Руиса мелькнуло отвращение. Ингрем
понял, что проверяют его знание языка, и ухитрился сохранить непроницаемый
вид. Он надеялся, что миссис Осборн не знает испанского, а если и знает, то
лишь в объеме школьной программы.
- Ну вот видишь, - сказал Руис, - он ничего не понял. Слушай, неужели
придется сделать это?
- У нас нет выбора. Может, хочешь вернуться? - резко спросил он.
- Как все это неудачно. Ну что ж, раз мы должны... - развел руками
латиноамериканец.
- О чем это вы совещались? - вмешался Ингрем.
- О том, какую руку ломать сначала, - охотно пояснил Моррисон
по-английски. - А звук при этом какой, если бы ты знал! Только вот,
наверное, ее вопли заглушат его. Ну, давай начнем, красотка. - Он шагнул к
Рей, схватил ее за запястье и начал заводить руку назад.
- Ладно, - мрачно сказал Ингрем, - я позвоню пилоту.
Моррисон улыбнулся и отпустил женщину:
- Давай бери микрофон.
Ингрем снял микрофон с рычагов и этим включил передатчик. Зажужжал
преобразователь частоты. Моррисон уже установил переключатель на 26-38.
Ингрем нажал кнопку.
- Говорит "Дракон", звоню на самолет Макаллистера. - Он не знал
опознавательные буквы самолета. - "Дракон" к Эвери, ответьте, пожалуйста.
Какое-то мгновение стояла напряженная тишина, затем из громкоговорителя
раздался голос пилота:
- Эвери к капитану Ингрему. Как там у вас? Все в порядке? Прием.
Моррисон кивнул. Ингрем начал говорить в микрофон:
- Все нормально, думаю, можно попытаться снять яхту с мели, используя
якорь. Мы решили остаться на борту и попробовать перегнать ее в Ки-Уэст.
Прием.
- Вдвоем остаетесь?
- Да. Прием.
- Вас понял. Если будут трудности и захотите, чтобы я вернулся или выслал
судно, позвоните в Майами связисту морского флота. Сможете?
- Да, у нас есть этот канал.
- Прекрасно. А что случилось с ворами, можно сказать?
Моррисон покачал головой и левой рукой махнул в сторону моря. Ингрем,
стиснув зубы, отвел взгляд.
- Нет, наверно, просто бросили ее.
- Хорошо. Если это все, то я взлетаю, счастливо оставаться.
- Спасибо. Говорит "Дракон", прием окончен.
Капитан положил микрофон на место. Жужжание преобразователя частоты
затихло. Что теперь с ними будет? Ясно, что Эвери воспринял внезапное
изменение планов миссис Осборн спокойно. Вопрос о плате за чартер не
поднимался, предполагалось без слов, что счет будет выплачен, как только
яхта вернется в Ки-Уэст. Пройдет не меньше недели, прежде чем задумаются,
куда подевались капитан и владелица яхты.
- А что вы собираетесь делать с нами? - спросил Ингрем.
- Ничего, - ответил Моррисон, - получите свою яхту обратно, когда она нам
перестанет быть нужна.
- И когда это случится?
- Как только доставим груз на место.
- Но это киднеппинг. Можете получить вышку. Не настолько же вы тупы,
чтобы...
- Заткнись, - оборвал его Моррисон. - Иди наверх. Мне надо, чтобы ты был
там, когда самолет будет взлетать.
Они поднялись по лестнице и встали на палубе у кокпита, в спину им
смотрел из люка ствол автомата.
- На самолет глядите, а не по сторонам, - прорычал Моррисон.
Они послушно следили за взлетом амфибии. Сначала, разбрасывая солнечные
зайчики, повернулся один из пропеллеров. Потом раздалось чихание и рев
двигателя. Заработал второй мотор, амфибия заскользила по воде. Руис
побаивается, подумал капитан, но что толку. Командует здесь Моррисон, он
очень опасен. Пока у Ингрема было одно маленькое преимущество - эти двое не
знали, что он говорит по-испански.
Амфибия остановилась, развернувшись носом на север. Моторы взревели, и
машина начала набирать скорость, прошла на милю западнее яхты, оторвалась от
воды и скоро затерялась в воздушном пространстве. Ингрем почувствовал себя
совершенно разбитым. Из люка позади поднялся Моррисон, а за ним Руис.
Гигант присел на угол палубной каюты с автоматом на коленях и сказал:
- Теперь давайте снимать посудину с мели. Что надо сделать прежде всего?
- Избавиться от балласта, - холодно ответил Ингрем.
- От какого такого балласта?
- Оружия. Выбросите его за борт.
- Не дразни меня, Герман. Автоматы переправим вон на тот островок...
Внезапно Руис вскрикнул по-испански:
- Смотри, самолет возвращается! Ингрем спохватился, но слишком поздно -
он уже повернулся, отреагировав на восклицание. Моррисон ехидно улыбнулся, а
капитана охватила жгучая, но бессильная ярость. Один промах за другим:
сначала его обвел вокруг пальца Холлистер, потом Моррисон, а теперь и Руис.
Однако это была не хитроумная уловка латиноамериканца: пилот
действительно развернулся и возвращался.
- Смываемся! - рявкнул Моррисон, схватил автомат и нырнул в люк вслед за
Руисом.
Ингрем молча наблюдал за ними. Интересно, может, Эвери заподозрил что-то?
В этот момент самолет пошел на поворот в нескольких милях к северу от яхты и
резко снизился. Похоже на то, что Эвери пытается разглядеть что-то на
поверхности воды. Внезапно в каюте раздался сигнал радиотелефона. Моррисон
коротко приказал от люка:
- Возьми микрофон, это тебя. Капитан быстро спустился по лестнице.
Моррисон уже включил передатчик. Он протянул Ингрему микрофон и встал рядом,
направив на капитана автомат.
- Не скажи чего-нибудь лишнего, приятель, и смотри на меня.
Ингрем нажал кнопку передатчика:
- Говорит "Дракон", что случилось? Прием.
Голос пилота заполнил каюту:
- Здесь подо мной в воде что-то есть. Не отключайтесь, сейчас я опять
облечу это место.
Наэлектризованную ожиданием тишину нарушали только атмосферные помехи в
громкоговорителе. Рей Осборн, оставшаяся на палубе, заглянула в люк, ведущий
в каюту. Вновь зазвучал голос Эвери:
- Порядок, это тело. Наверно, один из похитителей. На нем ничего нет,
кроме трусов. Если вы подгоните плот, я могу приводниться и взять его на
борт.
Ингрем взглянул на Моррисона. - Скажи, что сами подберете тело, -
приказал великан, - и привезете его в Ки-Уэст.
Капитан повторил это в микрофон.
- Очень хорошо, - согласился Эвери, - это может сократить международную
волокиту. Труп плавает в трех милях к северо-северо-востоку от вас. Если вы
доберетесь туда, пока океан спокоен, сможете легко его найти, а то на нем
уже птицы сидят.
Ингрем заметил, как миссис Осборн содрогнулась при этих словах. Моррисон
резко взмахнул рукой, подавая знак: "Кончай трепаться". Капитан попрощался и
отложил микрофон. Когда они снова вернулись на палубу, самолет уже исчезал
вдали.
Моррисон опять присел на уголок палубной каюты.
- Итак, сколько автоматов нам надо выгрузить?
Рей с возмущением уставилась на него:
- Но как же труп? Моррисон пожал плечами:
- А что о нем тревожиться?
- Мы что, так ничего и не предпримем?
- Хочешь сделать ему искусственное дыхание? Он уже три дня как покойник.
Миссис Осборн бесстрашно шагнула к великану, ее зеленые глаза сверкали.
- Я собираюсь взглянуть на него.
- На раздутого утопленника? Тебе, радость моя, лечиться надо.
- Послушайте, - вмешался Ингрем, - сплавать туда и обратно займет не
больше получаса, а миссис Осборн могла бы посмотреть, действительно ли этот
человек Холлистер.
Моррисон покачал головой:
- Отвали, Ингрем. Меня не интересует, настоящий это Холлистер или нет. У
нас есть дела поважнее, чем болтаться по океану, разыскивая его.
- Я собираюсь это сделать, - решительно заявила миссис Осборн и
направилась к плоту.
И тогда в ярком свете солнечного утра, как отпущенная стальная пружина,
на свободу вырвалась жестокость.
Моррисон рванул женщину к себе, ухватив за пуловер, и наотмашь ударил по
лицу. Рей, задыхаясь от ярости, попыталась дать ему сдачи. Ингрем бросился
на великана как раз в тот момент, когда Моррисон одним движением руки
отшвырнул женщину на палубу, сбив с ног. И тут же тяжеленный револьвер Руиса
опустился на голову капитана, и она словно взорвалась от боли. Ингрем
повалился на Моррисона, а тот, оттолкнув его автоматом, нанес капитану
сокрушительный удар в челюсть. Колени Ингрема подкосились, и он рухнул рядом
с миссис Осборн.
Когда он попытался встать, опираясь на руки, палуба закачалась и поплыла
перед глазами, а руки не выдержали тяжести тела, и он снова упал на палубу.
Кровь стекала по его лбу и капала на дощатый пол.
- Не делай больше так, Герман, - назидательно сказал Моррисон. - Ты уже
большой мальчик, но и мы не первый день на свете живем.
Спустя какое-то время Ингрем сумел сесть, хотя голова у него
разламывалась от боли. Он оказался рядом с Рей, на щеке которой пламенело
багровое пятно, а в глазах от отчаяния и ярости стояли слезы.
- Толку от вас как от козла молока, - прошипела она.
Капитан попытался стереть носовым платком кровь с лица, но только
размазал ее и швырнул платок за борт. Легкий ветерок ласкал воду за кормой,
в ярком солнечном небе носились и кричали чайки. Таким беспомощным Ингрем
себя еще никогда не ощущал: с ним разделались в какие-то три секунды.
- Как только наш приятель будет в состоянии грести на плоту, мы начинаем,
- сказал Моррисон латиноамериканцу. - Отправляйся вниз и начинай отвязывать
ящики. Руис скрылся в кубрике.
- Сколько мы должны разгрузить? - спросил Моррисон капитана.
- Откуда мне-то знать? - холодно посмотрел на него Ингрем.
- Но ты же специалист.
- Я даже не знаю, что тут у вас на борту, и был ли прилив, когда вы
напоролись на мель.
- Про прилив сказать не могу, но про то, что на борту, - пожалуйста.
Шестьсот винтовок, тридцать автоматов, с полдюжины минометов...
- Мне нужен не перечень, а вес. У тебя есть хоть какое-нибудь
представление, сколько все это может весить?
Моррисон на секунду задумался:
- Самое тяжелое - это боеприпасы. У нас здесь больше ста тысяч патронов
тридцатого калибра. Думаю, что-то около шести или восьми тонн.
Ингрем быстро прикинул, что, если длина ватерлинии пятьдесят пять футов,
а ширина корпуса посередине - шестнадцать, получается нагрузка
приблизительно в тридцать пять кубических футов на дюйм погружения в
нормальном состоянии. Каждая тонна груза будет опускать ватерлинию почти на
целый дюйм. Если информация Моррисона верна, не удивительно, что яхта так
низко сидит на воде.
- Вы допустили перегруз по меньшей мере на шесть дюймов. Случись
непогода, яхта пойдет ко дну или переломится пополам.
- Не мели языком зазря. Скажи, сколько надо выгрузить.
- Вероятно, весь груз целиком. Сколько времени вы уже находитесь здесь?
- С субботней ночи.
- А сейчас среда. Она за это время ни разу не сдвинулась с места?
- Нет, - ответил Моррисон.
- Прилив тогда был выше или ниже, чем сейчас?
- Откуда мне знать? - пожал плечами гигант. - Можно подумать, у нас было
чем его мерить!
- Головой работай. Палуба тогда была к воде ближе, чем сейчас, или нет?
- Да нет, почти как сейчас.
- С чем вас и поздравляю. Ясно, что вы наткнулись на эту мель во время
самого высокого прилива за месяц, причем летели на полной скорости.
- Так что? Теперь сидеть и плакать будем? Давай лучше выбираться отсюда.
- Послушай, если вы направлялись на Карибы, то почему яхта смотрит носом
на север?
Моррисон с недовольной гримасой махнул рукой:
- Мы пытались развернуться, чтобы выбраться отсюда, но, как я уже
говорил, была ночь и ни черта не видно. Вдруг нам показалось, что слышится
шум прибоя.
- Вы повернули не туда, куда надо, но я-то спрашивал, почему вы оказались
именно в этом месте отмели, а не по крайней мере в десяти милях западнее.
- Я в этих делах не понимаю, не штурман. Похоже, нам надо было взять
кого-нибудь разбирающегося. Говорил ведь Холлистеру, чтобы он тебя нанял...
- Подожди-ка, ты что, знаешь меня?
- А как же. Я так и подумал, что это ты, когда вы поднимались на борт, а
уж после того, как услышал, что пилот называл тебя Ингрем, все стало на свои
места.
- Где же ты мог меня видеть раньше?
- В холле отеля "Иден-Рок", когда ты в первый раз встречался с
Холлистером. Тут в разговор вмешалась миссис Осборн:
- А почему этот Холлистер хотел, чтобы кто-то другой, а не он сам
проверял "Дракона"?
Моррисон пожал плечами:
- Он сказал, что хозяйка - его давняя подружка, он был на яхте раньше и
сторож может вспомнить его.
Миссис Осборн промолчала и отвернулась, глядя вдаль. Что ж, она получила
ответ на свой вопрос, подумал Ингрем, сама напросилась.
- А чья была идея украсть яхту? - спросил он.
- Холлистера, или как вы его там называете?
- Патрик Айве, - подсказала Рей.
- Пусть так. Это он должен был организовать транспорт и переправку нас с
грузом на борт. Хвастался, что много ходил на яхтах, да и вообще был
штурманом ВВС во время войны. А оказалось, никакой он не знаток. Тебя надо
было брать.
- Вы и взяли, - мрачно пошутил Ингрем. - Именно поэтому я здесь. А оружие
откуда?
- Украли.
- Послушай, что я вам предлагаю, - сказал Ингрем. - Мне кажется, что яхту
можно снять с мели, когда мы выгрузим все оружие. Давай просто покидаем его
за борт и поведем "Дракона" в Ки-Уэст. Оружие контрабандное, никто о его
краже официально не заявит, поэтому против вас не будет других обвинений,
кроме кражи яхты. Я думаю, миссис Осборн спустит все это на тормозах, если
ей вернут ее собственность целой и невредимой, поэтому самое худшее, что вам
грозит, это условный приговор.
- Нечего об этом говорить, нам надо доставить груз.
Пульсирующая боль в голове стала настолько невыносимой, что Ингрем был
вынужден на мгновение прикрыть глаза от ослепительного сияния солнца. Как
заставить этого мускулистого недоумка хоть что-то понять? Капитан с трудом
подавил желание завопить во весь голос.
- Послушай, Моррисон, - сказал он устало, - пораскинь мозгами. Пока что
вы не так уж серьезно влипли, но если проделаете все, что задумали, у вас не
останется ни единого шанса выпутаться. Американские власти обвинят вас в
киднеппинге, объявят розыск и приговорят к пожизненному заключению.
- Это не ко мне, я в это время буду далеко.
- Ты думаешь, что сможешь скрыться в Латинской Америке? В зеркало на себя
часто глядишь?
- Скрыться не трудно, если знаешь язык и есть деньги и связи.
- Только не в том случае, если тебя разыскивают за серьезное
преступление. У госдепартамента, между прочим, тоже есть связи.
Моррисон, выкатив глаза, рявкнул:
- Не твоего ума дело. Говорю еще раз, нам надо перегрузить оружие на
островок. Когда яхта снимется с мели, мы погрузим их обратно.
Ингрем взглянул на узкую песчаную полоску:
- Плот не вместит больше пары сотен фунтов зараз. Так что провозитесь до
конца недели.
- Не беспокойся, я все рассчитал. Ты подвезешь груз до мелководья возле
острова, откуда я смогу перенести его на берег, а ты тем временем
отправишься за новой партией. Будем передавать из рук в руки, вроде как
ведра воды при пожаре. А теперь примемся за дело. - Великан поднялся и
крикнул в люк:
- У тебя готово, Карлос?
- С левой стороны все отвязал, - ответил снизу Карлос. - Начинаю снимать
справа.
Ингрем взглянул на воду за бортом и заметил на поверхности легкое
движение. Это прилив миновал наивысшую отметку, и вода начала отступать,
обнажая неподвижный корпус яхты. Что ж, пусть продолжает делать то, что
грозит ему гибелью, подумал капитан. И тут же содрогнулся от жестокой мысли.
Нет, он не сможет промолчать, ведь парень ни в чем не виноват.
- Скажи своему приятелю, чтобы не отвязывал груз по правому борту, во
всяком случае, пока не освободит место, чтобы снять верхние ящики.
- Почему? - спросил Моррисон.
- Прилив уходит. Если левый борт накренится еще на пару градусов, твоего
дружка размажет по стенке, в ведре будешь его выносить.
- Да-а, думаю, надо согласиться. Хороший ты парень, Герман. Может быть,
мы наймем тебя на постоянную работу.
- Иди к черту, - буркнул капитан. - Если бы там был ты, я бы и слова не
сказал.
Пока Моррисон переговаривался с Руисом, Ингрем пошел на корму, к рулевой
рубке. Что-то тут не сходилось. Как ни крути, они никак не должны были
оказаться именно в этом месте отмели. Капитан мрачно уставился на нактоуз
компаса, затем вошел в кокпит, сдвинул кожух и проверил на компасе курс.
Курсовая черта лежала на отметке 008 градусов. Насколько он смог судить,
карты с девиациями нигде не было видно.
Рей подошла и встала рядом.
- Что нам теперь делать?
- Именно то, что приказал Моррисон, так мне кажется.
- Может быть, нас будут искать. Скорее всего, только тогда, когда будет
слишком поздно, подумал про себя Ингрем, но вслух ничего не сказал. Зачем
зря ее пугать? Она, вероятно, не представляет, насколько плохи их дела. Даже
если он снимет яхту с мели, худшее впереди. "Дракон" опасно перегружен,
накренен, его плавучесть нарушена: случись хоть малейшая непогода, он пойдет
ко дну как кирпич. А что касается перевозки оружия в чужую страну... Лучше
об этом не думать. Миссис Осборн, стоя рядом, смотрела на север, на
пустынный горизонт. Да уж, шанс миллион к одному, что теперь кто-либо снова
увидит этого Айвса, ведь начался отлив, и тело относило в открытый океан.
- Кончай бездельничать, Герман, принимайся за работу. - Голос Моррисона
оторвал его от размышлений.
Руис толкал одну из деревянных упаковок вверх по лестнице, в кокпит.
Моррисон надел рубашку и мягкую соломенную шляпу, в руках у него была бутыль
с водой.
- Сначала отвезешь меня, - приказал он, - а потом начнешь переправлять
винтовки. Их в упаковке десять, так что каждая весит чуть больше ста фунтов.
На плот можно будет грузить по две сразу. А ты, радость моя, оставайся
здесь, на кокпите, и руководи Руисом в подъеме ящиков. Не старайся дорваться
до радио, когда он отвернется, мы из него вывинтили пару деталей.
Великан повелительно взмахнул автоматом. Какие-либо возражения были
бесполезны. Ингрем сошел на плот и подал наверх свой чемодан и сумку Рей.
Пока капитан отбрасывал носовой фалинь, Моррисон сел рядом, положив на
колени автомат. Они проплыли вдоль борта и обогнули нос яхты. Приблизительно
в трехстах ярдах от правого борта с севера на юг протянулась узкая полоска
песчаной косы. Между ней и "Драконом" в какой-то сотне ярдов от правого
борта яхты темнела глубокая протока, идущая на запад, к краю Багамской
отмели. Море за протокой, судя по цвету воды, сразу мелело, едва покрывая
плоское дно по обеим сторонам косы.
День был безветренный. Гладкая, словно политая маслом, вода отражала лучи
солнца. Жарища будет, как в топке, подумал Ингрем, и через час отлив пойдет
полным ходом, со скоростью в два-три узла. Интересно, принял ли это во
внимание Моррисон. Скорее всего, великан, одержимый идеей выполнить
задуманное, не способен видеть препятствия на своем пути. Плот пересек
протоку, и впереди проступили очертания песчаного дна. Моррисон пристально
вглядывался в него.
- Останови, - отрывисто приказал он, перебросил ноги через борт и встал,
оказавшись в воде всего лишь по пояс. Они находились приблизительно в ста
ярдах от суши, а расстояние до яхты было вдвое больше.
- Порядок, - одобрил великан и приказал:
- Начинай перевозить груз.
Ингрем развернулся и поплыл назад, к "Дракону". Моррисон выбрался на
берег по мелководью, положил автомат и бутылку с пресной водой на песок и
повернулся, наблюдая за отплывшим плотом. Боль в голове Ингрема стала тупой
и ноющей, кровь на лице запеклась в жесткую корку. Капитан зачерпнул воды и
принялся отмывать ее, обдумывая пути спасения. Шансов на это было мало.
Может быть, попытаться уйти на плоту? Эти автоматы не имеют дальнего боя, и
точность попадания их на большом расстоянии не слишком велика, так что если
как-то нейтрализовать Руиса... Ничего не выйдет. Ближайшая суша - это
западное побережье Андроса в семидесяти пяти милях отсюда. Даже если, не
умерев от жажды, добраться туда, это их не спасет. На побережье нет
поселков, только болота, москиты и лабиринт проток с затхлой водой. Им
никогда не пройти через это гиблое место, так что о плоте следует забыть,
надо попытаться захватить яхту. Сыграем на Руиса, подумал он, ведь им вместе
предстоит грузить ящики на плот. Надо подкараулить момент, столкнуть его за
борт и заставить выпустить из рук кольт.
Ингрем подплыл к "Дракону". Руис уже вытащил из каюты четыре ящика и
составил на палубе у кокпита так, что края их торчали над бортом. Сам
латиноамериканец стоял позади них, засунув за пояс свой револьвер.
Ингрем ухватился за один из пиллерсов для бортовых лееров.
- Дай руку, - попросил он. Руис покачал головой:
- Обойдешься без моей помощи.
- Да, мой генерал.
- Давай-давай, стаскивай их вниз.
- Ну вылитый Освободитель. Жаль, что у нас нет коня, чтобы ты мог
попозировать для памятника.
Руис нахмурился:
- Оставь свои шпильки, Ингрем, зря время теряешь.
Кажется, раньше этот тип работал тюремщиком, что не очень вдохновляет.
- А как твоя голова? - спросил Карлос по-испански.
Значит, он не может удержаться от искушения самому подпустить шпильку,
подумал Ингрем.
- Чего там голова, мой генерал, - ответил он тоже по-испански. - Во имя
великого дела свободы я плюю на все неудобства. Давайте лучше подумаем о
вашей шее, на ней удобно висеть?
- Заткнись и начинай грузить, - по-английски приказал Руис, - а то
заработаешь еще одну шишку.
Капитан пожал плечами и начал стаскивать вниз один из ящиков. Делать это
было неудобно, но он все же ухитрился не перевернуть плот. Вот и второй ящик
соскользнул и лег рядом с первым, нависая над бортом плота.
- Еще один встанет? - спросил Руис.
- Сам посмотри, идиот.
Плот осел практически по самые борта и стал неустойчив. Еще один ящик, и
он перевернется или сделается неуправляемым.
- Ладно, отчаливай, - разрешил Карлос. Ингрем снова поплыл вдоль борта
яхты и через протоку. Моррисон, стоя по пояс в воде, без автомата, уже ждал
его. Рубашка ослепила широкую грудь, плечи были мокрыми от пота.
- Вытряхивай их, Герман, ты слишком долго возился.
- Это не моя идея, - холодно ответил Ингрем.
- Твою я хорошо себе представляю. Посмей только ногой шевельнуть, и
будешь работать под прицелом.
Великан положил одну упаковку на левое плечо, другую взял под мышку и
зашагал в воде к берегу. Как будто пустые несет, подумал Ингрем. Он взглянул
на часы, было семь минут девятого. После следующей переправы снова заметил
время, вся процедура заняла одиннадцать минут. Получается около пяти ездок в
час. Двести фунтов за ездку - выходит, по крайней мере, четырнадцать часов,
чтобы перевезти семь тонн. А потом надо ждать прилива, попытаться снять яхту
с мели и загрузить все это снова. И причем его расчет предполагает стоячую
воду, а что будет, когда начнется прилив...
Во время следующей ездки, пока Моррисон поднимал ящики, капитан сказал:
- Вся работа займет три дня, и это минимум.
- Ну и что, - равнодушно возразил великан, даже не оборачиваясь.
- Все равно "Дракон" не доберется до Карибских островов. Он перегружен.
- Сейчас июнь, прекрасно доберется, как говорил Холлистер.
- Верь больше, ведь он еще говорил, что был штурманом. И посмотри, куда
вас завез.
- Заткнись и работай.
Прошел час. Течение усиливалось по мере отлива, с каждым разом двигаться
становилось все труднее. К десяти часам пот катил с капитана градом, а руки
болели от гребли. Особенно трудно было грести из-за того, что тяжело
нагруженный плот низко сидел в воде. Чтобы добраться до западной оконечности
песчаного островка, приходилось плыть против течения вверх по протоке, и
только оказавшись на уровне Моррисона, поворачивать поперек потока.
Очередная ездка заняла пятнадцать минут отчаянной гребли, когда один
недостаточно энергичный взмах веслом мог свести на нет достигнутое
продвижение вперед.
Великан подтянул к себе плот, вода быстро обтекала его ноги. Ингрем
взглянул на него сквозь пот, заливавший глаза, и сказал:
- Так и будет, пока продолжается отлив. Хочешь ты этого или нет.
Моррисон кивнул:
- Я тебя понял. Давай передохнем, у меня на яхте есть сандвичи. Стой
здесь, пока не вернусь.
Великан понес ящики на берег, а Ингрем тем временем сошел в воду и
удерживал плот руками. Это было легче, чем работать веслами, а мокрее, чем
он был, ему все равно не стать. Моррисон вернулся, держа в руках автомат.
- Всего перевезли двадцать четыре упаковки, - сообщил он.
Чуть больше тонны, только самое начало, подумал Ингрем, гребя назад к
"Дракону". Когда он забирался на борт, больная нога, онемевшая от
напряжения, подогнулась, и ему пришлось схватиться за леер, чтобы не упасть.
Едва начавшийся легкий бриз стих. Накаленная жгучими лучами солнца палуба
ослепительно блестела. Лицо миссис Осборн, в изнеможении распростершейся на
сиденьях в кокпите, было пунцовым от жары, пряди волос прилипли ко лбу. Она
так получит тепловой или солнечный удар, подумал Ингрем, но от солнца некуда
деться, а в кубрике еще хуже.
- Внизу должен быть тент, - сказал он Моррисону. - Если ты считаешь
возможным не целиться в меня хотя бы пяток минут, я сбегаю принесу его и
навешу.
- Валяй, - согласился великан. Ингрем спустился в передний люк под
пристальным наблюдением Руиса. В узкой каюте было три койки, на двух из них
лежали чемоданы и смятая одежда. Он открыл маленькую дверцу шкафчика в
носовой части яхты и начал шарить в полутьме среди дополнительных парусов и
бухт канатов, пока не нашел тент. Затем передал его наверх Руису, а потом
отнес на корму и прикрепил над кокпитом. Воздух под ним, конечно, не стал
прохладнее, то тент защищал от безжалостных лучей разыгравшегося светила.
Все уселись, Моррисон взгромоздился на угол палубной надстройки с неизменным
автоматом в руках, который, по-видимому, стал его неотъемлемой частью, без
коей он не может обойтись.
- Кто хочет сандвич? - спросил Моррисон.
Ингрем покачал головой, было слишком жарко, чтобы есть.
- Меня тошнит при одной мысли о еде, - отказалась Рей.
Она приподнялась и покопалась в сумке в поисках сигарет.
Руис спустился вниз и через несколько минут вернулся с двумя сандвичами.
Он и Моррисон начали молча жевать. Доев, великан швырнул остатки за борт и
посмотрел, как их уносит течение. Он положил автомат позади себя.
- Надо подзаправиться, - сказал он Карлосу и пошел вниз. Ингрем посмотрел
на оставленный автомат. Руис поймал его взгляд и покачал головой, его худое
смуглое лицо оставалось совершенно бесстрастным. Да, надеяться не на что,
решил Ингрем. Парни работают в паре, это хорошо отлаженный тандем,
специализирующийся на жестокости.
Когда Моррисон вернулся на палубу, в его руках был высокий стакан с
бесцветной жидкостью и тремя кубиками льда. Рей оживилась.
- Что это?
- Ром, - коротко ответил великан.
- А еще осталось?
- Целый ящик, дорогуша. Можешь разбавить водой. У нас нет кока-колы.
Женщина явно повеселела.
- Ты меня убедил. Как пройти к бару?
- Прямо вперед, пока не попадешь в закуток, полный грязной посуды.
Бутылки на раковине, холодильник - под ней. Принеси и Герману порцию.
- Мне не надо, - отказался капитан. Миссис Осборн спустилась вниз. Что ж,
наверное, так и надо: если не можешь одолеть противника, присоединись к
нему, особенно если у него есть что выпить. Капитан достал намокший кожаный
портсигар из кармана рубашки, нашел сигару посуше и закурил. Отойдя к
нактоузу компаса, он вновь проверил курс, который изменился и показывал 012.
Ингрем задумался. Рей Осборн появилась в кокпите со стаканом в руке и
уселась, вытянув ноги.
- Теперь совсем другое дело, - сообщила она Моррисону. - Слушайте, а что
вы будете делать с этим оружием? Куда вы его везете?
- В одно место под названием Байя-Сан-Фелипе, к северу от Панамского
канала.
- Хотите начать революцию, что ли? Моррисон покачал головой:
- На этот раз просто занимаемся вопросами снабжения.
- А при чем тут Патрик Айве? Это не его область деятельности. Моррисон
фыркнул:
- Деньги. Это его область деятельности?
- Да, думаю, что можно так сказать да еще повторить вдобавок. Интересно,
как вы познакомились?
- Я наткнулся на него в баре в Майами две-три недели назад. Мы
разговорились о торговле оружием и о всяких таких вещах.
Во время кубинской заварушки здесь делались большие дела, и ФБР до сих
пор находит складики с оружием то в одном, то в другом месте. Ну, я
упомянул, что в одном старом доме около Хоумстед припрятана целая партия...
- А вы откуда о ней узнали? - спросила женщина.
- От одного из тех, кто припрятывал. Я сам этим делом занимался и пару
людей знаю. Во всяком случае, этот Холлистер, или Айве, как вы его
называете, чрезвычайно заинтересовался и стал допытываться, сколько, по
моему мнению, может стоить вся партия. Я ответил, что около сотни косых,
если, конечно, доставить ее тому, кому срочно нужно. Холлистер спросил,
можно ли забрать груз и толкнуть его. Я честно сказал, что забрать можно,
дело - верняк, но вот сбывать сейчас особенно некуда. И тут вспомнил про
Карлоса. Мы с ним участвовали в паре революций в Центральной Америке, да и в
кубинской тоже, так что он знает многих политиков в изгнании, которыми кишит
Майами, и, наверное, сможет нас свести с нужным человеком, если мы найдем
способ доставки. Тут-то Айве и подал идею украсть "Дракона", заявив, что
может им управлять и знает штурманское дело. Единственная сложность, что на
борту он был уже давно и поэтому не представляет, в каком яхта сейчас
состоянии. Понятное дело, не можем же мы украсть ее и тут же отправиться на
верфь. Сначала надо было все проверить. Сам Холлистер идти не мог, боялся,
что сторож его признает и потом наведет полицию на след, а ни Карлос, ни я
ничего не понимаем в яхтах, так что пришлось послать другого человека.
Рей отхлебнула из стакана:
- А те люди, кому принадлежит оружие, знают, кто его украл?
Моррисон отрицательно покачал головой:
- Не знают и никогда не смогут узнать. Мы забрали его из дома ночью и
погрузили на арендованный под чужим именем грузовик.
- А как оно попало на борт "Дракона"?
- Мы в темноте привезли его в одно место в Ки-Уэсте и загрузили,
используя пару яликов. Еще привезли припасы и горючее, которое покупали в
разных местах побережья. Остаток ночи посвятили перекраске, а перед самым
рассветом снялись с якоря и ушли. Все это произошло прежде, чем кто-либо
понял, что яхту украли.
- И вы решительно намерены доставить груз?
- Конечно.
- Сколько времени это займет?
- Меньше двух недель. Конечно, после того, как снимем ее с мели. А ты как
думаешь, Герман?
- Зависит от погоды и, по большому счету, от того, доберетесь ли вы туда
вообще.
- Все-то ты видишь в черном свете, парень. Научись глядеть на жизнь
оптимистически.
Рей передернула плечами и допила свой стакан:
- Мне, конечно, прежде не приходилось заниматься торговлей оружием, но
никогда не знаешь, с чем придется столкнуться. Думаю, нам надо еще выпить.
- Согласен, - усмехнулся Моррисон. - Я пойду с тобой, крошка, и налью
себе тоже.
Они спустились по лестнице, и вскоре снизу раздался смех. Ингрем курил
сигару и посматривал на Руиса, пытаясь разгадать его реакцию, но безуспешно.
И все-таки, решил он, латиноамериканец понимает, что их ждут гораздо более
серьезные неприятности, чем сейчас.
Парочка вскоре вернулась со свежей выпивкой.
- А вы уверены, что я получу "Дракона" назад? - спросила Рей.
- Натурально. Мне-то он зачем? Как только оружие разгрузят и мы с
Карлосом получим заработанное, сразу отправимся своим путем, а вы с Германом
поплывете назад, в Ки-Уэст. Мы позаботимся, чтобы у вас было достаточно
припасов и пресной воды. Чем не круиз по Карибскому морю со мной в качестве
ответственного за культурную программу! Черт побери, если бы мы позаботились
о рекламе, отбою от девочек бы не было.
Дамочка расхохоталась:
- Знаете, что мне в вас нравится? Удивительная скромность.
Ингрем с неудовольствием глядел на нее, думая, что скука, наверное,
ужасная штука. Она, вероятно, уже представляет себе, как будет рассказывать
об этой истории на вечеринках. "Дорогая, весь этот путь по Карибскому морю с
грузом оружия и патронов, которые могут в любой момент взорваться, да еще в
компании человека, жестокого, как Чингисхан, хотя, может быть, в своем роде
и привлекательного, если вы меня правильно понимаете, и вечно со своим
ужасным автоматом под мышкой..." Просто веселая шутка, вроде как попытаться
пронести лишнюю упаковку сигарет на глазах у таможенного инспектора.
Капитан размышлял, не лучше ли сказать этой женщине, что шанс пересечь
Карибское море на яхте, нагруженной так, как нагружен "Дракон", почти
нулевой, но если все же ей повезет и ее не убьет береговая охрана, яхту,
скорее всего, конфискуют, а ей придется провести несколько лет в кишащей
паразитами тюрьме, причем государственный департамент Соединенных Штатов
ничегошеньки не сможет сделать. Нет, решил он, что-либо объяснять ей -
напрасный труд.
К двенадцати тридцати отлив замедлился настолько, что можно было
продолжить разгрузку. Работа не прекращалась и после полудня, несмотря на
нестерпимую жару. Отлив достиг низшей точки вскоре после двух, причем крен
"Дракона" стал сильнее. Плечи Ингрема ломило от боли, он уже потерял счет
числу ездок. На песчаном островке час от часу рос штабель решетчатых
упаковок. Начался прилив. К пяти разгрузке снова начало мешать течение, а
около шести Моррисон объявил перекур и поплыл на плоту обратно к яхте.
- Винтовки выгружены, - сообщил он, когда все сидели в кокпите в насквозь
промокшей одежде. - Давайте посчитаем: шестьдесят на сто...
Трех тонн как не бывало, подумал Ингрем. Крен яхты сейчас уменьшался по
мере, того, как прибывала вода, а ведь оставалось еще около двух часов до
достижения приливом высшей отметки. Велика ли тогда будет возможность
оказаться ей на плаву? Но сейчас он так устал, что это ему не интересно.
Руис принес тарелку с сандвичами, и они ели их на палубе, пока над проливом
Сантарен угасал закат, вспыхивая всей палитрой красок. Ингрем смотрел на
него и вспоминал другие тропические закаты, которые ему довелось повидать за
долгие годы, и размышлял, сколько еще времени осталось ему наслаждаться
чем-то подобным. Судя по всему, не много, во всяком случае, так кажется
сейчас. Выхода из положения он никакого не видел - оставалось ждать
благоприятного момента.
Но на что он может рассчитывать? Даже если Моррисон, пойдя спать, оставит
автомат, который прямо-таки прирос к его руке, что маловероятно, Ингрему не
одолеть этого громилу. Как-никак сорок три стукнуло, да и если бы был
моложе, не справился. А ведь еще остается Руис со своим кольтом. Вот ведь
какая насмешка судьбы - только и думать об этих автомате и револьвере, тогда
как весь "Дракон" нагружен целым арсеналом оружия, правда упакованного и
недоступного, да и боеприпасы предусмотрительно находятся отдельно.
От неспешных раздумий его отвлек громкий смех Рей. Они с Моррисоном снова
ударили по рому, и, наверное, великан сказал что-то до чрезвычайности
забавное. Ингрем, миновав взглядом этот оазис алкогольного веселья,
посмотрел в сторону Руиса, сидевшего, скрестив ноги, на палубной каюте. На
этот раз маска мрачной невозмутимости несколько сползла с его лица, и на нем
можно было прочитать наряду с типично испанским презрением к пьянству
возрастающую озабоченность. Ведь Руис хорошо знает Моррисона, возможно, тот,
выпив, склонен распалиться и потерять бдительность. Что ж, все и вправду
предвещает весьма запоминающийся круиз - любящий поразвлечься гигант,
арсенал оружия, море рома и скучающая глупенькая бабенка, готовая поиграть с
огнем, чтобы посмотреть, что из этого получится.
- Наверное, Герман хочет выпить, - высказал свежее предположение
Моррисон. Рей пожала плечами:
- Его к палубе не прибивали. Пусть пойдет и нальет.
Моррисон закурил сигарету и обратился к Руису:
- Давай лучше решим, что с ними делать ночью, чтобы не стоять по очереди
на вахте. Как ты думаешь, их лучше связать или запереть в одной из отдельных
кают?
- После полуночи внизу очень душно, - ответил Руис. - Почему бы нам не
перевезти их на остров? Им оттуда не убежать без плота.
- Прекрасная мысль. Лейтенант, произвожу тебя в капитаны.
Рей поболтала кубиками льда в стакане и, надувшись, изрекла:
- По-вашему, выходит, я должна отправляться на этот вшивый остров и спать
там на голой земле? Тогда мне сначала надо еще выпить.
- Конечно, крошка куколка, сколько угодно.
- Кроме того, что я могу сделать такой горе мускулов? Может, опасаешься,
что я уложу тебя на обе лопатки?
Моррисон усмехнулся:
- По зрелом размышлении мы готовы пересмотреть свое решение. Наша яхта к
вашим услугам. Давай выпьем.
- Командор, открой еще бутылочку, и мы нарушим общественный порядок
громкой музыкой. По этому радио можно поймать мамбу?
Руис встал и спросил у Ингрема:
- Ты готов отправиться?
- Да, - ответил тот и обратился к Рей:
- Вы твердо решили остаться?
Она, помолчав, словно тщательно обдумывая заданный вопрос, ответила:
- С вашего разрешения, Герман. А вы отправляйтесь и проверьте, как идут
дела на островке, и, если там все замечательно, черкните мне записку.
Моррисон развел руками:
- Похоже, ты проиграл, Ингрем.
- Кажется, так, - согласился Ингрем, - во всяком случае, так это можно
понять. Рей улыбнулась Моррисону:
- Не обращай внимания на капитана Ингрема. Он вечно говорит что-нибудь
глубокомысленное, настоящий философ, это значит - не прост.
Капитан коротко кивнул Руису:
- Отправляемся.
Он взялся за весла, а Руис сидел на корме с кольтом в руке. Смеркалось,
прилив убывал, достигнув наивысшей точки. Песчаная коса темнела низкой
грядой, помеченная бледным отсветом от ящиков, сложенных Моррисоном на ее
южном конце. Оба молчали, пока плот не оказался над мелями за протокой.
Ингрем спрыгнул в воду. Руис передвинулся и взялся за весла:
- Буэнас ночас. Спокойной ночи.
- Буэнас ночас, - ответил Ингрем.
Плот отплыл в сгущающуюся тьму, а он побрел к берегу, на секунду
остановился у штабелей, прислушиваясь к ничем не нарушаемой тишине и вдыхая
чистый соленый запах ночи и одиночества. Затем едва заметная волна - это
все, что осталось от могучего водяного вала, опавшего на сотнях милях мелей
и баров, - набежала на песок и со слабым всплеском затихла где-то в темноте,
как бьющаяся на крючке барракуда. У каждого есть то, без чего невозможно
прожить. Для него это море в тропиках. Даже за тысячу жизней оно не надоест
ему.
У его ног лежала бутылка с водой. Он поднял ее и увидел, что она еще
наполовину полна. Ингрем попытался сосчитать, сколько у него осталось сигар,
сожалея, что не подумал о том, чтобы взять побольше из своего чемодана на
яхте. Но, перебрав пальцами в портсигаре, обнаружил, что там целых три
штуки. Этого должно хватить. Он закурил одну и сел на песок, прислонившись к
ящикам.
Может, стоит взобраться на борт ночью, когда они заснут? Плавать он умел
хорошо, но вот подняться на палубу - это совсем другое дело. Они не дураки,
чтобы оставить плот на воде и предоставить ему такую возможность. А как
насчет ватерштага? До нижнего конца дотянуться можно, а потом, перебирая
руками, уцепиться за бушприт. Но шансов проделать все это, не перебудив
всех, мало: во всяком случае, следует подождать до полуночи.
До него донесся хохот, а потом и звуки музыки. На "Драконе" включили
радио. Ингрем лег на песок, разглядывая в небе слабые очертания созвездий и
прислушиваясь к шумному веселью. На миг он представил себе, как оно
перерастает в столь же шумную ссору, но с раздражением отбросил от себя эту
мысль. Какое ему до этого дело. Его размышления прервало шлепанье весел по
воде. Ингрем услышал, как плот проскрипел по песку и остановился. При свете
звезд капитан различил силуэт худощавого человека. Это мог быть только Руис.
Он выбрался на берег и вытащил за собой плот.
Латиноамериканец что-то держал в руке.
- Я здесь, - спокойно сказал Ингрем.
- Не вздумай подходить ко мне сзади, амиго.
- Не буду, - ответил капитан и щелкнул зажигалкой. - Что, вечеринка
показалась тебе чересчур веселой?
Руис вошел в круг света, его мрачное оливковое лицо было таким же
невозмутимым, как всегда.
- Я тут привез кое-что для спанья, - сказал он, бросив на песок одеяло и
подушку. - К утру здесь становится прохладно.
- Премного благодарен. Садись, поговорим. Сигары куришь?
- Спасибо, у меня есть сигареты. Карлос вытащил одну и закурил, присев на
корточки с привычной предосторожностью профессионала на таком расстоянии от
собеседника, чтобы до него нельзя было дотянуться. Над водой разносилась
дробь кубинских барабанов и треск маракасов.
- Слишком шумят, - неохотно признался латиноамериканец, как будто считал,
что должен что-то сказать о вечеринке; но не желая делиться информацией.
Так, если парочка сейчас танцует, скандал все еще впереди. Впрочем, что это
меняет? - подумал Ингрем.
- Слушай, что за парень этот Моррисон?
- Он тверд, как кремень, и себе на уме.
- Ты давно его знаешь?
- Встречались то здесь, то там, еще со времен войны. Мы были вместе в
Новой Гвинее, а потом нас отправили с отрядом наемников на Филиппины. О
партизанской жизни он книгу мог бы написать.
- Испанский он выучил именно там?
- Да, но не во время войны. Он родился на Филиппинах, его отец владел
копями. У этого малого способности к языкам, знает тагальский, немецкий и
еще пару никому не нужных индейских наречий. А еще он может говорить, как
битник. Кстати, а ты где научился испанскому?
- В Мексике, Пуэрто-Рико. Но у меня не такое хорошее произношение, как у
него.
- Это точно, - подтвердил Руис.
- А ты сам откуда?
- И оттуда, и отсюда. В школу ходил в Штатах.
- Американский подданный?
- Да, со времени войны.
Карлос замолчал. Ингрем ждал. Не для того ведь этот парень притащился на
остров, чтобы обменяться биографическими данными. Наверное, он просто сбежал
с вечеринки из-за присущей испанцам неприязни к пьянству, но, возможно, дело
не только в этом.
- Слушай, Куба отсюда далеко? - спросил Руис.
- В сотне миль или немного меньше, а что?
- Просто спросил. А как ты думаешь, можно ли добраться до нее на плоту?
- Если на нем будет несколько человек?
- Нет, один.
- Очень мало шансов, даже в одиночку, уж больно плот мал.
- Мне тоже так кажется. Но если мы снимемся с мели, то пройдем
неподалеку, правда?
- Это точно. Путь в Карибское море отсюда лежит через пролив между Кубой
и Гаити. Мы пройдем в виду мыса Мейси.
- Мейси?
- Punta Maisi, это восточная оконечность Кубы.
- Уже понял.
Парень собирается улепетнуть, подумал Ингрем. Но почему? Ведь до сих пор
они с приятелем были заодно. Какое-то смутное воспоминание мелькнуло и тут
же пропало.
- У тебя неприятности? - спросил он. Конечно, правды услышать не удастся,
но кое-что по ответу понять будет можно.
- Ненадежная это операция, - признался Руис, - и становится все
ненадежнее. Мы не сможем ее завершить.
- Похоже на то. Очень даже похоже. Но, должен заметить, операции типа
"режь и беги" на Филиппинах не делали вас почетными клиентами страховых
компаний.
- Наверное, я тогда был моложе. Когда тебе девятнадцать, всегда кажется,
что умрет кто-то другой.
В чем дело? - подумал Ингрем, а вслух предположил:
- Ты беспокоишься из-за этой попойки?
- Конечно, а ты разве нет? Значит, дело не в ней.
- Как насчет одного предложения? - осторожно спросил капитан.
- Никаких предложений, - тихо, но решительно ответил Руис.
- Послушай, кража яхты не такое уж страшное преступление, если владелец
не жаждет крови.
- Нет, - повторил Руис. - Я уже говорил, что мы с Элом давние друзья.
- Но ты ищешь способ сбежать.
- Это совсем другое дело. Если человеку не нравится операция, он всегда
имеет право выйти из игры, не предавая товарища.
- Ладно, делай как знаешь, - махнул рукой Ингрем и прислонился к ящикам.
- А что представлял собой Айве?
- Не самый плохой малый, которого я знал, если не верить тому, что плел.
Трепач.
- Так я и предполагал, - кивнул головой Ингрем и, помолчав, спросил:
- Кстати, где карта девиаций для компаса, не знаешь?
- А что это такое? - удивился Руис.
- Ну, такая карта с поправками на ошибки компаса. Ведь вы сделали новую,
когда собрались в плавание?
- А зачем? Что-то я не понимаю, приятель.
- Чтобы поправлять показания компаса, - объяснил Ингрем. - Послушай, вы
ее сделали или нет?
- Ничего такого не знаю.
- Хочешь мне внушить, что вы загрузили в каюты три или четыре тонны
стали, не желая учесть ее влияния на показания компаса?
- А, ты об этом. Конечно учли, тут не надо быть моряком, любой бойскаут
знает. Во всяком случае, Айве об этом позаботился.
- Как? - полюбопытствовал Ингрем.
- Он взял азимут на берегу до погрузки и после нее, а разницу показаний
где-то записал. Эл должен знать где.
- Понял, я его спрошу.
Руис затушил сигарету о песок и поднялся.
- Отправлюсь назад и посмотрю, удастся ли соснуть. Очень бы хотелось.
- До завтра, - попрощался Ингрем и привстал.
- Не стоит этого делать, - предостерег Руис насмешливым тоном. - Не
провожай меня до дверей.
- Как знаешь. Кстати, насчет Айвса, он когда-нибудь называл тебе свое
имя?
- Нет, конечно, я догадывался, что Холлистер - фальшивое, но только под
таким именем я его и знал. Холлистер и еще Фред.
- А как его называл Моррисон?
- Герман, а как же иначе?
- Прости за глупый вопрос, - пробормотал Ингрем, - и спасибо за постель.
- Не стоит благодарности, - ответил Руис и растаял во тьме.
Ингрем откинулся на ящики и снова раскурил сигару. В чем-то тут кроется
ложь, это наверняка. Но в чем? Все настолько перемешано и не стыкуется между
собой, что определить, где таится ложь, не удастся. Почему Руис хочет дать
деру? Вся эта болтовня об опасностях путешествия почти наверняка дымовая
завеса. Бандитам грозит опасность, о которой Ингрем не знает, что-то такое,
что неизбежно приведет их к смерти или заключению, и других исходов не
будет. Руис - наемник-профессионал, он с юных лет живет в атмосфере
жестокости. Его не так-то легко напугать, ни в девятнадцать, ни в тридцать
девять.
Конечно, не следует исключать еще одну причину. Не связывают ли Руиса с
Моррисоном противоестественные отношения? Тогда поведение Рей могло нарушить
идиллию. Нет, отверг это предположение капитан. Конечно, гомик не
обязательно должен иметь лилейные ручки и жеманные манеры, но обычно его
всегда можно распознать, а тут нет никаких намеков. Это даже обрадовало
Ингрема, несмотря ни на что, Руис был ему чем-то симпатичен.
Латиноамериканцу с самого начала не нравилось, что делал Моррисон, если бы
тот не заставил его подчиниться... Ингрем внезапно сел. Вот оно.
"Может, хочешь вернуться?"
Именно эту фразу капитан недавно пытался вспомнить. Моррисон произнес ее
по-испански до того, как догадался, что Ингрем его понимает. Она-то и
остановила протесты Руиса. Значит, вернуться они не могли.
Но почему? Из-за обвинения в воровстве? Нет, тут что-то покруче. Может
быть, они боятся тех, у кого украли оружие? Вполне возможно, но капитан
чувствовал, что есть и нечто большее. Тут он осознал, что еще не ответил на
поставленный самому себе вопрос. Проблема Руиса не только в том, что он не
может вернуться, по каким-то причинам ему и вперед хода нет. Так недолго и
свихнуться, остановил себя Ингрем, хватит биться над вопросом, ответа на
который нет.
Капитан докурил сигару до конца и выбросил ее. Огонек, описав в ночном
воздухе параболу, шлепнулся в воду, послышалось шипение. С "Дракона"
доносилась кубинская музыка, ей фальшиво подпевал женский голос. Капитан
заметил, что на палубе включили дополнительное противотуманное освещение.
Если при этом еще работают радио, холодильник и зажжены лампочки в каютах,
как пить дать сядут батареи. Он подавил раздражение. Слишком долго он жил
один, того гляди, превратится в ворчливого зануду. Как упрямый осел, взъелся
на женщину лишь потому, что никто не сообщил ей, что ты терпеть не можешь,
когда ставят стаканы с выпивкой на навигационные карты, продолжал корить
себя Ингрем, и даже сейчас, когда мы живем, как на бочке с порохом, ты
почему-то тревожишься о том, что сядут батареи. Играл бы лучше в парке в
шашки со стариками.
Сложенное одеяло и подушка лежали совсем рядом. Капитан поднял одеяло,
взмахнул им, расстилая, и вдруг услышал, как что-то упало на песок. Он
наклонился и пошарил вокруг руками, удивляясь, что бы это могло быть. Вокруг
было пусто, но, посветив язычком пламени от зажигалки, Ингрем увидел у края
одеяла черный пластмассовый контейнер, похожий на дорожную мыльницу.
Прекрасно, будет чем помыться утром. Он поднял находку и уже собирался
положить ее на ящики за спиной, когда вдруг услышал, как в ней что-то
звякает. Капитан снял крышку и опять воспользовался зажигалкой. Внутри
коробочки оказалось несколько предметов.., но ничего похожего на мыло.
Во-первых, он увидел скрепку для денег, изогнутую в виде знака доллара,
которой были зажаты несколько купюр с двадцаткой сверху. Во-вторых, там
оказался маленький шприц для инъекций с завернутой в вату иглой и, наконец,
ложка с загнутой под прямым углом ручкой, вероятно, чтобы ложка поместилась
в контейнере. Все остальное пространство занимали восемь или десять
аккуратно сложенных бумажных пакетиков. Тут свет погас. Он снова провернул
колесико зажигалки и, воткнув ее в песок рядом с собой, развернул один из
пакетиков. Там было то, что и следовало ожидать, - немного белого порошка,
похожего на сахарную пудру. Огонек погас, а охваченный мрачными раздумьями
капитан остался сидеть в полной темноте.
Он никогда не видел такие причиндалы, но достаточно читал о них, чтобы
сразу узнать. На борту находится наркоман. Но кто он? Полиция определяет
наркоманов по следам уколов на руках. Ингрем видел обоих мужчин без рубашек
и ничего подобного не заметил. Подождите... Ясно, одеяло взяли с одной из
пустых коек. Так что коробочка принадлежит или Айвсу, или Танго. Вряд ли
старый сторож балуется наркотиками, он просто не смог бы себе позволить
такую дорогостоящую штуку, как героин, на пенсию по инвалидности, получаемую
за участие в Первой мировой войне, и то, что ему платит миссис Осборн за
проживание на яхте в качестве охранника. Отсюда следует, что этот наркоман -
Айве. Правда, дамочка не говорила, что он употребляет наркотики, но она и
вообще мало что о нем рассказала. Хорошо, что это не один из тех двоих, кто
остался на борту. Только наркомана там не хватало с полоумным взглядом,
трясущимися руками и непредсказуемым поведением.
Ингрем выкопал в песке ямку и спрятал коробочку. Теперь надо поспать,
если подъем назначен на два или три часа утра. К тому времени обитатели яхты
будут видеть сладкие сны. Капитан почти не надеялся, что ему удастся
забраться на борт, не разбудив команду, но попытаться следовало. А если ему
не удастся дотянуться до ватерштага, важно не проворонить начинающийся
прилив, чтобы благополучно вернуться.
Уже засыпая, Ингрем подумал: "Зачем это Айвсу понадобился зажим для
денег? В отеле "Иден-Рок" мошенник достал из бумажника кредитную карточку,
когда представлялся. Но ничто не мешало ему иметь и зажим тоже...
Когда Ингрем открыл глаза, было еще темно. Некоторое время он не мог
понять, что за странный звук разбудил его. Необычный шум послышался снова.
Капитан недовольно чертыхнулся. Это был пьяный женский голос, распевающий
какую-то слезливую песенку. Боже, неужели они еще не угомонились! Он осветил
зажигалкой часы. Без четверти два. Вдруг капитан понял, что голос доносится
не с яхты, а откуда-то значительно ближе. Ингрем протер глаза, чтобы
окончательно проснуться.
Бархатную безмятежную тьму тропической ночи освещали лишь бесчисленные
звезды. Одеяло и одежда капитана намокли от росы.
- Приди ко мне, моя задумчивая ма-а-а-лышка, - тянул визгливый голосок
уже всего в пятидесяти ярдах. Сквозь эти звуки удалось различить удары весел
по воде.
Господи помоги, как ей удалось раздобыть плот? Ингрем подошел к краю воды
как раз тогда, когда стали видны темные очертания плота и двух фигур на нем.
Днище зашуршало по песку, и гребец спрыгнул в воду. Он оказался слишком
строен, чтобы принять его за Моррисона. Руис, наверное, записался в клуб
любителей гребли, подумал капитан.
- Потому что сама знаешь, дорогая, влюблен в тебя-я-я-я я! - Рей
пошатнулась, сходя с плота.
Руис подхватил ее, не дав упасть. Он доставил леди на берег, таща за
собой плот, и остановился прямо перед Ингремом.
- Вот привез тебе красотку, - сказал он по-испански.
- Уж не знаю, как тебя и благодарить, - кисло ответил Ингрем, подумав,
что ситуация напоминает рассказ О'Генри "Вождь краснокожих".
- Надеюсь, ты уже выспался и обладаешь не слишком тонким музыкальным
вкусом.
Рей оттолкнула латиноамериканца и, нетвердо держась на ногах, направилась
к Ингрему.
- Кто это тут? Мы ведь плыли на необитаемый остров! Так это наш адмирал
Нельсон. Пр-р-ивет, кэп Ингрем!
Руис, презрительно скривившись, повернулся и исчез в темноте, волоча за
собой плот. Ингрем взял Рей за руку, провел к одеялу и усадил спиной к
ящикам. За ту секунду, которая прошла прежде, чем женщина вновь завела
песню, капитан расслышал плеск весел по воде.
Он отметил, что миссис Осборн держит в руках сумку и зачем-то роется в
ней. Терзающее уши пение затихло, и она хихикнула.
- Дашь прикурить, кэп?
Ингрем опустился на колени и крутанул колесико зажигалки. Да, эта особа
вернулась со знатной гулянки. Волосы растрепаны, подбитый глаз заплыл, а на
левом предплечье - пурпурная царапина. Брюки до колен внизу намокли при
высадке, а одна штанина разодрана дюймов на семь выше колен.
- Сожалею, - сказал вслух капитан, поднося зажигалку к сигарете, зажатой
в уголке ее губ, а про себя подумал: "Но не очень, ты, сестричка, сама
нарвалась".
- К вопросу о том, как вести себя в экстремальных ситуациях, - сказала
женщина с горькой усмешкой. - Я только что успешно прошла практический курс
поведения при попытке изнасилования.
Капитан подавил возглас изумления и снова клацнул колесиком зажигалки. На
этот раз у него хватило ума вглядеться в обезображенное синяком лицо, и он
успел заметить, как озорно блеснул другой, неподбитый глаз, прежде чем
дамочка ему подмигнула. Она была не пьяней его.
- Он уехал? - спросила Рей.
- Уже проделал полпути назад.
- И сильный шторм не удивит команду, не испугается отва-а-а-жный капитан!
- снова заголосила она и, переведя дух, тихо продолжила:
- Он проснулся, когда я пыталась перебраться на плот. Пришлось начать
петь и объявить, что пора отправиться в яхт-клуб и посмотреть, открыт ли
бар. Кажется, удалось его одурачить. Во всяком случае, он решил успокоить
багамского соловья и сам привез меня сюда, вместо того чтобы связать на
ночь.
- Можете дать мне по физиономии, - сокрушенно сказал Ингрем, - или
подождать с этим до завтра, если хотите. Я-то все принял за чистую монету.
- Если вы подумали, что я здорово набралась, то были недалеки от истины.
Пришлось выпить море рома, даже если учесть, что часть я вылила. А Моррисон,
наверное, в детстве сосал ром, а не материнское молоко.
- Вы остались, чтобы увести плот?
- В принципе, да. Я рассчитывала, что мы могли бы добраться на нем до
побережья. Но еще мне надо было покопаться в вещах Айвса, оставленных в
нижних каютах.
- Вы выбрали не самый легкий способ.
- Но и не такой уж опасный. Набрасываться на меня эти парни не стали бы.
Во всяком случае, Руис. Насчет Моррисона я, правда, не была уверена, но
рискнуть стоило. В конце концов, Ингрем, я не юная невинная девушка с
отдаленной фермы, мне тридцать четыре, и я дважды была замужем. Проигрыш в
этом случае отнюдь не смертелен.
- Моррисон в конце концов отстал от вас?
- Да, около полуночи. К этому времени у меня иссяк запас всяческих
трюков, а никаким дзюдо я не владею, поэтому пришлось сказать, что меня
ужасно тошнит, и запереться в этом.., не знаю, как правильно назвать.
Ингрем усмехнулся в темноте:
- В гальюне.
- Ага, значит, в гальюне. Во всяком случае, когда этот тип остыл, я вышла
и увидела, что он дрыхнет в кокпите. А вот с Руисом было сложнее. Вернувшись
от вас и затащив плот на палубу, он взял постельное белье и пошел куда-то на
нос. Я не знала, заснул он или нет. Пробравшись на другой конец кокпита, мне
пришлось переждать полчаса, затем на цыпочках подойти к тому месту, откуда
его было видно, и тогда я убедилась, что он спит. Тут я спустилась вниз и
начала обследовать каюты.
- Нашли, что искали?
- Нет. Конечно, это был не самый тщательный обыск, потому что я боялась
надолго там задерживаться или зажигать слишком много света, но все же мне
удалось обнаружить три чемодана, осмотреть их содержимое, но там не было
ничего, что могло бы принадлежать Патрику. Два из них были явно Моррисона и
Руиса, в них лежали их бумажники, но вот в третьем, в одной из кают с
оружием, я не нашла ничего, кроме повседневной одежды, бритвенных
принадлежностей и тому подобного. Судя по размеру, одежда могла принадлежать
и Айвсу, но его бумажника там не оказалось, эти типы почему-то выбросили его
за борт.
- Если только он не лежал в кармане хлопчатобумажных брюк, которые нашли
в ялике, - возразил Ингрем. - Те два человека с "Дорадо" могли его взять.
- Об этом я тоже подумала, но мне почему-то кажется, что они этого не
сделали. Помните, мне удалось переговорить с ними?
- А у вас есть хоть какие-то предположения, почему бандитам понадобилось
уничтожить все, чтобы этого человека нельзя было опознать?
- Погодите минутку. Я не должна внезапно замолкнуть, это подозрительно,
так что потерпите.
И она пронзительным голосом фальшиво запела:
- Когда ирландка улыбне-е-ется, похоже, что пришла ве-е-есна-а-а... - и,
резко оборвав пение, весело сказала:
- Он подумает, что я упала или что вы чем-то в меня запустили.
- Так ведь теперь не имеет значения, считает Руис вас пьяной или нет.
- Нет, имеет, - возразила Рей. Она затянулась сигаретой, кончик ее
разгорелся, осветив на миг прелестное лицо, на котором красовался огромный
синяк. Оно, словно порок, влекло и отталкивало. "Еще немного, и я начну за
ней ухаживать", - подумал капитан.
- К чему это вы клоните? - спросил он.
- Мне не хочется, чтобы Руис понял, что я его обманываю. Он меня сильно
презирает, пусть так и остается.
- Зачем?
- Наша единственная надежда - захватить его врасплох, пока Моррисон будет
оставаться здесь, на островке. Вам ни за что на свете не удастся подойти к
этому человеку сзади. Я наблюдала за ним весь день, он на редкость бдителен.
- И слишком крепок, чтобы его могла сбить с ног женщина, - парировал
Ингрем. - Если Руис и выглядит хлипким, то только рядом с Моррисоном.
- Если все хорошо рассчитать, мне достаточно отвлечь его всего на
три-четыре секунды. Ладно, оставим эту тему и поговорим лучше о Патрике.
Что-то тут не сходится. Он был на яхте. Парни сказали, что Айве утонул.
- А вы уверены, что он действительно был здесь? - спросил Ингрем.
- Определенно. Мне удалось разговорить Моррисона. Холлистер - это Патрик
Айве, и никто другой. Он, правда, не сказал Моррисону свое настоящее имя, но
практически признал, что он не Холлистер. И, конечно, громила понимал, что
"Холлистер-Дайкс лэбораториз" - сплошная выдумка. Этот человек наплел
Моррисону, что он - доктор медицины, который получил под зад от комитета по
этике медицинской ассоциации какого-то штата за незаконный аборт. Вылитый
Айве.
- Подождите-ка, - остановил ее Ингрем. - Он был наркоманом?
- Хотите сказать, употреблял ли Айве наркотики? - удивилась Рей.
- Героин.
- Нет, его можно обвинить во множестве грехов, но только не в этом.
- Вы уверены?
- Абсолютно. Разве что он пристрастился за последние четыре месяца, это в
тридцать шесть-то лет? Кажется несколько сомнительным.
- Похоже на то. Так, тогда еще один вопрос. Он точно был штурманом на
самолете во время войны?
- Да.
- Может быть, вы приняли на веру его слова? Я понял, что этот человек
любил приврать.
- Согласна, но как раз про штурмана я знаю не с его слов. Мы были знакомы
во время войны, когда он тренировался в полетах. На пилота ему сдать не
удалось, только на штурмана. Его приписали к команде бомбардировщика "В-17"
в Англии.
Ингрем закурил одну из оставшихся двух сигар. Кусочки головоломки
постепенно складывались, он был почти уверен, что знает, почему Руис задумал
смыться. При этой мысли холодок пробежал по спине капитана, он понуро
ссутулился. Пришлось рассказать Рей о визите Руиса.
- Эти парни бегут от чего-то по-настоящему страшного. Сразу надо было
понять по поведению Моррисона. Он готов на все, чтобы не возвращаться во
Флориду. Это выглядит странным, так как, насколько мы знаем, они никого не
убивали и не собирались убивать и многим рисковали, отпустив старика Танго
целым и невредимым...
- И все же по дороге, - перебила его Рей, - они кого-то убили.
- Может быть, их вынудили.
- Это был Патрик Айве! - воскликнула она. - Как мы не догадались раньше?
Тело болтается неподалеку от "Дракона", а ялик подобрали в двенадцати милях
отсюда, на глубине.
- Это можно объяснить. Тело долго оставалось под водой, вероятно, на дне,
так что его перемещали лишь приливы и отливы. А ялик отнесло на запад ветром
и течением.
- Так-то оно так, но сами подумайте, капитан, неужели вам не ясно? Только
по одной причине Моррисон не разрешил никому подобрать тело, когда Эвери
обнаружил его с самолета и вызвал нас по радио. Мы бы увидели, что Айве не
утонул, а был убит.
- Не согласен, - возразил Ингрем. - Да продумывай эту версию хоть пять
лет, Моррисон ни за что не смог бы состыковать все детали. Еще не поднявшись
на борт "Дракона", я был уверен, что человек в ялике утонул, и не
сомневаюсь, все случилось именно так, как рассказывал великан. Просто он не
хотел, чтобы мы узнали, что утонувший - не Айве.
- Что? - изумленно воскликнула Рей.
- Мне кажется, что Патрика даже не было на борту, когда они покидали
Флориду.
- Но ведь он должен был там быть. А как же часы?..
- У того человека могли быть такие же. Я не знаю, убили ли Айвса, но
кого-то все-таки убили, и случилось это на берегу, где могли бы провести
расследование и что-нибудь выяснить, а на море убийство легко сойдет за
несчастный случай. Конечно, Моррисон не собирался рассказывать нам об этом,
потому что у него было готовенькое объяснение тому, что Айве пропал. И он
собирался проследить, чтобы мы никуда отсюда не делись, потому что, зная
настоящий ход событий, мы бы прыгнули за борт и попытались вплавь добраться
до Майами.
- Значит, он хочет убить нас, когда придет в Байя-Сан-Фелипе?
- Думаю, что да. А Руису невыносимо такое хладнокровное убийство,
потому-то он и задумал сбежать. Если сможет.
- Понимаю. - Рей мгновение помолчала, а затем спросила:
- Вы абсолютно уверены, что это был другой человек?
- Да.
Ингрем раскопал пластмассовую коробочку и показал Рей ее содержимое, а
потом рассказал о компасе:
- Именно из-за компаса они попали сюда, на Багамскую отмель, и застряли.
Эти парни просто сбились с курса. Вспомните, они украли "Дракона" в
понедельник ночью, так что не позднее ночи на среду уже загрузили яхту
оружием в Ки-Уэсте и отплыли. Сюда не более дня пути от Ки-Уэста, потому что
даже в безветренную погоду они могли включить мотор, но на мель "Дракон" сел
только в субботу вечером. Получается, что по крайней мере два дня эта
компания блуждала по океану, как троица слепцов, поскольку компас врал из-за
всей той стали, которой они нагрузили судно. Даже если бы кто-нибудь из них
представлял, как пользоваться радиопеленгатором, без компаса от него мало
проку. Тут такая штука: предположим, что они определили ширину и долготу по
радио, поставили компас так, чтобы он указывал выбранный путь, а потом еще
раз проверили свое положение через некоторое время, обнаружив, что они идут
как раз перпендикулярно намеченному курсу. Какой курс был не правильным,
первый или второй? Сделай так раза три, и окончательно заблудишься, не
будешь знать, ты посреди океана или у берега.
- Но ведь Руис сказал, что они знали о влиянии стали на компас, не так
ли? - возразила Рей. - Разве Айве не пометил поправку перед отплытием?
- Пометил, - ответил Ингрем, - для одного курса. Потому-то я и понял, что
его уже не было на яхте к моменту отплытия, если вообще эту поправку делал
Айве. Он должен бы лучше разбираться в своем деле. Пусть этот бывший штурман
кое-что и позабыл за прошедшие со времен войны пятнадцать лет, да и компасы
на самолетах стояли другого типа - гирокомпасы, но никто из изучавших
навигацию не может так мало знать про магнитные свойства. Это основа основ,
как знание системы кровообращения при изучении медицины. Ты не можешь
сделать поправку на ошибку компаса только по одному направлению, а потом
применять ее во время всего пути. Эта ошибка изменяется каждый квадрант, так
что следует каждый квадрант и проверять ее. Таким образом, они только
увеличивали ошибку в показаниях, вместо того чтобы корректировать ее.
- Это понятно, - согласилась Рей. - Но если они кого-то убили, то почему
в полиции не было никакого разговора об этом?
- Полиция никогда не сообщает всего, что знает, а вероятно, и не знает
или не может связать убийство с кражей "Дракона".
- Да, такое возможно. - Рей отшвырнула в темноту окурок. - Если бы мы
сумели застать Руиса врасплох и отобрать у него револьвер, пока Моррисон
находится на острове, нам удалось бы добраться до берега на плоту?
- Только не до Флориды. Если бы повезло, можно было бы доплыть до
побережья острова Андрос, но я не представляю, как его пересечь. Однако,
если нас не будет держать на мушке Руис, а Моррисон застрянет на острове,
можно попытаться снять яхту с мели. В конце концов, не стыдно позвонить по
телефону и попросить помощи.
- Моррисон поспешит вернуться на борт, если мы замешкаемся.
- Нет, он не сможет плыть с автоматом.
- А пули из этой штуки, которую он с собой носит, долетят до яхты?
- Наверное, но такой выстрел не будет прицельно точным. Тут опасно
другое. Как только мы перевезем на остров боеприпасы, он сможет использовать
нарезное оружие. Тогда нельзя будет передвигаться по палубе до темноты.
Кстати, хотел вас спросить, вы не заметили, где точно улегся спать Руис?
- Прямо на носу, а что? Ингрем хмуро кивнул:
- Так я и предполагал. Вместо того чтобы строить планы, что нам делать,
когда обведем вокруг пальца Руиса, лучше бы подумать, как именно мы это
сделаем.
- О чем это вы?
Капитан объяснил ей свою идею подплыть и взобраться по ватерштагу.
- Этот малый уже понял, что только тут я могу взобраться на яхту, и
улегся прямо на моем пути, чтобы мне, мокрому, пришлось переступать через
него, обдав прохладным душем.
- Я понимаю, что нам придется трудно, - согласилась миссис Осборн. - За
весь день мне ни разу не удалось подойти к нему со спины. Но, может быть,
после сегодняшнего он решит, что я просто тупая пьянчужка, вполне
безвредная.
- Не могу позволить вам рисковать, - запротестовал капитан. - Руис не
какой-то мелкий хулиган. Он донельзя крут, а реакция у него как у рыси.
- Вы напрасно беспокоитесь. Ведь я буду не перед ним, а позади, и потом,
не застрелит же он меня. Это о вас следует подумать. Если Руис вырвется и
револьвер останется у него в руках, он вас прикончит, поэтому действовать
надо наверняка, только когда вы уверены в успехе. Нужно договориться об
условном знаке. О, придумала! Я буду называть вас Германом, а его - Панчо,
знаете, с такой подкупающей улыбочкой. Но когда вы услышите имя Оливер,
будьте готовы подняться на борт.
- Порядок.
Конечно, надо что-то предпринять, и чем скорее, тем лучше. Причем сделать
это надо в отсутствие Моррисона. Вглядываясь в ее лицо, смутно белевшее во
тьме мягкой тропической ночи, он сказал:
- Я должен извиниться перед вами.
- За что?
- За то, что плохо думал о вас.
- Неужели? - равнодушно отозвалась Рей. Ясно было, ей все равно, что он о
ней думает. - А сейчас не обессудьте, мне хотелось бы добраться до другого
конца нашего песчаного пристанища и попытаться соснуть.
- Нет, - возразил капитан, вставая, - оставайтесь здесь и спите на
подушке и под одеялом.
Не обращая внимания на ее возражения, он исчез в ночи. Отойдя ярдов на
пятьдесят, Ингрем растянулся на песке, положил руки под голову и уставился в
черные дали космоса, докуривая сигару. Он чувствовал себя как напыщенный и
самонадеянный дурак, которому только что дали щелчок по носу, причем сделали
это намеренно. Не надо было подставляться. Капитан отбросил сигару и
погрузился в сон. Когда он проснулся, в сером раннем рассвете над ним
склонилось женское лицо. Рей трясла его за плечо. Сам Ингрем был накрыт
одеялом. Отбросив его, он встал и провел рукой по лицу.
- Вас мучили кошмары, - объяснила она. - Вы так кричали и дрожали, словно
от холода, что пришлось накрыть вас одеялом. А потом начали колотить по
земле руками.
- Просто плохой сон приснился, - ответил он.
- Смотрите, кто-то плывет от яхты. Ингрем повернулся и увидел плот,
приближавшийся по гладкой темной поверхности воды.
- Помните об условном знаке, - тихо сказала Рей.
- Оливер. Но только если вы будете позади него.
- Буду. Счастливо.
Она направилась к штабелю ружейных упаковок подобрать свою сумку и как
раз начала причесываться, когда Руис доплыл до мели и подошел к ней. Ингрем
наблюдал, как она собралась с духом, эта отчаянная женщина с синяком под
глазом и в порванных брючках до колен, и, дурацки растягивая слова,
затараторила:
- Привет, Панчо. Жу-у-утко себя чувствую, знаешь ли. Во рту как будто
мерзкий попугай ночевал...
Они поплыли к "Дракону".
Ингрем встал, преодолевая ломоту в ноге и чувствуя, что у него болит
каждый мускул. "Да, парень, слишком ты стар и немощен для таких дел", -
сказал он про себя. Он задумался было, почему женщина укрыла его одеялом, но
оставил эти размышления как бесполезные, все равно ему никогда ее не понять.
Войдя в воду, умылся, по привычке отметив про себя, что прилив достиг
мертвой точки. Ленивая вода стояла очень высоко. В это время вернулся Руис.
Ингрем забрался на плот, и они отправились на яхту. Проплывая мимо, капитан
придирчиво изучил ее состояние. "Дракон" все так же прочно сидел на мели,
причем даже не избавился полностью от крена. Крепкие на вид деревянные
ящики, обитые металлическими полосками, выстроились вдоль левого борта,
целый штабель лежал в кокпите. В рассеянном свете раннего утра покрытая
росой яхта казалась серым призраком. Вооруженный автоматом Моррисон
нетерпеливо поджидал их в кокпите. По всему было видно, что он в дурном
расположении духа.
- Ну и что скажешь? - спросил он, когда Ингрем поднялся на борт.
- Еще долго нельзя и пытаться снять ее, - ответил капитан.
- Ладно, здесь боеприпасы. Двадцать пять, ящиков по двести фунтов каждый.
Руис и я перетаскали их сюда, пока ты дрых вместе с мама-сан. Наверное, их
придется перевозить по одному. Руис, обкрутит каждый веревкой и поможет
спустить на плот, и чтоб ни один не уронили.
- У нас есть что поесть? - спросил Ингрем.
- Есть кофе и немного колбасного фарша. Больше никто ничего не получит,
пока не разгрузим яхту.
Рей сидела на корме, покуривая сигарету.
- Почему бы нам не опрокинуть по стаканчику рома? - спросила она
капризным голосом. - Я чувствую себя так, как будто целую ночь сено жевала.
Моррисон разозлился:
- Оставь это, а то мы тебя свяжем. И так хлопот хватает, работы до черта.
Можешь налить себе кофе.
Рей презрительно фыркнула:
- Кофе! Очень надо.
- И лучше держись подальше от Руиса. Он не любит, когда торчат у него за
спиной, может тебе зубы повышибить.
- Не собираюсь беспокоиться ни о Руисе, ни о каком другом "мокроспиннике"
<Мокроспинник - нелегальный иммигрант, прибывший в Штаты из Мексики>. Не
забывай, малыш, эта яхта - моя. А таких, как вы, я могу купить дюжину и еще
маленькую тележку.
Руис глядел сквозь нее, на лице его не отражалось никаких чувств.
Моррисон недовольно буркнул что-то неразборчивое и отвернулся. Прекрасно
играет, подумал Ингрем, прихлебывая свой кофе. Тут он вспомнил ночь в Нассау
и начал размышлять, много ли там было наигранного. Поведение этой женщины
кого угодно могло сбить с толку. Ингрем получил разрешение сходить в гальюн,
причем Руис следовал за ним с кольтом в руке, а потом они с Моррисоном
отплыли на островок. И работа пошла. Когда капитан очередной раз подплывал к
яхте, его ждал подготовленный Руисом к загрузке ящик, обмотанный канатом.
Латиноамериканец осторожно опускал его вниз, а капитан поддерживал и
устраивал на плоту. Вес их был не по размеру велик, и Ингрем боялся, что
материя днища не выдержит нагрузки и они не успеют перевезти все. С другой
стороны переправы Моррисон без видимого усилия взваливал ящик на плечо и
большими шагами торопливо шагал к островку. Поднявшееся солнце сильно
припекало. Уже начинался прилив, а Руис по-прежнему оставался настороже.
Ингрем видел, как Рей слоняется по палубе, стараясь держаться поближе к
латиноамериканцу, но когда он на плоту приблизился к яхте, Руис приказал
женщине отойти. Та, выпрашивая выпивку, переходила от стенаний к угрозам и
оскорблениям, но все напрасно. Около девяти с юго-востока налетел легкий
бриз, но через полчаса утих, а жара сделалась невыносимой. Солнце нещадно
обжигало кожу, отражаясь от гладкой, как вороненая сталь, поверхности воды.
Когда прилив достиг максимальной отметки, в работе на полтора часа сделали
перерыв, но уже в одиннадцать снова продолжили. К половине первого течение
усилилось. Неразгруженными оставались шестнадцать ящиков с боеприпасами,
что-то около полутора тонн общего веса. А Рей так и не смогла подловить
Руиса. Ром был запрятан так, что найти его она не смогла, а по-прежнему
симулировать опьянение было глупо.
Однако после очередной ездки Ингрем уловил некие перемены. Рей была
внизу, когда он подплыл, и не появлялась, пока загрузка плота не
закончилась. Она двигалась неуверенно, как будто чувствовала себя неважно.
Капитан отвез ящики Моррисону и вернулся. На этот раз Рей тихо сидела в
задней части кокпита, но вдруг вскочила, чуть покачнулась и бегом
устремилась к лестнице, ведущей вниз.
- Опять? - спросил Руис.
- У вас здесь наверняка несвежая вода, - недовольно фыркнула Рей. Руис
пожал плечами:
- Почему ты считаешь, что это от воды? Но женщина уже бежала вниз.
Прекрасно, подумал Ингрем, все ясно, как Божий день, но вряд ли нападение
произойдет во время следующей ездки. Рей должна придумать что-то похитрее.
Так и случилось, он подплыл и загрузился безо всяких проблем. Время шло к
часу, и течение усиливалось. Приближаясь к яхте, Ингрем нервничал до боли в
животе: од неединственная ошибка или неверное движение, и он может
превратиться в покойника. На сей раз Рей сидела на палубе, положив ноги на
сиденья в кокпите. Ухватившись за пиллерс бортового леера, он бросил на нее
беглый взгляд. На уровне его плеча балансировал конец ящика с боеприпасами,
а Руис придерживал его за канат.
Рей чуть наклонилась вперед и раздраженно бросила:
- Оливер, не стой между мной и лестницей.
Латиноамериканец равнодушно посмотрел, как она встает. Ингрем в это время
начал переваливать ящик через борт, и Руису пришлось придерживать канат как
раз в тот момент, когда Рей поднялась на ноги. Капитан увидел, как она
повернулась и, падая, вцепилась в плечи Руиса, и тут же резко дернул канат.
Латиноамериканец и Рей повалились на сиденья в низкой части кокпита,
оказавшись как раз перед ним. Ящик грохнулся вниз, ударил о край плота и
чуть не перевернул его, уходя под воду. Ингрем ухватился за леер и начал
взбираться на палубу, успев обвить вокруг него фалинь плота.
Руис уже вскочил на ноги, но Рей повисла на нем сзади, сомкнув руки на
поясе и ухватившись за рукоятку кольта. Латиноамериканец с усилием разорвал
кольцо ее рук и, высвободив оружие, отшвырнул женщину на сиденья, в этот
момент на него бросился Ингрем, и оба они упали на пол. Капитан почувствовал
между их сплетенными телами ствол револьвера и умудрился схватить его.
Не было произнесено ни слова, слышалось только шарканье резиновых подошв
по палубе, глухие удары кулаков да хриплое дыхание. Для человека своей
комплекции Руис оказался удивительно силен, но все же слабее капитана.
Ингрем железной хваткой сжал его запястье и, резко дернув за ствол, вырвал
револьвер из руки Руиса. Потом он отпрыгнул назад, опираясь спиной о нактоуз
компаса, перевернул оружие и направил его на латиноамериканца, одновременно
пытаясь успокоить дыхание. Сняв револьвер с предохранителя, чего в свое
время не успел сделать Карлос, капитан приказал Рей:
- Идите вниз и принесите веревки, которыми связывали ящики.
Рей поспешила вниз по лестнице. Руис опустился на пол и немного отполз
назад, не отрывая глаз от револьвера. На некоторое время, пока они оба
приходили в себя, воцарилась напряженная тишина. И только тогда Ингрем
осознал, что Моррисон не стреляет, а ведь он должен был видеть происходящее.
Тут ему пришло в голову, что борт яхты накренен, а сами они находятся в
кокпите и потому не видны с островка, так что, даже если бы великан успел
сбегать за своим автоматом, то не стал бы стрелять из-за отсутствия мишеней.
- Когда будете возвращаться, не вставайте, - крикнул он Рей, - ползите ко
мне по палубе.
- Заметано, шкипер, я уже нашла веревки.
- Вы ведь не собираетесь меня связать? - тихо спросил Руис.
- Ошибаешься, амиго, собираюсь, - ответил Ингрем, целясь ему в грудь.
- Я не вернусь обратно, лучше сразу пристрелите.
- Скажите, вы кого-то убили? Латиноамериканец не ответил.
- Это был Айве? Руис молчал.
- Куда вы спрятали лампы от радиотелефона?
- За борт выбросили, - последовал резкий ответ.
Из люка показалась Рей. Осмотревшись, она поползла к кокпиту с веревками
в руках.
- Не шевелись, - предостерег Ингрем Карлоса, когда женщина проползала
мимо него.
Придется хорошенько стукнуть парня, прежде чем удастся его связать, с
неудовольствием подумал капитан, но другого пути, кажется, нет: кольт в
руках Рей его не остановит.
Женщина отдала Ингрему веревки, повернулась лицом к Руису и вскрикнула:
- Смотрите, плот!
Капитан скосил глаза вправо. То ли фалинь отвязался, когда он
оттолкнулся, чтобы взобраться на борт, то ли ящик с боеприпасами, падая,
ударил по корме, и плот отошел от яхты. Течение подхватило его, а одного
оборота троса вокруг леера оказалось недостаточно, и теперь плот уплывал,
удалившись уже на тридцать или сорок ярдов на восток. В этот миг Руис
вскочил на ноги и плавным неуловимым движением, опершись одной ногой о
палубу, перебросил тело через правый борт. Ингрем выругался и подскочил к
борту. Он увидел, как латиноамериканец плывет под водой в сторону плота.
Ингрем направил на него револьвер, когда тот начал всплывать футах в
пятнадцати от яхты.
На поверхности воды показалась голова беглеца. Он потряс ею, чтобы
осушить лицо, и открыл глаза. Какую-то долю секунды, показавшуюся Ингрему
вечностью, они смотрели прямо друг на друга. Капитан попытался нажать на
спуск, но только обреченно вздохнул и уронил руку. Карлос отвернулся и
поплыл, не потрудившись даже снова уйти под воду. "Так я и знал, что не
смогу в него выстрелить", - подумал Ингрем. Рей уже стояла рядом и кричала:
- Нельзя позволить ему захватить плот! Без единого слова, с горькой
усмешкой, Ингрем вложил ей в руку кольт. Женщина оттолкнула револьвер:
- Не надо стрелять в человека, только прострелите плот.
Капитан выстрелил, но не попал, пуля лишь вспенила воду, не долетев на
шесть - восемь футов. Он начал прицеливаться, но, прежде чем успел спустить
курок, вода прямо под ними взорвалась двумя маленькими гейзерами и что-то
стукнуло по стенке рубки слева, посыпались щепки.
- Вниз! - бросил Ингрем, и они укрылись в кокпите.
Заработала команда двух профессионалов:
Моррисон прикрывал Руиса из автомата.
Капитан чуть приподнял голову над бортом и бросил взгляд на воду. Плот
уже удалился ярдов на семьдесят пять. Шансов попасть в него на таком
расстоянии практически не было, так что не стоило и патроны тратить. Он
посмотрел влево и увидел Моррисона. Тот был в двухстах ярдах от них в воде к
юго-востоку от островка и пытался перехватить плот, если Руису не удастся
сделать это раньше. Ингрем прикинул расстояние и скорость и понял, что у
великана ничего не выйдет, если только он не бросит автомат и не поплывет,
вода уже доходила ему до груди и становилась все глубже. Но неудачная
попытка Моррисона значения не имела, потому что Руису удалось ухватиться за
плот.
Теперь, когда латиноамериканцу не требовалось прикрытия, Моррисон
перестал стрелять по яхте. Ингрему и Рей оставалось лишь беспомощно
наблюдать, как Руис взбирался на плот. В этот момент Моррисон замахал своим
автоматом над головой, поздравляя приятеля.
- Вы считаете, они попытаются подняться на яхту прямо сейчас? - спросила
Рей.
- Не знаю, - честно ответил Ингрем. - Они могут подождать темноты, если
уверены, что нам не заставить работать телефон...
Он в изумлении замолчал, уставившись на плот. Руис взялся за весла, но
направился отнюдь не к Моррисону, а прямо на юг, подальше и от яхты, и от
песчаного островка.
- Что это с ним? - удивленно спросила миссис Осборн. - Куда он
направился?
- Куда глаза глядят, - тихо ответил Ингрем и покачал головой. - Сто миль,
без компаса, без воды...
Моррисон подался вперед, яростно размахивая рукой. Затем, все поняв,
остановился и прицелился из автомата. Руис греб изо всех сил. Но вот
взметнулась поднятая пулями вода, автоматная очередь ударила по плоту, тело
беглеца дернулось, подпрыгнуло и рухнуло, свесившись головой в воду.
Продырявленный плот медленно кружился в расширяющемся розовом пятне на воде,
увлекаемый отливом к востоку. Рей всхлипнула и отвернулась.
Моррисон медленно побрел по воде обратно к островку.
Рей без сил упала на сиденье кокпита.
- Почему он это сделал? Я имею в виду Руиса.
Ингрем покачал головой:
- Ответ на этот вопрос парень унес с собой в могилу. Я думаю, ему в конце
концов все это стало не по нутру. Карлос иного склада человек, чем Моррисон.
- Мне кажется, что Моррисон - психопат.
- Наверное, Руис пришел к тому же выводу.
- Во всяком случае, Моррисону не достался плот. Но как потеря его
отразится на нас?
- Никак, - ответил капитан. - Я собирался использовать плот, чтобы
перемещать стоп-анкер, но и так обойдусь. В ближайшие три часа будет высокий
прилив.
- А что с радио?
- С него и начнем, но не слишком надейтесь на удачу.
Они спустились вниз. Здесь было еще жарче, чем на палубе, горячий влажный
воздух, казалось, давил на плечи. В кормовой каюте оставалось еще тридцать
или сорок ящиков с боеприпасами, составленных вдоль стен, повсюду валялись
веревки. Ингрем направился к полке с радиотелефоном. Он отвинтил несколько
винтов и вытащил ящик с передатчиком. В гнездах не хватало четырех ламп. Рей
вопросительно посмотрела на него.
- Руис сказал, что они выкинули лампы за борт, - объяснил Ингрем. -
Конечно, он мог и соврать, но мне кажется, что это правда. Они не позволили
бы вам свободно шататься по яхте, если бы имелся хоть малейший шанс
заставить эту штуковину заработать.
- Скорее всего, так, но попытаться поискать все равно стоит.
Капитан кивнул, соглашаясь.
- Вот еще что. Когда будете искать, посмотрите еще маску для ныряния. Мне
она нужна, а обычно на яхтах они есть, только засунуты куда подальше.
Начинайте с кают команды и обшарьте все в задней половине вплоть до камбуза,
а я буду искать здесь и на носу, но сначала проверю, чем занят Моррисон.
На полке над столом штурмана оказался бинокль с большим увеличением.
Ингрем взял его и вышел на палубу. Скорчившись в кокпите, он направил
окуляры на островок. Ингрем не сразу отыскал глазами великана и уже начал
беспокоиться, когда, осмотрев внимательнее нагромождение ящиков, заметил за
ними широкую спину Моррисона. Наклонившись, тот трудился над чем-то лежащим
на земле. Ингрем сам себе кивнул головой. Понятно, великан пытается
распотрошить ящики, ведь у него там сотни винтовок и автоматов, а
боеприпасов достаточно для двух-трех небольших войн. Конечно, Моррисон
попытается задержать их здесь, на яхте, пока не найдет способ пробраться на
борт.
Капитан вернулся вниз и приступил к поиску ламп. Он обшарил каждый дюйм
кормовой каюты, отодвигая упаковки с ружьями, чтобы добраться до самых
укромных уголков, обыскал все шкафы, рундук с лекарствами, ящик с картами,
внутренность радиопеленгатора, полки с книгами, одежные шкафчики и даже
трюм. Ингрем обнаружил коробку с запчастями к радио, в ней оказалось
несколько ламп, но все для приемника, во всяком случае, цифры на них не
совпадали с цифрами на пустых гнездах. Затем он перешел к двум отдельным
двухместным каютам, расположенным одна напротив другой по сторонам узкого
прохода, соединяющего кают-компанию с камбузом. И здесь не оказалось ничего
интересного, кроме чемодана, по всем признакам принадлежавшего Айвсу. К
этому моменту Рей покончила с камбузом.
- Нет здесь ламп, - огорченно сообщила она. - Но маску для ныряния я
нашла.
Они перешли на корму. Ингрем взглянул на часы, было двадцать минут
третьего.
- Черт с ним, с радиотелефоном, - сказал он. - Нам остается или снять
яхту с мели, или остаться здесь навсегда.
- Неужели ее можно сдвинуть с места? - спросила Рей.
- Мне кажется, что да... - Капитан внезапно замолчал и прислушался. Рей
услышала тот же звук и испуганно посмотрела на спутника. Это был выстрел из
винтовки, один, затем второй. Она напряженно прислушивалась, затем со
смущенной улыбкой покачала головой:
- Я немножко нервничаю, ожидая, попал он или нет.
- Выбросьте эти мысли, - успокоил ее Ингрем. - Если пуля попадает, то это
происходит до того, как вы услышали выстрел, потому что она летит в два раза
быстрее звука. Он просто пристреливает одну из новых винтовок.
Прислушайтесь.
Ингрем едва успел договорить, как что-то резко ударило перед ними о
корпус, а через долю секунды донесся звук выстрела. Рей понимающе кивнула.
После еще четырех или пяти выстрелов пальба утихла.
- Это Моррисон предупреждает, чтобы мы держались подальше от палубы. Так
нам не удастся снять яхту с мели, - объяснил Ингрем.
Рей забеспокоилась:
- Так что же теперь делать?
- Во-первых, надо окончательно разгрузить яхту. Мне нужны матрасы со всех
имеющихся коек.
Рей шутливо отдала честь и озорно подмигнула здоровым глазом.
- Приказ по матрасам принят. Представления не имею, зачем они нужны, но
вам виднее.
Ингрем усмехнулся:
- Надеюсь, вы сохраните веру в меня на ближайшие сутки.
Пока Рей таскала матрасы, он выбрал три длинных деревянных ящика, в
которых, вероятно, были разобранные пулеметы, и выпихнул их вверх по
лестнице. Потом сам поднялся в кокпит, согнувшись в три погибели, чтобы его
не было видно, затащил их на палубу и выстроил в ряд, торец к торцу, вдоль
правого борта. Когда он водрузил на место второй ящик, Моррисон снова стал
стрелять. В корпус ударили две пули, одна как раз под ним. Рей к этому
времени уже принесла в кокпит десяток матрасов. Ингрем разложил шесть из них
на ящиках с пулеметами, а четыре нагромоздил стопкой на крыше рубки прямо
напротив люка. Они должны были укрыть кокпит от прямого огня и отлетающих
щепок. Закончив работу, капитан и Рей некоторое время отдыхали, присев за
импровизированным укрытием в тени навеса.
- Очень уютно, - одобрительно заметила Рей.
Именно в этот момент Моррисон сделал подряд три выстрела. Все пули попали
в одно и то же место в матрасах, наваленных на ящики с автоматами.
Ингрем нахмурился:
- И это с трехсот ярдов? Да он просто хочет нас попугать.
Тут еще две пули ударили в ту же мишень, и верхний матрас подпрыгнул.
Капитан схватил бинокль и осторожно выглянул из рубки. Моррисон стрелял
лежа, сделав себе упор из обломков оружейного ящика и скатанного одеяла,
оставленного на островке. Но главное, на что обратил внимание Ингрем, была
сама винтовка. Он огорченно присвистнул, разглядев телескопический прицел.
- В чем дело? - спросила Рей.
- У его винтовки телескопический прицел, - объяснил Ингрем. - Наверно, в
ящиках было снайперское или спортивное оружие.
- Это плохо для нас, правда?
- Не так чтобы очень, но я был бы рад, если бы у него оказалось
что-нибудь попроще, - ответил капитан, раздумывая, как же достать
стоп-анкер. Кажется, эта проблема становилась все более трудноразрешимой.
Моррисон мог стрелять прицельно, а уж из чего стрелять - ему хватало.
Рей с любопытством посмотрела на него.
- Вы говорите как еще один эксперт по оружию. Вы тоже из тех самых
коммандос? Капитан отрицательно помотал головой:
- Я был на флоте и за всю войну ни разу не выстрелил из винтовки, разве
что в лагере для новобранцев. Просто часто охотился.
- Где?
- В Техасе, в Соноре, еще мальчишкой.
- А откуда вы родом?
- Из Корпус-Кристи, мой отец работал там лоцманом.
Рей оглядела кокпит и задумчиво сказала:
- Не кажется ли вам, что это своего рода рекорд, чтобы двое техасцев
встретились в таком месте, как это?
- Сомневаюсь. Пора приниматься за работу.
- А что делать мне?
- Пока ничего. Просто сидите здесь и не высовывайтесь.
Ингрем спустился вниз и занялся транспортировкой тяжелых деревянных
ящиков вверх по лестнице. Когда в кокпите скопилось несколько штук, он
поднял их на палубу и спихнул в воду с левого борта. Они ушли под воду с
приятным для души всплеском, по правде говоря, Ингрему до смерти надоели
Моррисон и его чертовы винтовки. Работа оказалась тяжелой и долгой, капитан
совсем обессилел и взмок от пота, когда наконец окинул взглядом пустую
каюту, где ничто не напоминало о недавнем грузе, кроме сиротливой кучки
веревок в углу. Он поднялся наверх и, столкнув за борт последнюю партию
груза, отер с лица пот. На часах было без двадцати четыре. Прилив несколько
замедлился, высшей точки он достигнет меньше чем через час.
Заметив, что вдоль левого борта еще остались пять ящиков с боеприпасами,
Рей спросила:
- А с ними что будем делать?
- Пусть пока постоят. Это наша козырная карта на случай, если остальное
не сработает.
- Мне как-то неловко, что вы работаете, а от меня пользы ни на грош.
- И для вас найдется занятие. Пока в стрельбе будет затишье, наблюдайте
за Моррисоном в бинокль.
- Вы думаете, он попытается доплыть до нас?
- Вряд ли он решится на это днем, но полностью такую возможность
исключать нельзя. Не забывайте пригибаться.
Вновь спустившись по лестнице, Ингрем направился к рундуку за помещениями
для команды и достал из него якорь. Он оказался стандартным, с тяжелой
десятифутовой цепью, прикрепленной к кольцу. Должен сработать как надо.
Капитан вынес якорь на корму и вернулся за тяжелой бухтой якорного троса для
верпования. Рядом с якорем он обнаружил пару четырехшкивных блоков для
лебедки и бухту более тонких канатов, которые можно было использовать в
талях. Он удовлетворенно вздохнул: не придется возиться со шкотом. Чистым
самоубийством была бы попытка использовать якорную лебедку "Дракона" на
открытой выстрелам передней палубе. Моррисон с легкостью попадет в него из
своей винтовки с оптическим прицелом, в этом можно не сомневаться. Ингрем
дотащил груз до кормы и сбросил в кокпит. В этот самый момент бандит
разразился серией из четырех выстрелов, как будто практиковался в
скорострельной стрельбе. Одна из пуль попала в грот-мачту и отрикошетила от
нее, жужжа, как рассерженное насекомое.
Рей с интересом наблюдала, как Ингрем разбирается в принесенном
снаряжении и привязывает нейлоновый канат к кольцу на конце цепи.
- И что с ним будете делать? - спросила она.
Капитан кивнул направо:
- Отправлю за корму, причем как можно дальше.
- Но как вы туда доберетесь?
- Пойду и отнесу. Рей улыбнулась:
- Это означает: "Не задавайте глупых вопросов".
- Нет, именно так я и поступлю. Конечно, сама процедура несколько
необычна, но это единственное, что нам остается. Потому-то мне и
понадобилась маска для ныряния.
- А как вы будете дышать?
- Это легко. Глубина воды всего семь или восемь футов до начала протоки,
да и потом не больше двенадцати.
- Моррисон со своей винтовкой не помешает?
- Нет проблем, - ответил он, постаравшись, чтобы его голос звучал
достаточно убедительно.
Ингрем опустил якорь за борт и уложил бухту каната на полу кокпита.
- Травите ее понемножку, а когда останется двадцать - тридцать футов до
конца, держите крепко.
Рей коротко кивнула:
- Отдайте ствол.
Он достал из-за пояса пистолет и положил его рядом с ней.
- Знаете, как спускать предохранитель?
- Нет, мне никогда не приходилось иметь дело с оружием.
Ингрем показал, что надо сделать.
- Делайте вот так, а потом можете нажимать на спуск. Если Моррисон
умудрится забраться сюда, стреляйте. И никаких киношных штучек с угрозами и
устрашением. Направьте дуло ему в грудь и разрядите всю обойму до конца.
Похоже, она правильно поняла ситуацию.
- Мне кажется, я ухватила суть. Ведь все, это на случай, если вы не
вернетесь? Приладить якорь действительно так необходимо?
- Очень. Но никакой опасности пока нет. Я сейчас просто рассматриваю все
возможные варианты.
- Заметано. Что-нибудь еще?
- Пока все, только отвернитесь, когда я буду спускаться в воду.
Она отвернулась, а Ингрем снял брюки и, взяв маску, перевалился через
борт. Закрепив ее, он нырнул. Сброшенные им с яхты ящики громоздились, едва
не выступая из-под воды. Капитан раскидал их, чтобы при следующем отливе
"Дракон" не зацепился за них, и осмотрелся. С этой стороны никаких
повреждений на корпусе не было заметно. Киль плотно застрял в песке, но пока
нельзя сказать, насколько это серьезно. Многое будет зависеть от того,
высоким ли окажется очередной прилив. Капитан поднялся на поверхность, чтобы
набрать воздуха, и увидел, как Рей перегнулась через борт и следит за ним.
- Будьте поосторожнее, - проговорила она.
Капитан кивнул и, нырнув, поднял якорь. Тот был тяжел даже под водой, но
этот груз позволял Ингрему твердо держаться на ногах и спокойно идти по дну.
Он с удовлетворением отметил, что за правым бортом чуть глубже, чем за
левым, так что, если им удастся оттащить яхту футов на двенадцать или
пятнадцать, дело будет сделано. Он брел, подавшись вперед, чтобы лучше
преодолевать сопротивление прозрачной, как воздух, воды. Рей прекрасно
вытравливала трос. Приблизительно в тридцати футах за кормой капитан
отпустил якорь и, придерживая трос, вынырнул, глотнул воздуха и снова
двинулся под водой, таща за собой якорь с цепью.
Кое-где на песчаном дне пучками росли водоросли, валялись раковины, мимо
проплыли пятнистый скат и маленькая барракуда. Течение стало ощутимой
помехой, было все труднее идти по прямой. Яхта осталась далеко позади.
Ингрем снова вынырнул и огляделся. Все спокойно, Моррисон, по-видимому, его
не заметил. При следующем погружении капитан увидел, что дно постепенно
опускается, начиналась протока, где глубина воды достигала десяти -
двенадцати футов. Поскольку яхта практически исчезла из виду, он выбрал для
ориентира отдельно растущий кустик водорослей впереди. Идти и тянуть трос
становилось все тяжелее. Он снова всплыл, но на этот раз слева от него по
воде как будто ударили веслом. Все ясно - капитан почувствовал холодок
страха, - Моррисон в конце концов нашел его.
При следующем всплытии пули ударили по воде еще ближе, а на третий раз он
едва успел нырнуть, как пуля отрикошетила как раз от того места, где была
его голова, он даже почувствовал толчок воды. Прицельно стрелять так быстро
невозможно, ясно, что Моррисон выслеживает его. Великан вычислил направление
его движения и прикинул возможное расстояние между теми пунктами, где он
всплывал, чтобы глотнуть свежего воздуха. Теперь Моррисону оставалось только
поджидать, когда голова капитана появится на поверхности. Ну, с этим-то
справиться можно. Ингрем сделал вперед всего три шага и остановился,
продолжая подтягивать к себе трос и сворачивать его кольцами. Он вынырнул не
там, где бандит ожидал его, а футов на двадцать ближе к яхте. Снова
погрузившись, он смог быстро преодолеть тридцать футов, так как свернутый
трос уже был в его руках. На сей раз в него не попали.
Правда, в сердце закрался страх. Расход кислорода для выполнения такой
тяжелой работы был велик, уровень окиси углерода в организме угрожающе
повышался. Лихорадочных коротких вдохов на поверхности было мало: надо было
вынырнуть и подышать подольше или есть вероятность утонуть. Вдруг трос
перестал подаваться - конец пути. Ингрем всплыл, чтобы еще раз набрать
воздуха, не обращая внимания на щелкающие где-то позади пули, подергал
взад-вперед якорь, чтобы тот поглубже зацепился за дно, и отправился в
обратный путь, быстро перебирая руками по натянутому тросу. При очередном
всплытии он оказался там, где Моррисон его не ожидал, так что стрельбы не
было. Еще один раз вздохнуть - и вот уже впереди корма яхты. Будучи при
последнем издыхании от изнеможения, капитан всплыл под бортом и лег на воду,
судорожно дыша, совершенно обессиленный.
Сверху над ним склонилось испуганное лицо Рей.
- Больше не будем так рисковать, я уже думала, этот бандит вас убьет.
Ингрем смог лишь кивнуть в ответ. Силы начали возвращаться к нему лишь
через две-три минуты.
- Перекиньте трос через гик и спустите мне другой конец, - распорядился
он.
Поймав оба конца троса, он умудрился поднять себя на палубу. Рей скрылась
в люке, а он стал одеваться. Когда она вернулась с полотенцем, Ингрем
повалился на сиденье кокпита и начал вытирать волосы, с которых лилась вода.
- Тяжеловато оказалось для меня, - задыхаясь, проговорил он, - старею.
- Ни в ком случае, Ингрем, вы мужчина хоть куда.
Капитан вскинул на нее глаза и удивился, заметив на ее лице внезапное
смущение.
- Благодарю, - пробормотал он. Однако к ней уже вернулось прежнее
высокомерие, и она холодно бросила:
- Пустяки.
- Конечно, но все же я надеюсь, что наступит момент, когда я начну вас
понимать.
- Неужели? А я-то думала, что вы меня раскусили и достаточно ясно
выразили свое мнение.
- Значит, я ошибался. - Ингрем почувствовал себя неловко. - Причем,
помните, даже пытался извиниться, когда оказалось, что вы притворяетесь.
- Да я вовсе не о том. - Рей нетерпеливо передернула плечами. - Я имею в
виду случай в "Карлтон-Хаус-баре", в Нассау.
Капитан в изумлении уставился на нее.
- В "Карлтон-Хаус-баре"? Когда это вы там были?
Теперь наступила ее очередь удивляться. Рей опустилась на сиденье
напротив него как раз в тот момент, когда очередная пуля Моррисона ударила в
грот-мачту и со свистом врезалась в воду, но ни один из них не обратил на
это внимания.
- Господи Боже мой! Так вы даже не видели меня?
- Нет, - ответил он. - Нигде не видел, пока не пришел к вам в комнату.
- О, только не напоминайте мне об этом. Мне, наверное, надо извиняться,
но я тогда была в ярости, потому что считала, что вы не желали меня
замечать.
- Прошу прощения, со мной такое и раньше случалось. Временами я
превращаюсь в рассеянного болвана, целиком ухожу в свои мысли, - сказал
Ингрем, про себя недоумевая, почему она при ее независимом характере так
близко к сердцу приняла подобную мелочь.
Рей усмехнулась:
- Думаю, вам невдомек, в чем вся пикантность этой истории. Дело в том,
что мне зачастую не хватает светского лоска, и я по неосмотрительности
попадаю впросак. Помните, как я вышла из такси, чтобы пойти по магазинам, и
попросила вас отвезти мои вещи в отель и заказать мне номер? Потом до меня
дошло, что я поставила себя по меньшей мере в неловкое положение, ведь мы
совсем незнакомы и вы могли превратно истолковать такую просьбу, но к этому
моменту я уже отшагала пару кварталов. Хуже всего, что не удалось даже
вспомнить, в каких точно словах была выражена эта просьба. Но в отеле все
оказалось в порядке, и я несколько успокоилась, значит, ничего
двусмысленного не было сказано, зря волновалась. А потом я зашла в
"Карлтон-Хаус-бар" и увидела, что вы пьете пиво, присела за стойку и
улыбнулась вам, а вы смотрели сквозь меня, словно никогда в глаза не видели.
Ужасно неприятно.
- Мне очень неловко, - извинился Ингрем, - прямо не знаю, что и сказать.
- Принимая во внимание эти обстоятельства, нам лучше заново
познакомиться. - Она торжественно протянула ему руку. - Меня зовут Растяпа
Осборн, у меня две левых руки и севшая на мель яхта.
- Имею честь представиться, ваш собрат, Подслеповатый Джон Деревенщина,
мэм, - со всей серьезностью ответил капитан и пожал ей руку. - Честно обещаю
снять вашу лодочку с мели, если вы никому не расскажете, что я смотрел прямо
на вас и не видел, а то меня могут засадить в психушку.
Рей рассмеялась:
- Прекрасно, значит, все в порядке. Что у нас дальше по графику?
- Единственное, что мы можем сейчас сделать, это попытаться соорудить
тали с помощью якорного троса. Вы поможете мне закрепить эти блоки.
Ингрем стянул с себя футболку, отложил в сторону часы и кроссовки.
Положив два блока по разным сторонам кокпита, он пропустил канат через
шкивы, после чего прополз вперед вдоль левой стены рубки и закрепил конец
тали на утке <Утка - приспособление для закрепления канатов, состоящее из
основания и двух изогнутых, обращенных в противоположные стороны рожков.>.
Затем он продернул якорный трос через клюз на корме и, изо всех сил натянув
его руками, прикрепил к другому концу тали. За счет этой системы рычагов,
давшей выигрыш в силе благодаря четырехшкивным блокам, ему удалось поднять
якорный трос из воды за кормой. Блоки сейчас оказались сведены. Ингрем
зафиксировал трос вокруг утки на корме, развел таль, перезакрепил на ней
якорный трос и потянул снова. Якорь держался прекрасно, трос был тугой, как
стальная струна. Ингрем обернул канат вокруг утки, чтобы удержать натяжение,
и посмотрел на палубу. Крен пропал, "Дракон" ровно сидел на дне. Прилив
усиливался. У нас должно получиться, подумал капитан, просто не может не
получиться, и скрестил пальцы на счастье. Рей ободряюще улыбнулась ему через
разделяющее их пространство.
- А что сейчас? - спросила она.
- Через пару минут включим двигатель и попытаемся дать задний ход.
- А если яхта не сдвинется с места?
- Попытаемся еще раз при следующем приливе. Это будет утром.
- Мне очень жаль, что я втравила вас в эту историю, Ингрем.
- Это сделали не вы, а Айве, - ответил капитан.
- И все же я чувствую себя ответственной за те опасности, которым вы
теперь подвергаетесь по моей милости.
- Кем был Айве? - спросил капитан.
- Моим первым мужем, - просто ответила Рей.
- Понимаю. - Капитан отвернулся и посмотрел вдаль. - Поэтому вы ничего не
сказали полиции?
- Я ничего не сказала, так как не была уверена, что Холлистер - это
Патрик Айве, хотела сначала сама убедиться. Да и чем они могли помочь, пока
яхта находилась здесь?
- Вы боялись, что с ним приключилось несчастье?
- Нет, - слабо улыбнулась она. - Мне надо было найти его по тем же
причинам, что и вам. Я упряма и не люблю, когда меня оставляют в дураках. По
правде говоря, он меня сильно надул. Руис говорил что-нибудь, пока я ходила
за веревками?
- Нет, только сказал, чтобы я не стеснялся и стрелял, потому что
возвращаться он не хочет. Я спросил, был ли тот человек, которого они убили,
Айвсом, но он не ответил.
- Вы считаете, что это был именно он?
- Вполне может быть, - ответил Ингрем. - Наверняка с ним что-то случилось
за время между кражей яхты и ее загрузкой.
Послышался щелчок пули, пробившей корпус рядом с ними, через мгновение
донесся звук выстрела. Моррисон, наверно, пытается доконать их бесперебойной
пальбой. Ингрем посмотрел на ровную поверхность воды. Прилив достиг своей
наивысшей точки, пора. Капитан включил зажигание, установил дроссель и нажал
на стартер. Двигатель заработал со второй попытки. Пока мотор прогревался,
он проверил положение штурвала. Потом, взглянув на Рей, ободряюще кивнул ей:
- Начали. С нами надежда.
Ингрем поставил обратный ход и дал скорость. Упираясь ногами в край
кокпита, он схватил тали и потянул. Рей, присоединившись к нему, всем весом
навалилась на трос. Гребной винт вспенил воду за бортом, та содрогалась от
работы двигателя, но оставалась недвижимой, как скала, прочно сидя на мели.
Через полчаса капитан выключил двигатель и в изнеможении опустился на
сиденье кокпита. Когда шум мотора затих, пуля сразу же ударила над их
головами в свернутый парус. В этом была какая-то издевка, может быть,
Моррисон таким образом насмехался над ними?
Рей попыталась сохранить бодрость духа.
- Что ж, у нас еще есть завтра. Вы считаете, что тогда прилив будет
выше?
- Вполне возможно, - ответил Ингрем. - Но не обязательно. В любом случае
мы должны сдвинуть яхту с места. Сначала я попытаюсь положить ее на борт.
- И что это нам даст?
- Это выведет киль из вертикального положения, тогда, чтобы оказаться на
плаву, не потребуется очень глубокая вода. Потому-то я и оставил эти ящики с
боеприпасами. Мы подвесим их на конце гика и перекинем за борт, чтобы
получить рычаг. Конечно, для этого надо дождаться темноты, иначе Моррисон
снимет нас из своей винтовки.
- Можно считать, что сейчас мы свободны?
- А в чем дело? - удивился Ингрем. Рей улыбнулась:
- В настоящий момент ничто так не укрепит мой моральный дух, как хороший
душ.
Мне кажется, Моррисон говорил, что они заполнили баки пресной водой...
- Берите сколько хотите, - великодушно разрешил капитан. - В любом случае
нам бы пришлось выкачать немного за борт.
- Чудесно. - Рей ретировалась к лестнице, но вдруг остановилась, как
будто ей в голову пришла новая мысль. - Вам не кажется, что одна из этих
пуль может пробить корпус? Как-то неприлично оказаться застреленной в душе.
Ингрем усмехнулся:
- Только не на расстоянии трехсот ярдов, да и угол, под которым он
стреляет, не наилучший для этой цели. Такие пули только щепки могут
выбивать.
Рей спустилась вниз. Капитан взял бинокль и навел его на островок.
Моррисон лежал на своем огневом рубеже и, перезаряжая ружье, покуривал
сигарету. Еды у него нет, подумал Ингрем, но воды предостаточно, так что
несколько дней может и протянуть. Конечно, великан хочет вернуться на борт,
проплыть-то он это расстояние проплывет, но в воду с собой ни винтовку, ни
автомат не возьмешь. Правда, если опустошить несколько ящиков и связать их
вместе, можно сделать что-то вроде плота и перевезти оружие на нем. Во
всяком случае, вряд ли что-то случится до темноты. Ведь бандит знает, что у
них есть револьвер Руиса. Придется всю ночь сторожить.
Ингрем нашел пруток и простучал оба топливных бака. Тот, что по правому
борту, - полнехонек, а по левому - наполовину пуст. Значит, на борту сейчас
двести галлонов топлива. Баки с пресной водой располагались на носу,
добраться до них трудно, но если они полны хотя бы наполовину, в них, по
крайней мере, галлонов двести воды. Ее можно выкачать за борт, но избавиться
от бензина труднее, для этого потребуется шланг, чтобы слить горючее в море.
Конечно, если запустить двигатель и оставить его работать, количество
бензина будет уменьшаться, но настолько медленно, что овчинка не стоит
выделки. К тому же капитан не любил моторы, их тарахтенье его раздражало. Он
спустился вниз и перерыл все ящики и шкафы, но не смог найти шланга
подходящих размеров, попадались лишь короткие обрезки. Ингрем услышал, что
шум душа стих, и постучал в дверь.
- В чем дело? - крикнула Рей.
- Оставьте воду течь, - попросил он. Потом он дополнительно выкачает
остатки. Капитан нашел бухту нового нейлонового каната, собрал груду
упаковочных веревок и вернулся в кокпит, чтобы оценить объем работы, которую
нужно сделать до наступления темноты.
Полтонны груза на конце гика - слишком большая тяжесть, следует укрепить
фал более толстым тросом для пущей безопасности. Да, не забыть убрать тент.
Ингрем постарался запомнить, что где лежит, потом трудно будет на ощупь
ориентироваться в темноте. Он посмотрел на часы - только что минуло шесть,
на отмели начинался отлив. Обшивка заскрипела, когда "Дракон" чуть осел и
начал неумолимо крениться влево. Капитан стал нарезать веревки, чтобы
сделать крепления для ящиков с боеприпасами. Мягкое прикосновение
налетевшего с юга ветерка собрало в складки тент, на некоторое время стало
прохладнее. Солнце медленно опускалось за горизонт.
Рей поднялась по лестнице. Она выглядела повеселевшей и посвежевшей.
Переодеться ей было не во что, но она аккуратно причесала волосы и
подкрасила губы. Капитан взглянул на красивое лицо с живописным синяком под
глазом и улыбнулся:
- Вы потрясающе выглядите. Она прикоснулась кончиками пальцев к опухшему
глазу и усмехнулась:
- Ужас какой фонарь, правда?
- Не огорчайтесь, после синяков никаких следов не остается. А вообще-то
вам идет.
- Вы имеете в виду, быть избитой?
- Нет, просто вы выглядите яркой и непобежденной.
Рей расхохоталась:
- Это надо обдумать. Но мне кажется, по вашему описанию, я похожа на
служанку ирландку после пьяной драки.
Она спустилась вниз и вскоре вернулась с тарелкой сандвичей с тунцом и
кувшином воды. Сидя друг напротив друга на полу кокпита, они под звуки
выстрелов неторопливо ели, наблюдая, как умирает день в безумной оргии
красок. Глядя на клубящиеся вдали, над проливом Сантарен, облака, словно
опаленные сверху пламенем, Рей вздохнула:
- Глупо, конечно, принимая во внимание все обстоятельства, но я начинаю
понимать тех людей, которые влюбляются в море. Оно прекрасно, правда?
- Вы, вероятно, раньше не занимались яхтами? - спросил Ингрем.
- Нет. Моему мужу "Дракон" достался в результате какой-то сделки, у нас
прежде яхт не было, да мы и не хотели. Муж собирался продать ее и выручить
свои деньги, но через несколько недель его не стало, это было почти год
назад. Он погиб в авиакатастрофе, когда на маленьком самолете облетал с
приятелем ранчо со скотом.
- Чем он занимался?
- Недвижимостью. - Рей мягко улыбнулась. - Так это можно назвать, но в
действительности муж в душе был игроком. Смешно, он выглядел как рассеянный
учитель математики в престижной школе для девочек, мягчайший человек, и в то
же время трудно было встретить другого такого хладнокровного азартного
дельца, как он. К сорока восьми годам, до своей гибели, он успел сколотить и
потерять два или три состояния. Собственно, мне это безразлично. Копить
деньги, которые тебе не нужны, - пустое времяпровождение, особенно если нет
детей, на которых эти деньги тратятся или которым их можно оставить. Я даже
не могла понять, богаты мы или бедны. Муж часто отсутствовал, поэтому мне
пришлось найти себе занятие. К светской жизни склонности у меня не было. Я
всегда работала и, встречая женщин, у которых и происхождение и образование
были выше моего, казалась сама себе человеком второго сорта и начинала
хамить и задирать нос, в общем, вела себя как полная идиотка. Мне нравились
спортивные автомобили, и я организовала дело по продаже "порше" с маленьким
выставочным салоном в торговом центре недалеко от дома.
- А почему вы так долго не могли продать "Дракона"?
- Я не имела права продавать его до выплаты всех долгов. Когда Крис
погиб, несколько сделок, которыми он занимался, провалились, так что наше
финансовое положение опять оказалось достаточно непрочным. Кроме того,
вскрылись задолженности по налогам, поэтому государство заморозило всю нашу
недвижимость, пока они не будут уплачены. Продавать яхту на аукционе с
большими потерями мне не хотелось, а потому пришлось ждать, пока адвокаты
уладят все дела, на что ушло больше восьми месяцев. Когда были произведены
необходимые выплаты, у меня почти ничего не осталось, кроме яхты и дома. В
конце концов, кажется в марте, решив все финансовые вопросы, я приехала в
Майами поискать брокера по яхтам, чтобы поручить ему продажу "Дракона", и
тут-то и столкнулась с Патриком Айвсом. Впервые после тринадцати лет.
Ее голос пресекся, она стояла и грустно смотрела на воду.
- Тогда он и был на борту? - спросил Ингрем.
- Да. Надо бы вам все рассказать. Это не очень льстит моему самолюбию, но
раз уж вы оказались втянуты в наши дела, то должны получить объяснение.
Впервые я встретила Патрика в 1943-м, он был курсантом в военно-воздушных
силах и бывал на аэродроме возле маленького городка, откуда я родом. Сам он
из Вашингтона, я имею в виду штат. Мы влюбились друг в друга с первого
взгляда. Патрик настаивал на женитьбе до того, как его отправят за границу.
Мне тоже этого хотелось, но до восемнадцати не хватало нескольких месяцев, и
мои родители воспротивились. Пока Айве служил в Англии, между нами шла
оживленная переписка, а незадолго до окончания войны его перевели на
аэродром в Луизиане, и мы сразу поженились. Демобилизовавшись, Патрик решил
пойти учиться, он хотел быть врачом и до войны закончил два курса в
Вашингтонском университете. Так мы оказались в Сиэтле. Я пошла на работу, а
он попытался продолжить то, что бросил два года назад, но все пошло
наперекосяк. Может быть, мы оба были слишком молоды, не знаю. Пока он не
закончит медицинский факультет - а на это надо шесть долгих лет, - нас ждала
лачуга из гофрированного железа, счета, студенческая жизнь, когда работы
много, а денег нет.
Мы часто ругались, и Патрик начал проваливаться по всем предметам. - Рей
на минуту замолчала, затем грустно махнула рукой и продолжала:
- Мы расстались. Я вернулась в Техас и летом 1946-го получила развод.
Больше я его не видела, даже ничего не слышала, до того самого вечера четыре
месяца назад, когда прилетела в Майами договориться о продаже яхты. Айве сел
на самолет в Новом Орлеане, его место оказалось рядом с моим. В ранней
юности обиды воспринимаются очень остро, но хранить неприязнь на протяжении
тринадцати лет невозможно, так что, оправившись от шока, мы обрадовались
друг другу, как двое старых друзей, и весь путь от Тампы проболтали. Я
рассказала, зачем еду в Майами, причем не удержалась и гордо сообщила, что
еду распорядиться яхтой своего покойного мужа. Конечно, это немного
по-детски для тридцатипятилетней женщины, но мне почему-то хотелось
произвести на него впечатление, наверное, потому, что сам Патрик выглядел
чрезвычайно преуспевающим.
Кажется, именно тогда он решил, что я - богатая вдовушка.
Айве, в свою очередь, рассказал о себе. Он, дескать, получил степень
доктора медицины в калифорнийском институте и много оперирует в больницах
Сан-Франциско, специализируясь в грудной и сердечной хирургии. Кроме того,
читает лекции в медицинских колледжах по операционной технике, поэтому часто
разъезжает по стране. Вместе с каким-то ученым из Калифорнийского
технологического института разработал новый тип аппарата типа сердце-легкие,
который используют при операциях, когда надо отключить сердечную
деятельность. Конечно, я не разбиралась в медицине, но звучало все это очень
впечатляюще. Патрик рассказал, что демонстрирует аппарат на некоторых
операциях, которые проводятся в медицинских институтах Только что он был в
Тулине, а сейчас летит в Майами. Айве чуть не прыгал от радости, когда
узнал, что я живу в Хьюстоне, потому что он как раз собирался на следующей
неделе в Гэлвстон, в Техасский медицинский институт.
Вы его встречали и знаете, каков он из себя. Красавец с бездной шарма и
обаяния. Если честно, то мне льстило оказываемое им внимание. Патрик
приглашал меня на обед и танцы оба вечера, пока я была в Майами, и даже взял
напрокат автомобиль, чтобы отвезти в Ки-Уэст посмотреть на "Дракона". Мы
целый вечер провели на борту. Айве дал советы насчет цены и сказал, что у
него самого есть тридцатипятифутовая штучка в гавани Сан-Франциско. Я знала,
что в детстве он плавал на небольших яхтах. Патрик устроил старику Танго
разнос за то, что тот не содержит каюты и палубу в чистоте, они даже
поругались. Наверно, именно поэтому Айве уверял, что сторож его вспомнит при
встрече.
Чтобы сделать эту длинную малоприятную для меня историю покороче, могу
только сказать, что приблизительно через неделю после моего возвращения
домой он появился в Хьюстоне. Днем Патрик был занят в Гэлвстоне, но каждый
вечер куда-нибудь меня приглашал и поведал о своей личной жизни, он, мол,
одинок и несчастлив. Женился во второй раз, но неудачно, и снова развелся.
Конечно, к тому времени миф о богатой вдове развеялся, но, и это злит меня
больше всего, этот тип точно оценил, на сколько сможет меня выставить. Семь
с половиной тысяч долларов - как раз то, что надо. Большую сумму я не могла
бы себе позволить, а за меньшую ему мараться не захотелось. Наверное, он все
дни проводил, прикидывая как профессиональный оценщик имущества, чем я
владею.
Особо напрягаться, чтобы меня обдурить, ему не пришлось. Патрик стал
плакаться, что он на базе Калифорнийского технологического института
организовал маленькую фирму по производству приблизительно сотни машин
сердце-легкие, которые уже были заказаны больницами по всей стране, но в
этот момент один из пяти держателей акций отпал, а поскольку фирма наверняка
заработала бы большие деньги, то важно было не допустить перехода контроля
за делами в руки нечистоплотных бизнесменов, которые, ничего не понимая,
могут продешевить. И вот, чтобы акции оказались в руках кого-то
симпатизирующего делу и понимающего ситуацию, а также во имя наших прежних
отношений... Сами понимаете. Я дала ему чек на семь с половиной тысяч
долларов. Когда два дня о нем не было ни слуху ни духу, я позвонила декану
медицинского института, и оказалось, естественно, что никакого Айвса Патрика
никто не знает. Пришлось нанять частного детектива, чтобы выяснить, была ли
в его словах хоть крупица истины. Не было. Его разыскивали в нескольких
городах побережья и на Среднем Западе за представление поддельных чеков,
причем Айве всегда выдавал себя за врача. Только при мне, впервые за многие
годы, он назвался своим настоящим именем. Когда же полиция Майами сообщила
мне о найденных в ялике часах, я вдруг почувствовала, что это должен быть
Патрик.
Ингрем понимающе кивнул:
- Решили, что, поймав его, вернете хотя бы часть своих денег?
- Нет, за четыре месяца, что минули с тех пор, Патрик при его образе
жизни уже все спустил бы. Мне просто хотелось получить назад яхту, чтобы
хоть чем-то компенсировать убытки. Меня ударили по самому уязвимому месту -
по самолюбию, и это было обиднее всего. Вот я и сорвала злость на вас в тот
первый вечер, не поверила, когда вы сказали, что поможете мне найти яхту без
всякого вознаграждения. Решила, что у вас тоже есть какая-то задняя мысль.
Видите, как я прекрасно разбираюсь в людях.
- Ну, не стоит так уж корить себя за то, что вы поверили Айвсу, - утешил
ее Ингрем. - В конце концов, он же не был мошенником, когда вы его знали.
- Я имела в виду, что неверно судила о вас.
- Кажется, этой ночью было какое-то поветрие. Я ведь тоже дал маху. Я был
твердо убежден, что вы мне никогда не понравитесь, так что можно считать,
что по части ошибок я вас переплюнул.
В сгущающейся темноте лицо Рей казалось бледным пятном. Послышалось
тихое:
- Спасибо, шкипер.
И тут до капитана дошло, что уже минут двадцать от Моррисона не доносится
ни единого выстрела. "Растяпа, - выругался он про себя, - так ведь и убить
могут".
- Хватит болтовни, - сказал он. - Моррисон может двумя способами
пробраться на яхту - по ватерштагу под бушпритом и по якорному тросу. Но в
любом случае ему не удастся сделать это бесшумно, так что мы его услышим,
если будем бдительны. Я сейчас начну работать на корме, а вы идите на нос.
Ложитесь вдоль рубки по левому борту и слушайте, если что услышите, то
свистните.
- Будет сделано. - И она исчезла в окружающей тьме.
Ингрем какое-то время сидел, прислушиваясь к тишине, нарушаемой лишь
поскрипыванием яхты, кренящейся по мере того, как убывал отлив. Потом встал,
снял тент, скатал его и положил на крышу рубки, чтобы не мешал, затем
освободил гик от поддерживающих дуг. Грот крепился сверху одним фалом. Он
отцепил этот фал от грота, привязал к нему кусок линя, потянул за фал у
основания мачты вниз до фиксации фала. Закрепив новый нейлоновый линь за
коуш фала, опять потянул вниз второй конец, прошел к корме и зацепил линь за
конец гика. Кроме того, капитан привязал два куска легкого линя к концу
гика, чтобы использовать их как оттяжки, так как основной шкот ему был нужен
для подъема ящиков с боеприпасами. Нижний конец шкота он освободил.
Подняв гик топенантом <Топенант - снасть, прикрепленная к концу гика>
так, чтобы он освободился от поддерживающих дуг, Ингрем закрепил его и стал
натягивать фал до тех пор, пока напряжение обоих тросов не стало одинаковым
- насколько он мог судить в темноте по ощущениям. Это было важно, поскольку
если один из тросов возьмет весь вес на себя, то может разорваться. В этом
случае второй тоже разорвется. Он повернул гик к борту, чтобы отодвинуть его
от поддерживающих дуг, и закрепил с помощью оттяжек. Потом остановился,
положив руку на таль, держащую якорный канат, и прислушался. Ни звука, и
никакой вибрации в канате.
- Вы в порядке? - тихо спросил он.
- Вполне, шкипер, - послышался немедленный ответ.
Самое плохое, что невозможно было представить, какие планы строит
Моррисон во тьме. Этот человек смертельно опасен, пока жив и находится
поблизости. Если же им удастся увести яхту, великан непременно попытается
убить их, так же безжалостно, как он убил Руиса за попытку бегства.
Доказательством тому могли служить свистящие над головой капитана пули,
когда он тащил стоп-анкер. Если Моррисон не сможет вырваться отсюда сам, он
не позволит сделать это никому.
Ингрем протащил пять ящиков с боеприпасами вдоль борта так, чтобы они
оказались под концом гика. Подготовленными кусками веревок дважды
наперекрест обвязал каждый ящик и затянул узлы, оставив восьмифутовые
свободные концы. Прикрепив нижний блок шкота к месту, где веревки на ящике
перекрещивались, капитан выбрал канат, пока блоки не защемились и больше не
могли двинуться, затем поймал свободный конец стропы и, привязав его к гику,
отодвинул парус на несколько футов так, чтобы освободить место для
подвешивания всех пят ящиков. Потом он вытравил тали и разъединил их. Подняв
второй и третий ящик, послушал, не плывет ли Моррисон, а затем подвесил и
четвертый. Ингрем работал прямо под гиком, сорвись ящики, и от него осталось
бы мокрое место. Прежде чем поднять пятый, Ингрем потрогал рукой двойные
тросы фала и топенанта. Порядок, у обоих одинаковое натяжение. Капитан
подвесил пятый ящик. Ну, вроде все сделано. Он с облегчением вздохнул и
осторожно оттолкнул гик за борт, как раз настолько, чтобы груз оказался над
водой в нескольких футах от левого борта. Если сейчас что-нибудь рухнет, то,
по крайней мере, не проломит палубу. Ингрем, отвязал оттяжку и закрепил шкот
на своем месте. Палуба имела выраженный левый крен. Присев в кокпите,
капитан осветил огоньком зажигалки часы, было полдесятого. Нижней точки
отлив достигнет через пару часов.
Ингрем прополз вперед и присел рядом с Рей.
- Все готово, - доложился он. - Больше нечего делать, пока не наступит
прилив.
- Он наступит перед рассветом?
- Да.
- Как вы думаете, мы сможем сняться с мели?
- Непременно, - уверенно ответил он. - На этот раз нам обязательно
повезет. Почему бы вам сейчас не вернуться в кокпит и не соснуть немного? Я
покараулю.
- Вы не можете сторожить в двух местах одновременно.
- Попробую. Положу руку на тали, на которых держится якорный трос, и если
Моррисон попытается вскарабкаться по нему, то почувствую вибрацию.
- А я бы лучше осталась здесь и поболтала с вами. Это ведь не помешает?
- Ни в коей мере, если не будем забывать об осторожности.
Они отползли на корму до утки, за которую были закреплены тросы, и сели
на покатую палубу, прислонившись спинами к рубке. Полная тишина, бархатное
ночное небо казалось затканным блестящими серебряными звездами. Они были
одни в необъятной Вселенной. Затерявшиеся во времени и пространстве, молча
сидели, прислонясь друг к другу. Левой рукой Ингрем придерживал нейлоновый
канат, а когда опустил на палубу правую, наткнулся на руку Рей. Она слегка
сжала его пальцы. Казалось, прошла вечность, она тихонько вздохнула и
прошептала:
- Это так-то я развлекаю вас беседой. Надеюсь, вы не ожидали от меня
каких-то блестящих высказываний?
Ингрем повернулся и увидел золотистый отблеск ее волос, белеющее в свете
звезд лицо... И в следующий миг он жадно сжимал ее в объятиях и исступленно
целовал. Нестерпимо сладко и восхитительно было ощущать, как ее руки крепко
обнимают его за шею и волшебным образом рушится стена одиночества, за
которой он так долго укрывался. Не разжимая рук, Рей откинулась назад.
- Мне кажется, нам все же лучше поговорить, - пробормотала она.
- Согласен. Вы начинаете.
- Мимо нас могли пройти два взвода Моррисонов в полном обмундировании, а
мы бы их и не заметили. - Рей судорожно вздохнула и продолжила:
- Но я не уверена, что он представляет собой единственную опасность.
Интересно, что они делают здесь со звездами? Полируют? Теперь ваша очередь
что-нибудь сказать, Ингрем. Не рассчитываете же вы, что я одна буду
поддерживать беседу?
- Я считаю, что вы великолепны, - сказал капитан. - Так лучше?
- Вовсе нет. Кстати, не секрет, что я от вас в восторге, но я вам это
сказала в самой обыденной обстановке, при свете дня, когда в меня стреляли
из винтовки, и не устраивала всяких там фокусов вроде сверкающих звезд над
головой, которые, и дураку ясно, ненастоящие... - остановилась она от смеха.
- Я порю ужасную чушь. Почему бы мне не заткнуться?
Когда он оторвал свои губы от ее, она нежно погладила его по лицу
кончиками пальцев и тихо проговорила:
- Старине Ингрему дважды намекать не надо. Скажите, вы считаете меня
отвратительной?
- Хм-м, нет. Я бы выразил свои чувства иначе.
- Нет, я именно такая. Утонченности во мне как в бульдозере, добавьте
сюда бесстыдство. Сидела здесь минут двадцать и думала, когда же наконец вы
поймете, что должны меня поцеловать. Для вас все пути отступления были
отрезаны, пришлось сдаться.
Ингрем легко коснулся губами подбитого опухшего глаза.
- Помолчи.
- Одного не могу понять, как внезапно все вышло из-под контроля. Однако
этого следовало ожидать. Я так усердно старалась воспитать в себе отвращение
к вам, что очень быстро выдохлась. Ингрем, вам когда-нибудь говорили, что
вас трудно ненавидеть? Например, на приеме или еще где-нибудь, когда в
разговоре возникает пауза и все думают, что бы такое сказать...
Она испуганно умолкла, потому что пуля врезалась во что-то над их
головами и со свистом умчалась во тьму. Вдогонку прямо за ними прозвучал
выстрел. Они соскользнули на пол и вытянулись на палубе вдоль рубки.
Раздались подряд еще три выстрела, две пули попали в корпус яхты. Рей,
дрожа, прижалась к капитану.
- Я боюсь, - прошептала она. - Этому нет конца.
- Утром нас ухе здесь не будет. А сейчас тут, на полу, нам ничего не
грозит.
- Вы считаете, что можно не возвращаться в кокпит?
- Нет, все в порядке. У яхты такой крен, что Моррисон не сможет попасть,
даже если мы сядем.
Тут он подумал о ящиках с боеприпасами и о том, что может случиться, если
пуля попадет в них. Вряд ли последует взрыв, но пожар вполне вероятен.
Раздалось пять выстрелов, две пули ударили в корпус "Дракона".
- Кажется, он стреляет с более близкого расстояния, правда? - спросила
Рей.
- Да, во время отлива ему удалось подальше пройти по южному краю
островка.
- Он сумеет близко подобраться к яхте?
- Не больше чем на полтораста ярдов. В протоке вода все равно накроет его
с головой, даже при самом низком отливе.
Интересно, как Моррисон переносит патроны, подумал капитан, наверное,
сделал тюк из одеяла.
- А он может прицелиться в такой темноте?
- Даже не пытается, сами видите, сколько промахов. Он просто стреляет в
силуэт "Дракона", а на дуло ружья привязал что-нибудь белое, например
обрывок рубашки.
Еще одна пуля щелкнула о корпус. Затем две пролетели, и одна попала.
Ингрем непроизвольно вел подсчет. С того места, откуда Моррисон сейчас
стреляет, он вполне может пробить обшивку, а, принимая во внимание крен
яхты, некоторые пули попадут ниже ватерлинии, чего тот и добивается. Но это
не так уж страшно: на яхте есть две трюмные помпы, одна из них электрическая
- можно выкачать любое количество воды.
- Я устала от того, что в меня стреляют, - пожаловалась Рей. - И до
смерти надоело притворяться храброй. Устроить бы истерику, как любой женщине
на моем месте.
Капитан обнял ее и прошептал:
- Давай.
- Я просто пыталась тебя шантажировать. Скажи что-нибудь еще.
- Знаешь, когда до меня дошло, что я в тебя влюбился? Когда Руис утром
приехал на островок и ты прошествовала к плоту в драных штанах, с синяком
под глазом...
- Это, конечно, впечатляет, Ингрем. Кто устоит перед такой женщиной?
- Никто. - Он не находил слов, чтобы точнее описать, какой она тогда
предстала перед ним - отчаянной, безразличной к опасности, непокорной. - Ты
была такая чертовски непобежденная.
- Давай не будем говорить обо мне. Я хочу слушать о тебе.
Пальба продолжалась, а они беседовали. Ингрем рассказал о Френсис и своей
яхте, о Мексике, о верфи в Сан-Хуане. Он упомянул о пожаре лишь вскользь, но
Рей сразу почувствовала, что он недоговаривает, и вытянула из него все
подробности.
- Так вот почему ты иногда прихрамываешь? А когда ты кричал на островке,
тебе снился пожар?
- Да, - коротко ответил капитан.
- Мне очень жаль, Ингрем.
- Сейчас все в порядке.
Крен яхты увеличился, когда отлив достиг мертвой точки, по палубе стало
трудно продвигаться. Пальба затихла минут на пятнадцать - двадцать, а потом
началась снова. Наверняка ходил за боеприпасами, механически отметил про
себя Ингрем. Если Моррисон собирается плыть сюда, то сделает это при
приливе, тогда сможет вернуться, если ему не удастся забраться на борт. При
отливе есть опасность, что унесет в открытое море. Капитан взглянул на часы.
Минула полночь, начинался прилив. Еще один выстрел. "Надо бы сойти вниз и
все проверить, пока я знаю, где находится Моррисон", - подумал Ингрем и
сказал об этом Рей.
- Ты считаешь, что в трюме набирается вода? - спросила она.
- Может быть, есть немного, но мы ее откачаем.
- Ты не надолго?
- Нет.
- Если с тобой что-нибудь случится... Он закрыл ей рот поцелуем.
- Что может случиться?
Ингрем отполз к корме и спустился в кокпит, когда Моррисон снова начал
палить. Где-то внизу, в темноте, слышался звук льющейся воды. Но вода не
может втекать внутрь. Он спустился по не правдоподобно накренившейся
лестнице и вдруг, еще до того, как его голова исчезла в отверстии люка,
учуял знакомый запах. Панический страх ожил и завладел им. Ингрем выпустил
из рук поручень и упал. Он оказался под радиотелефоном, стоя на
четвереньках, в холодной бензиновой луже, растекшейся по днищу, когда яхта
накренилась. Пытаясь подавить приступ страха, Ингрем слушал в темноте, как
горючее вытекает из продырявленных баков. Если он сейчас потеряет голову,
пары бензина убьют его прежде, чем удастся выбраться наружу. Он оперся о
переборку и медленно двинулся вперед, пытаясь нащупать лестницу. Вот она.
Один миг - и Ингрем оказался в кокпите, дрожа и пытаясь подавить тошноту.
Бензин, испаряясь, холодил кисти рук и ноги до колен.
Капитан подумал, слышала ли Рей, что он уже на палубе. Ему необходимо
было несколько минут побыть одному, чтобы прийти в себя. Нельзя говорить с
ней, будучи в таком состоянии, а сказать придется. Их шансы уйти на яхте
были сейчас близки к нулю, и пока он не найдет способ избавиться от бензина,
можно считать, что они живут на бомбе. Даже пинты топлива в трюме
достаточно, чтобы образовалась гремучая смесь с воздухом, а у них там целых
двести галлонов. Хватит одной искры - статическое электричество, включенный
свет, короткое замыкание в электрической цепи от одной из пуль Моррисона, -
и "Дракон" обратится в фейерверк.
Двигатель включать нельзя. Даже если в баках осталось совсем мало
топлива, любая искра от стартера или генератора вызовет немедленный взрыв. И
выкачав весь бензин из трюма, они не будут в безопасности, потому что
пройдут дни, прежде чем удастся все промыть и проветрить. Обдумывание
технических деталей успокаивало Ингрема. Справиться с кошмаром становилось
делом техники, страхи исчезали, когда в дело вступала профессиональная
смекалка. Если вернуть яхте плавучесть, им не понадобится этот чертов
двигатель, чтобы вернуться во Флориду. Надежда на это имелась, пусть
маленькая, но вполне реальная. Выкачанный бензин облегчил "Дракона" еще на
тысячу или даже полторы тысячи фунтов, так что его можно будет снять с мели,
используя только стоп-анкер, принимая во внимание, что крен очень велик.
Тут о корпус царапнула еще одна пуля, а над водой пронесся звук выстрела.
Решение созрело окончательно. За свою жизнь Ингрем мало кого ненавидел, но
сейчас он испытывал именно это чувство к Моррисону. Капитана охватывала
холодная безудержная ярость при одной мысли о бандите. Он не позволит этому
типу одолеть их. "Я справлюсь с ним, даже если это будет последнее, что мне
предстоит сделать в жизни", - подумал Ингрем.
Он прополз вперед.
- Пахнет бензином, - заметила Рей.
- Он на мне и моих брюках. - Капитан рассказал о том, что происходит
внизу.
Она приняла новость спокойно, как он и ожидал, ничем не выдав своих
чувств.
- Наш план остается в силе, - твердо сказал он. - Мы попытаемся сняться с
мели во время прилива, только не кури, не включай свет, лучше всего просто
не спускаться вниз. Причем даже после того, как я выкачаю бензин за борт.
- Понимаю, а что мне пока делать? Яхта, скрипнув, немного приподнялась на
волнах прилива.
- Прислушивайся, что делает Моррисон, - распорядился капитан. - Все в
порядке, пока он стреляет, но прилив начался, и ему придется оставить свою
позицию. Только в течение ближайших нескольких часов можно опасаться его
попытки пробраться на борт. Иди в угол носовой рубки, чтобы его не
пропустить, имей в виду, будет шум от вытекающего за борт бензина.
- Слушаюсь, шкипер.
- Ты великолепна, или я это уже говорил?
- Разрешаю повторять, сколько хочешь, никаких возражений. Знаешь, по
правде говоря, я вся зеленая от страха. Ты просто в темноте этого не видишь.
Ингрем нежно взял в ладони ее лицо:
- Я собираюсь вызволить нас отсюда.
- Не сомневаюсь. Я твой искренний поклонник, потому что уже видела тебя в
деле... Боже, неужели это было всего позавчера?
- До сих пор мне ничего не удавалось.
- С какой стороны посмотреть, Ингрем. Слушай, если мне надо следить за
Моррисоном, то пора приниматься за дело.
Она исчезла в темноте. Капитан вернулся в кокпит, посмотреть на часы было
нельзя, но, наверное, пошел второй час ночи. Самый высокий прилив будет
между половиной пятого и половиной шестого, скажем, до этого осталось четыре
часа. Использовать помпу с электрическим насосом невозможно, но он и с
помощью ручного справится меньше чем за час, правда, придется еще
позаботиться о воде - пули наделали дыр ниже ватерлинии.
Ручной насос был где-то между кокпитом и рубкой. Ингрем обшарил все
вокруг, нашел рукоять механизма и взялся за работу. Слышалось журчание
бензина, стекающего в воду за борт, где-то в темноте раздавался треск
выстрелов, но ни одна пуля не ударила в борт. Прошло пять минут, - по тому,
как шло дело, Ингрем решил, что уложится за полчаса. Вдруг ручка стала
подниматься с трудом, струя бензина превратилась в чахлый ручеек, а затем и
вовсе пропала. Ингрем выругался, охваченный злостью и отчаянием. Черт бы
побрал этого бездельника Танго. Можно представить, какую грязь он развел в
трюме.
Задача, конечно, решается просто: надо спуститься, найти засор и
прочистить его. Ингрем вздрогнул при мысли о том, что ему предстоит
пробираться в непроницаемой тьме, где и направление-то определить нельзя,
ползя на четвереньках по залитому бензином трюму, а в это время в памяти
будет оживать страшная картина: горящий как факел Барни Джифард. Капитан
утер с лица пот. Рей надеется, что с ней настоящий мужчина, значит, давай
спустись вниз и сделай что надо или иди и скажи, что она ошибается.
Спокойно, урезонивал себя Ингрем, твой страх воображаемый, сама работа
вполне безопасна, если регулярно подниматься наверх глотнуть свежего
воздуха, не дожидаясь, пока закружится голова от бензиновых паров. Ингрем
начал раздеваться. Он положил пистолет, часы и кроссовки на сиденье, чтобы
потом легко найти их в темноте, и в одних трусах спустился по лестнице.
Внизу капитан повернулся лицом к корме, пытаясь определить положение
насоса. Посреди яхты дно было сухим, опасная жидкость стекла отсюда,
поскольку шхуна лежала на боку. Он слышал, как горючее все еще слабо
струится из баков. Стоя на коленях, Ингрем нащупал крышку люка над помпой и
поднял ее. Вдруг перед глазами вновь встал Барни, и сознанием начала
овладевать паника, но усилием воли капитан отогнал видение прочь и
сосредоточился на работе. Пора было подняться и глотнуть свежего воздуха,
потому что он начал задыхаться от испарений. Поднявшись по лестнице, Ингрем
высунулся из люка на две-три минуты и снова спустился. Отыскав входное
отверстие насоса, он пошарил в бензине под ним, но не смог найти засора.
Пришлось стать на колени и сунуть руку поглубже. Вот оно: рука наткнулась на
размякшую бумагу. Капитан вытащил ее и отбросил к правой стенке трюма, уже
задыхаясь от запаха бензина. Вдруг он понял, что тут еще много бумаги, и на
дне, под ногами, и свободно плавающей вокруг. Ингрем почувствовал, как кусок
ее коснулся его руки, вытащил его и по размеру и форме понял, что это
этикетка от консервов, кто-то сложил в трюме банки, не отлепив этикетки.
Чертыхаясь в темноте, он выловил еще три штуки. Тут пуля пробила обшивку
и ударила в переборку где-то впереди. Ингрем вздрогнул, подумав об
электропроводке, но продолжал шарить вокруг. Наконец до него дошло, что этим
он больше вредит, чем помогает. Пока бумажки лежат на дне, они вряд ли
попадут в насос, незачем их и тревожить, иначе расползутся по всему трюму.
Капитан выбрался в кокпит, вытер с рук и ног полотенцем бензин и снова начал
качать. Через пять минут насос опять забился.
Ингрем спустился в заполненную испарениями темноту, вновь пережил кошмар
воспоминаний и, стоя по колено в бензине и наклонившись так низко, что почти
касался лицом его поверхности, снова начал искать засор. Вдруг он застыл,
согнувшись, словно тысячи игл вонзились в его позвоночник. Он услышал
по-домашнему уютное урчание электромотора - это был холодильник, про который
он совсем забыл. Наверное, сработал термостат, и тот включился. Ингрем,
окаменев, ждал белой ослепляющей вспышки взрыва. Ничего не случилось.
Тянулись секунды. Ноги капитана дрожали, он осторожно вдохнул, как бы боясь
нарушить сложившееся равновесие.
Теперь ничего не исправишь. Конечно, можно пройти на камбуз и просто
выключить холодильник, но при этом обязательно заискрит, а выключатели не
изолированы от испарений. Ингрем продолжал ждать. Прошла уже целая минута.
Наверное, пары бензина на камбузе не такие плотные, как на корме. Его руки и
ноги начали обретать прежнюю силу, а мозг послал сигнал о более насущной
угрозе - асфиксии. Капитан торопливо убрал засор и поспешил к лестнице.
Холодильник мирно гудел, продолжая работать на краю вечности.
Ингрем схватился за ручку насоса и вдруг едва не расхохотался: да он
последнего ума лишился! Ведь даже простое выкачивание бензина может
спровоцировать взрыв: при трении горючего о воздух и воду, когда оно стекает
с борта в море, возникает статическое электричество. Так что они еще живы
лишь благодаря почти стопроцентной влажности окружающего воздуха. Капитан
опять взялся за насос. Скоро руки онемеют, подумал он. На сей раз помпа
заглохла только через десять минут. Когда струйка бензина иссякла, Ингрем
прислушался: стояла мертвая тишина, значит, мотор холодильника выключился.
Ингрем спустился вниз, привычно устранил засор и вернулся к помпе. Через
две минуты она опять заглохла. Капитан повторил все сначала. Когда он
вернулся на палубу, его вырвало, а кожа воспалилась и горела от бензина. Он
снова начал качать. Удалось сделать лишь движений двадцать, прежде чем поток
превратился в ручеек и наконец иссяк. Ингрем рухнул на сиденье кокпита.
Бесполезно. Ему не выкачать весь бензин за борт, пока не рассветет и он
не сможет разглядеть бумажный мусор, чтобы собрать его и выкинуть. Намочив
полотенце в морской воде, капитан протер руки и ноги, пытаясь смыть бензин,
а затем оделся. Наверное, снять "Дракон" с мели так и не удастся. Они
обречены остаться здесь навсегда, если только какая-нибудь случайная искра
не превратит яхту в пылающий костер.
Нет! Не все потеряно! Ингрем встал. Ведь остается еще пресная вода. Он
пробрался на нос и присел рядом с Рей.
- Знаешь, можно перекачать часть пресной воды за борт, это тоже поможет,
так что не будем терять надежду.
- Конечно не будем. Вода прибывает. Ингрем потерял счет времени и не
представлял, сколько осталось до высокого прилива.
- Как долго не слышно выстрелов Моррисона? - спросил он. - Я совсем про
него забыл.
- Почти полчаса.
Так, началось. Ему очень не хотелось оставлять Рей одну следить за обоими
концами яхты одновременно, но делать было нечего, воду необходимо спустить.
Каждый лишний фунт важен. И тут он придумал выход из положения.
- Ты когда-нибудь ловила рыбу? - спросил он.
- Пару раз случалось, а в чем дело? - удивилась Рей.
- Сейчас ты именно этим и займешься. Ингрем добрался до кокпита и взял
достаточно длинный кусок каната. Закрепив один конец за якорный трос, он,
постепенно вытравливая канат, вернулся к Рей и вложил ей в руки его конец.
- Держи крепко, если Моррисон начнет взбираться именно там, сразу
почувствуешь.
- Прекрасно, а ты где будешь?
- В камбузе. Только крикни, и я через пять секунд буду здесь.
Он соскользнул в люк и пробрался к камбузу. Помпа оказалась над
раковиной. Ингрем пошарил вокруг, нашел несколько кастрюль и на всякий
случай наполнил их водой про запас. Сколько сейчас воды в баках, неизвестно,
поэтому, если нечаянно опустошить их досуха, они останутся без питьевой
воды. Он начал спускать воду в раковину, откуда она свободно стекала за
борт. Пары бензина здесь оказались менее насыщенными, чем в кормовой каюте,
но все равно дышать было тяжело. Капитан открыл иллюминатор над раковиной и
наклонился вперед, чтобы приблизить к нему лицо. Порядок. Яхта поскрипывала,
поднимаясь вместе с приливом, крен уменьшился. Ингрем прикинул, сколько
времени у него осталось, и увеличил темп работы. По лицу градом катился пот.
Перелив за борт сотню галлонов, он уменьшит вес по крайней мере на восемьсот
фунтов, правда, возникла мысль, что если под ватерлинией много дыр от пуль
Моррисона, то по мере выпрямления яхты морская вода начнет затекать внутрь
быстрее, чем он выкачивает пресную. Но с этим ничего не поделаешь. Наверное,
все мероприятие с самого начала обречено на неудачу. Капитану стало
казаться, что он целую вечность находится на борту этой севшей на мель
посудины и вряд ли настанет такой момент, когда она вновь окажется на плаву.
Он услышал на палубе легкие шаги, тихий голос позвал:
- Шкипер!
Появился Моррисон, подумал он, и потрогал за поясом пистолет.
- В чем дело?
- Пока все в порядке. Я просто хотела предупредить, что небо на востоке
розовеет. Мне удается разглядеть воду, она едва движется.
Ингрем торопливо поднялся на палубу. Рей была права. Пока еще слишком
темно, чтобы разглядеть островок, но небо на востоке определенно розовеет.
Капитан присмотрелся к поверхности воды: да, прилив почти прекратился. Через
полчаса он достигнет высшей точки.
- Пора начинать, - сказал он. - Держи пальцы на счастье.
- Обязательно. А что-нибудь более полезное я могу сделать?
- Пока сиди на своем посту и жди. Моррисон сможет взяться за свое
роскошное оружие не раньше чем через час, поэтому я собираюсь немедленно
испробовать якорную лебедку. Мы снимем эту посудину с мели или развалим ее
пополам.
Ингрем поспешил на корму, подобрал свободный конец, вернулся на нос,
сделал пять или шесть оборотов ручкой лебедки и установил храповик.
- Держи крепко, - приказал он, отдавая Рей конец.
Он вставил стержень в прорезь барабана и провернул его. Трос натянулся.
Вернувшись на корму, капитан ослабил таль. Троса хватило до угла носовой
рубки.
Яхта прочно стояла на киле. Если ее и возможно снять с мели, то надо
начинать. Капитан прикинул, можно ли усилить боковой крен. Нет, решил он,
для этого нужно было подвесить на гике гораздо более тяжелый груз, чем
сейчас.
- Держи крепче, - приказал он Рей, - сейчас постараемся накренить яхту.
- Как прикажете, шкипер, - отозвалась Рей.
Ингрем уменьшил натяжение шкота и потянул за ванты. Гик с его грузилом из
ящиков с боеприпасами медленно повернулся в сторону моря. Палуба дала крен.
Ингрем еще раз проделал ту же операцию с тросами. В результате весь гик
оказался над морем, а палуба накренилась так, что шпигаты почти касались
воды. Капитан был готов кричать от радости, потому что со всей
определенностью почувствовал под ногами вибрацию - яхта ожила!
- Что-то сдвинулось! - возбужденно воскликнула Рей.
Ингрем расхохотался:
- Это яхта пытается вспомнить, как надо плавать.
Капитан закрепил шкот так, чтобы гик оставался в нужном положении. Ящики
с боеприпасами болтались над самой водой, прямо на траверсе. Светало, прилив
достиг своей наивысшей точки. Надо сниматься с мели, пока вода не упала, в
запасе всего десять - пятнадцать минут, подумал Ингрем.
Он вставил стержень в прорезь барабана и провернул его. Храповик два раза
клацнул. Давай, голубчик, поднатужься. Теперь трос уходил за корму натянутый
туго, как струна. Капитан встал поудобнее и снова нажал на ручку. Храповик
быстро проклацал трижды, а потом еще раз.
- Ингрем! Она движется... - Голос Рей сорвался. Она плакала впервые за
все это время.
Яхта прошла целый фут, потом два и остановилась. Капитан налег на
рукоятку, молясь в душе, чтобы якорь удержался в дне, а трос не разорвался.
Еще несколько дюймов выиграно. Киль по-прежнему сидит в песке, подумал он.
Только бы удалось оттащить ее футов на пятнадцать. Ингрем обливался потом.
Рей, упершись ногами в палубу, изо всех сил тянула отходящий от лебедки
конец троса.
- Не перестарайся, - предостерег он ее, - просто держи, чтобы
чувствовалось натяжение.
- Я понимаю, - задыхаясь, ответила она, - но не могу себя остановить.
Яхта медленно, но верно ползла назад. Уже пять футов троса были
перетянуты из-за кормы на борт. Вдруг движение прекратилось. Ингрем налег на
ручку. Боже, молился он, не дай ей застрять, только еще несколько футов,
только несколько... И она послушно сдвинулась с места, прошла десять
футов.., пятнадцать. Трос теперь вытягивался легко, практически без усилий.
Киль освободился из песка, яхта держалась на воде. Капитан бросил лебедку и
перебежал на корму. Прыгнув в кокпит, он схватил трос и потянул за него.
"Дракон" шел даже без помощи лебедки, только нельзя было останавливать это
движение. Рей подбежала и присоединила свои усилия. Они тащили трос бок о
бок, тяжело дыша, в кокпите росла груда мокрого нейлона. Сейчас яхта уже
дошла до протоки, под килем было, по крайней мере, шесть футов воды, трос
уходил вертикально вниз, к якорю. Ингрем обернул его вокруг утки, закрепил
узлом и выпрямился.
Рей смотрела на него, не замечая, что по ее щекам текут слезы радости.
Она стерла их рукой и рассмеялась, но голос сорвался, и она всхлипнула.
- Не обращай на меня внимания, - очень тихо проговорила она. - Это просто
обещанная истерика.
Схватив ее в объятия, капитан стал целовать ее в губы, шею, мокрые от
слез щеки. Потом они принялись смеяться как сумасшедшие, пока не рухнули на
сиденья кокпита.
- Ингрем, тебе удалось! Ты просто бесподобен!
- Нам удалось, - поправил он.
- Какая от меня помощь!
- Неужели ты считаешь, что я мог бы справиться со всем этим в одиночку?
- А что мы будем делать теперь?
- Постоим, пока не начнется отлив, а потом отдрейфуем по протоке подальше
от Моррисона с его винтовкой. Подождем, пока подует бриз, чтобы мы могли
уплыть с отмели. Сейчас яхта неуправляема, поэтому есть опасность снова
сесть на мель.
- Бог мой! Я совершенно забыла о Моррисоне. Как ты думаешь, почему он не
открыл стрельбу, когда увидел, что мы плывем?
- Он может об этом и не знать, - решил Ингрем. - Заснул, наверное. Хорошо
бы он проспал до тех пор, пока мы не уберемся подальше.
Капитан взял бинокль и оглядел островок, но было еще слишком темно, чтобы
хоть что-нибудь разглядеть на таком расстоянии. Моррисон вполне мог спать и
за грудой ящиков.
- А с ним что будет? - спросила Рей.
- Вода у него есть. Продержится, пока береговая охрана не пришлет сюда
лодку или самолет.
Они сидели, наслаждаясь отдыхом. Теперь, когда напряжение спало, им стало
ясно: еще немного, и они не выдержали бы.
- Ты можешь поверить, - спросила Рей, - что мы попали сюда всего два дня
назад, почти минута в минуту?
Ингрем покачал головой:
- Это невероятно.
Яхта покачивалась на вступающем в свои права отливе. Сейчас уже
достаточно рассвело, чтобы можно было поточнее проверить глубину воды за
бортом. Капитан поднял якорь и, позволив судну медленно дрейфовать в сторону
открытого моря, опустил за борт лот.
- Пятнадцать футов, - удовлетворенно сообщил он, - и множество воды со
всех сторон. Мы уже отплыли от Моррисона на полмили, так что он стрелять не
будет. Подождем здесь, пока не подует бриз, а я приберу в трюме, чтобы
запустить насос и выкачать за борт бензин.
Всходило солнце. Рей оглянулась и сказала с благоговейным вздохом:
- Не верится, что мы уплыли с этой мели. В каюте внизу что-то упало.
Похоже, книги свалились с полки из-за сильного левого крена.
- Пойду взгляну, - предложил Ингрем, - все равно мне надо открыть
иллюминаторы.
Внизу было достаточно светло, ему удалось рассмотреть озерцо бензина,
разлившегося по всей каюте. Оно оказалось глубже, чем он ожидал. "Наверное,
в пробитые пулями дыры набралась вода, а бензин плавает поверху, - решил
капитан. - Пока яхта накренена, больше не затечет, а все, что здесь, я
выкачаю, когда уберу хлам из трюма". От запаха бензина тошнило. На краю лужи
капитан увидел две свалившиеся с полки книги, поднял их и швырнул на койку.
- Молодец, Герман, - раздался за спиной знакомый голос. - Так я и
рассчитывал, что ты за ними нагнешься.
Ингрем обернулся. Полуголый великан облокотился о лестницу. В левой руке
он сжимал пачку сигарет, в правой - спичку, которой готовился чиркнуть об
ноготь большого пальца, сигарета свисала в уголке губ. Бандит ухмыльнулся и
бросил пачку ему:
- Закуришь?
Сигареты шлепнулись в бензиновую лужу. "Все напрасно, - подумал капитан с
холодным безразличием, в котором не было места страху. - События
повторяются. Моррисон уже стоял так однажды, сотню лет назад, ничего с тех
пор не изменилось, разве что на нем сейчас одни трусы, да в руках он держит
спичку вместо автомата. Такого не победить, как нельзя победить стихию.
Сейчас этот тип ждет, что я запаникую и буду вопить: "Не зажигай спичку!"
Возможно, так и будет, я еще не решил".
Нужно что-то сказать, но Ингрем боялся, что его голос сорвется.
Если этот человек поймет, что я вот-вот сломаюсь, для нас все будет
кончено, впрочем, как и в том случае, если он действительно ненормальный.
Выходит, единственное, что следует делать, это выжидать. Капитан вытолкнул
пачку из бензина ногой, наклонился и швырнул ее на койку. В этот момент он
услышал крик Рей. Моррисон даже не удосужился посмотреть на люк, он просто
отступил в сторону, чтобы не стоять прямо под ним, и приказал:
- Отдай револьвер, Герман.
Ингрем отрицательно покачал головой и подумал, что пора заговорить,
только бы его не выдал голос.
- Когда ты взобрался на борт? - спросил он самым невозмутимым тоном.
- Да пока вы оба возились с тросом, - ответил Моррисон. - Я спрятался в
передней каюте. Кстати, насчет этого револьвера, Герман. Могу сообщить, если
тебе это неизвестно, что при выстреле вслед за пулей вылетают несколько
горящих крупинок пороха...
- Я об этом знаю, - спокойно ответил Ингрем. - Погоди-ка минутку...
Повернувшись к отверстию люка, он чуть повысил голос:
- Рей, на стенке кокпита висит спасательный круг. Возьми его и иди прямо
на нос. Понадобится - прыгнешь, и помни, что плыть нужно против прилива.
Моррисон покачал головой:
- Крутой ты парень, Герман, но все-таки недостаточно для такого дела.
Отдай пушку и поплывем на Кубу. Всего сотня миль. Вы высадите меня...
- Непременно, - перебил его Ингрем, - мы тебя высадим и поплывем назад, в
Ки-Уэст, тем же манером, как должны были вернуться из Сан-Фелипе. Знаешь,
Моррисон, ты надоел мне до чертиков. Хочешь, можешь зажигать свою спичку.
Взгляд великана стал холодным как лед.
- Думаешь, мне слабо это сделать?
- Представления не имею, - ответил капитан. - Но если решишь, то помни,
повезет мне, ведь кольт у меня.
Он понял, что до бандита дошел смысл сказанного. Наступила гнетущая
тишина. "Дракон" слабо покачивался на зыби, дошедшей из пролива Сантарен.
Бензин плескался о стенки каюты и растекался по круто наклоненному дну.
"Правильно я блефовал, - решил про себя Ингрем, - осталось меньше минуты,
пока мы не одуреем от паров, причем Моррисон знает, что он не сможет
отобрать у меня револьвер и выбраться отсюда живым. Один из нас должен
сломаться".
Тут капитан заметил слабое движение в отверстии люка. В него просунулась
рука и вынула из зажима около лестницы огнетушитель, а потом довольно
уверенно, как ему показалось, направила его внутрь каюты. Он не знал,
смеяться ему или плакать. С таким же успехом эта женщина могла пытаться
погасить адское пламя мокрым носовым платком, но она была готова попытаться.
- Мне кажется, ты не понял меня, Герман, - процедил сквозь зубы Моррисон.
- В таком деле, как это, всегда надо рассудить, кто больше теряет. Возьмем,
например, тебя и маму-сан...
Ингрем едва слышно вздохнул и подумал:
"Этот тип уже не так уверен в успехе, коль скоро взялся растолковывать
то, что и так очевидно". Вслух же спросил:
- Кого вы убили во Флориде, Айвса? Моррисон внимательно изучил свою
спичку, а потом с наглой улыбкой ответил:
- Хороший вопрос, Герман. Нет, это был полицейский.
Вдруг капитан почувствовал, как черные щупальца страха тянутся к нему и в
уголке сознания появляется полыхающая огнем фигура Барни. Вот оно, подумал
он, это конец. Внезапно помрачение рассеялось, он овладел собой. Пребывание
на карачках в луже бензина выработало в нем что-то вроде иммунитета против
всяческих воображаемых ужасов, и теперь они уже не могли сломить его волю.
Правда, голова кружилась от бензиновых паров, а время тянулось ужасно
медленно.
- А что случилось с Айвсом? - спросил он.
- Ты и это вычислил? - осклабился Моррисон.
- Да, вдобавок к остальному.
Ингрему показалось, что все вокруг стало темно-красным, как будто
наступил поздний вечер. Тут он заметил, что огнетушителя не видно в люке.
Рей исчезла. Наверно, рука ослабла, или просто испугалась:
- Помощник шерифа остановил нас на проселочной дороге прямо после того,
как мы погрузили оружие в грузовик, - рассказывал Моррисон. - Скорее всего,
собирался штрафануть за то, что у нас не горели задние огни, но этот идиот
Айве запаниковал и выстрелил в него. Тогда коп прихлопнул Айвса, а мне
пришлось порешить копа. Мы сбросили обоих в болото, забрав все документы и
вещи Патрика, чтобы его нельзя было опознать. Иначе по нему полиция могла
выйти на наш след. Но если он у нее и так на примете, к этому времени его
наверняка уже нашли. Поэтому суди сам, собираюсь ли я возвращаться.
Ингрем увидел раструб огнетушителя в верхнем иллюминаторе по правую руку
от Моррисона. Вот куда она забралась, подумал он вяло. Каюта начинала
кружиться перед глазами, свет постепенно мерк.
Моррисон поднял руку со спичкой:
- Сам решай, Герман. Брось мне пушку, или мы взлетим на воздух. Сейчас я
не шучу.
Струя из огнетушителя ударила его по руке, и мокрая, уже безвредная,
спичка упала на пол. Бандит повернулся и, получив в физиономию струю
четыреххлористого углерода, попытался прикрыть глаза рукой. Ингрем ринулся
вперед, замахнувшись револьвером, и, как ни странно, тот опустился
прямехонько на голову Моррисона. Они оба свалились на пол, причем
отключившийся великан оказался сверху. Капитан с усилием выкарабкался из-под
обмякшего тела и попытался встать на ноги, но они подкосились. Падая, он
сумел ухватиться за лестницу. В глазах было темно. Ингрем задержал дыхание и
начал карабкаться вверх. "Только не дышать, пока не окажусь наверху, -
приказал он сам себе, - иначе скачусь вниз по лестнице. Не дышать.., первый
глоток свежего воздуха - страшнее всего, сразу собьет с ног".
Капитан почувствовал, как чьи-то руки хватают его и тащат к кокпиту.
Поздно вечером "Дракон" под всеми парусами, наполняемыми легким
северо-восточным ветерком, мягко покачивался на воде, направляясь через
пролив Сантарен к побережью Флориды. Бриз начался около десяти утра, поэтому
сейчас предательские песчаные бары и голубовато-зеленые воды Большой
Багамской отмели остались далеко за горизонтом. Яхта уверенно держала курс
на надежное темно-синее глубоководье, плывя по вечно набегающим и
отступающим волнам. Смертельно усталый Ингрем удовлетворенно думал, что,
хотя, конечно, пришлось поработать с насосом, ему все же удалось выкроить
время и для того, чтобы немного поспать, помыться и побриться. Сейчас он
стоял на передней палубе и следил за парусами и вентилятором, который сумел
соорудить. Пока все шло великолепно. Он наклонился в люк и принюхался, внизу
уже не пахло бензином.
Моррисон лежал в носовой каюте на койке, свежий ветерок из открытого
иллюминатора обдувал его. Руки и ноги ему связали, а веревки закрепили в
изголовье и ногах койки. Великана перетащили в каюту, когда бензин выкачали
за борт и все проветрили. Под мышками и на груди у Моррисона остались
ссадины от веревок, которыми его перевязали, чтобы поднять через люк из
трюма, на голове красовалась шишка, но в остальном с ним все было в порядке.
Сейчас он лежал, закрыв глаза. Непонятно, размышлял Ингрем, спит этот тип
или притворяется. Он наклонился над койкой проверить, не затекли ли у
пленника руки и ноги от веревок, но они оказались теплыми на ощупь и имели
вполне здоровый цвет.
- Отвали, Герман, - внезапно произнес Моррисон, не открывая глаз.
Ингрем посмотрел на беспомощного громилу, лежащего в мирном свете
уходящего дня. Он не вызывал больше в нем никаких чувств и даже ненависти.
- Скажи, а кем был утопленник? Его еще как-нибудь звали, кроме как
Герман?
На грубом лице, щедро усыпанном веснушками, нехотя зашевелились губы:
- Косяк.
- Косяк, а фамилия?
- Черт, не знаю, Джадсон, Дженсен, что-то в этом роде. Все его звали
Косяк. Он покуривал. - - Марихуану?
- Ну да, травку, даже ходил по притонам.
- А ты знал, что к этому добавился героин?
- Нет. Теперь понятно, почему этот тип не снимал рубашку.
- Это точно. Хочешь в туалет?
- Нет. Шел бы ты куда подальше, а?
- Слушай, если вы уничтожили все, по чему могли бы опознать Айвса, почему
ты разрешил Косяку оставить его часы?
- Да я даже не знал, что этот идиот их взял. Наверное, незаметно в карман
сунул.
Закончив разговор, Ингрем ушел в кормовую каюту. Здесь воздух тоже был
свежим, запаха, бензина не чувствовалось. Еще вчера утром они закончили
сливать его за борт и дважды набирали в трюм морской воды и выкачивали ее
обратно. Потом Ингрем извел пять галлонов пресной воды и полпачки мыльного
порошка, чтобы промыть каюту и помещение для двигателя, везде, куда мог
попасть бензин, а мыльная вода стекла в трюм и, в свою очередь, тем же
способом оказалась в море. Конечно, яхта набирала немного морской воды через
несколько пулевых отверстий в корпусе, но было достаточно включать насос на
пару минут каждые четыре часа, чтобы от нее избавиться.
Поднимаясь по лестнице, капитан увидел Рей, и взгляд его потеплел. Она не
замечала его, усевшись на месте рулевого за штурвалом. На ней были его брюки
цвета хаки, закатанные до колен и подпоясанные на тонкой талии обрывком
веревки, и его же рубашка с подвернутыми рукавами. Губы подкрашены,
золотистые волосы слегка растрепались от ветра, а лицо так и светится
счастьем. Опухоль под глазом прошла, остался роскошный синяк, переливающийся
всеми оттенками от темно-синего до пурпурно-красного, резко выделяющийся на
белой нежной коже.
Рей окинула море радостным взглядом, но, когда глаза ее снова обратились
к нактоузу компаса, поняла, что сбилась с курса. Лицо мгновенно стало
по-детски сердитым и сосредоточенным. Высунув от усердия кончик языка, она
решала, куда повернуть штурвал. Ингрем, казалось, слышал, как она твердит
про себя: "Только не трогай компас, просто сдвинь курсовую черту".
Он усмехнулся, быстро стер улыбку с лица и строго спросил:
- Придерживаешься курса, юнга? Рей подняла голову и обрадовалась:
- Ой, я сбилась на пять градусов к.., к... Ох, черт. - Она сдалась и
просто махнула рукой в наветренную сторону. - Вон туда. Это не страшно,
правда?
Капитан улыбнулся:
- Не очень, особенно если принять во внимание, что мы не знаем, насколько
сбит компас. В любом случае беспокоиться не о чем. С расстояния в сто миль
трудно не попасть в Северную Америку, слишком велика мишень.
Он подошел и присел рядом:
- Мы будем в Майами завтра утром, если сохранится этот ветер.
- Мне не к спеху, - заметила она, - а тебе?
- Тоже.
Рей посмотрела на белый парус, закрывающий часть неба, на волны за бортом
и спросила:
- Сколько времени все это длится?
- Несколько тысячелетий, - ответил капитан.
Минуту они молчали, а потом он предложил:
- Давай я постою за штурвалом. Она покачала головой:
- Нет, только приглядывай за мной. - Она слегка подала штурвал вверх. -
Ингрем!
Капитан обернулся. Рей, не отрываясь, смотрела на компас.
- В чем дело? - спросил он.
- Ты очень хочешь разбогатеть?
- Не очень.
- А можно только вдвоем плавать на такой яхте?
- Хм-м. Смотря по обстоятельствам. Во всяком случае, работы у этих двоих
было бы по горло.
- А как насчет такой парочки, которая большую часть времени хотела бы
уделять друг другу?
- Я бы рекомендовал им яхту поменьше, скажем, сорокапятифутовый кеч.
- А такой яхты достаточно, чтобы заниматься чартером?
- Конечно, - улыбнулся капитан. - Во всяком случае, для тех, кто не
собирается на нем разбогатеть.
Рей продолжала всматриваться в компас:
- Скажем так, ты знаешь пару, у которой есть сорокапятифутовый кеч. Они
хотят заняться чартером в Нассау, но один из них ничего не смыслит в яхтах и
морском деле. Не кажется ли тебе, что для них было бы полезно пройти на кече
из Майами в Нассау, чтобы этот человек чему-нибудь научился во время
плавания?
Ингрем задумчиво посмотрел на Рей, пытаясь понять, к чему она клонит.
- Конечно, - согласился он. - Между городами всего сто пятьдесят миль, а
если этот твой предполагаемый новичок настолько же сообразителен, насколько
очарователен...
- Я думала о другом пути. Через Индийский океан.
- Что?
- Именно поэтому я спрашивала, нужно ли тебе зарабатывать деньги. Мне
кажется, что ни тебе, ни мне этого не надо.
- Но такое путешествие займет два-три года.
Она подняла глаза от компаса и одарила его счастливым взглядом:
- Знаю, знаю.
Ингрем попытался обнять ее.
- Руки прочь, морячок. Я за штурвалом и хочу потолковать с тобой.
- Хорошо, но только выкладывай побыстрее, юнга.
- Мы уже достаточно обсуждали эту тему. Насчет того, что мы взрослые люди
и должны соображать, что за четыре дня нельзя влюбиться. Ты уже раз шесть
говорил мне, что я видела тебя только в твоей стихии, за тем делом, на
котором ты собаку съел, и еще множество разной глубокомысленной чуши
умудренного жизнью человека, ты твердил, что мы должны быть благоразумны и
так далее. Но вчера, когда ты, едва не задохнувшись от паров бензина, лежал
в моих объятиях, а я была мокрая от слез, ты сказал, что любишь меня. И то
же самое говорила тебе я. Но ведь следует быть рассудительными, не так ли?
- Во всяком случае, раньше мне казалось, что это правильно.
Рей продолжала, не отрывая глаз от компаса:
- Вот и будем такими, Ингрем. Когда придем в Майами, я вернусь домой, в
свою стихию, и, как ты и предлагал, хорошенько подумаю, а ты в это время
кое-что для меня сделаешь, причем абсолютно бесплатно. Я хочу, чтобы ты
полностью отремонтировал и перекрасил "Дракона", а потом продал.
Доверенность у тебя будет. Затем ты купишь сорокапяти футовый кеч...
- Я все сделаю, но...
- Никаких "но". Если тебе неудобно, можешь заплатить за него половину
стоимости. Дай договорить. Кеч надо привести в идеальное состояние. А потом
в один прекрасный день ты увидишь, как в ворота верфи въезжает автомобиль с
техасскими номерами, за рулем которого сидит не первой молодости блондинка с
увядшим лицом и следом от синяка под глазом.
Ингрем продолжал придерживать коленом штурвал, даже когда они забыли про
яхту, и, только оторвавшись от ее губ, чтобы снова поглядеть ей в глаза,
понял, что паруса "Дракона" хлопают на ветру.
- Юнга, мне кажется, ты опять сбилась с курса.
Рей осторожно провела кончиками пальцев по его подбородку.
- Ничего подобного, шкипер, ничегошеньки подобного.
Чарльз ВИЛЬЯМС
ПАРУСИНОВЫЙ САВАН
Посмотри в окно!
Чтобы сохранить великий дар природы — зрение,
врачи рекомендуют читать непрерывно не более 45–50 минут,
а потом делать перерыв для ослабления мышц глаза.
В перерывах между чтением полезны
гимнастические упражнения: переключение зрения с ближней точки на более дальнюю.
Владельца яхты Стюарта Роджерса вызвали в полицию и предъявили ему для
опознания изуродованный труп его помощника Кифера. Во время последнего
плавания Роджерс и Кифер похоронили в море матроса Бэкстера, завернув его
тело в парус. Неужели две смерти связаны между собой неразрывной нитью?
Роджерс желает это выяснить самостоятельно...
В субботу утром, в одиннадцать примерно, я висел в веревочной люльке на
грот-мачте своего "Топаза". Неожиданно к докам, где стоял мой парусник,
подъехала полицейская машина. По субботам здесь обычно пусто. Кроме меня да
еще охранника у въездных ворот доков, кругом ни души. Машина встала у пирса,
где я пришвартовался. Из нее вышли двое. Я окинул их безразличным взглядом,
продолжая заниматься своим делом: зачищал наждачной бумагой мачту, которую
хотел заново покрыть лаком. Мне подумалось, что полицию интересует
жизнерадостный красавчик с яхты "Лейла М.", что промышлял ловлей креветок.
Его яхта стояла неподалеку от моей.
В небе ослепительно сверкало солнце. Полицейские пошли по пирсу и вдруг
остановились у моей лодки, внимательно вглядываясь в меня. На них были
легкие летние костюмы и мягкие соломенные шляпы, но все равно они уже
здорово взмокли от пота.
- Вы Роджерс? - спросил один из полицейских, мужчина средних лет с
пунцовой квадратной физиономией и невыразительными серыми глазами. - Вы
Стюарт Роджерс? - повторил он.
- Да, - отозвался я. - Чем могу служить?
- Мы из полиции. Нам надо с вами потолковать.
- Давайте.
- Спускайтесь сюда.
Я пожал плечами, свернул наждачную бумагу и сунул ее в карман своих
рабочих штанов. Затем ослабил веревочный узел, отпустил канат и спланировал
на палубу, взмокший и грязный: работка была не из приятных. Я вытер лицо
носовым платком, но это мало что изменило. Я спрыгнул на пирс, достал пачку
сигарет и сунул одну в рот. Предложил полицейским, но те отказались.
- Моя фамилия Уиллетс, - представился старший. - А это мой напарник Джо
Рамирес.
Рамирес кивнул. Это был молодой человек с правильными чертами лица и
необыкновенно красивыми голубыми глазами. Он с восхищением разглядывал
"Топаз".
- У вас отличная шхуна, - заметил он. "Не шхуна, а кеч", - хотел было
уточнить я, но передумал: это было ни к чему.
- Спасибо, - сказал я. - Зачем я вам понадобился?
- Вы знаете человека по имени Кифер? - спросил Уиллетс.
- Знаю. - Я щелкнул зажигалкой и улыбнулся. - Он снова что-то натворил?
Мой вопрос Уиллетс пропустил мимо ушей.
- И давно его знаете?
- Три недели примерно, - ответил я и кивнул на "Топаз". - Он помогал мне
перегнать кеч из Панамы сюда.
- Опишите его.
- Лет тридцать восемь. Волосы черные, глаза голубые. Рост примерно пять
футов десять дюймов. Вес - сто шестьдесят - сто семьдесят фунтов. На
передних зубах коронка. На правой руке татуировка: сердце, а внутри - имя
девицы. Не то Дорин, не то Чарлин. Что-то вроде этого. А почему он вас
интересует?
Пожалуй, моя информация не очень их взволновала. По их лицам невозможно
было о чем-либо догадаться.
- Когда вы видели его в последний раз?
- Наверное, дня два назад.
- Наверное? Вы не совсем в этом уверены? Я разозлился, но решил не
показывать вида. Ссориться с полицией - себе дороже!
- Я, конечно, не заносил нашу встречу в судовой журнал, - сухо сказал я,
- но постараюсь вспомнить. Сегодня суббота.., значит, я видел его скорее
всего в четверг вечером. Ближе к полуночи.
Детективы переглянулись.
- Прошу вас пройти с нами, - сказал Уиллетс.
- С какой стати?
- Во-первых, для опознания...
- Опознания?
- Сегодня утром патрульный катер подобрал утопленника - возле седьмого
причала. Сдается, это был ваш друг Кифер, и мы хотели бы в этом убедиться.
Я смотрел на полицейского широко раскрытыми глазами.
- Он что же, утонул?
- Нет, - резко ответил Уиллетс. - Его прикончили.
"Да ну!" - чуть не вскрикнул я. Водная гладь залива, спокойная и
безмятежная, сияла на солнце, словно расплавленная стеклянная масса. И лишь
на выходе из залива расходились мягкие волны от тяжело груженного танкера,
который уходил в море от причала нефтеперегонного завода. Бог свидетель,
Кифер был далеко не ангел. Симпатий он у меня не вызывал, но... Как же
трудно разобраться в человеке.
- Пошли, - сказал Уиллетс. - Вам нужно переодеться?
- Да.
Я швырнул сигарету в воду и снова поднялся на "Топаз". Детективы шли
рядом по пирсу, но чуть ниже меня. Я нырнул в каюту на баке и вытащил из
ящика под койкой чистую одежду и полотенце. Полицейские не спускали с меня
глаз. Когда я взбежал по трапу, Уиллетс спросил:
- У вас что, нет душа?
- На борту сейчас ни капли воды, - ответил я. - Приходится мыться возле
доков.
- Ясно.
Полицейские следовали за мной по раскаленному солнцем пирсу.
- Ждем вас в машине, - сказал Уиллетс. Душевая находилась в небольшом
помещении возле механической мастерской, за которой был выход на морской
простор. Я разделся и принял душ. Неужели человек, о котором они говорили, в
самом деле Кифер? Впрочем, он сильно пил и мог попасть в любую переделку. Но
зачем было убивать его да еще бросать в воду? Денег у него не водилось,
разве что несколько жалких долларов. Вполне вероятно, что утопленник вовсе и
не Кифер.
Я вытерся, натянул выцветшие, застиранные брюки, надел белую тенниску и
кроссовки. Затем застегнул на руке часы, рассовал по карманам бумажник,
сигареты и зажигалку. Рабочие штаны отнес на "Топаз" и, уходя, запер дверь
трюма на висячий замок.
...Рамирес тронул машину. Когда мы выезжали из ворот, пожилой охранник
поднял голову от журнала, который он читал, и с любопытством на нас
взглянул.
Уиллетс, сидевший впереди, обернулся ко мне и спросил:
- Так вы говорите, познакомились с Кифером в Панаме?
Я кивнул, прикуривая сигарету от зажигалки.
- В Кристобале он опоздал на судно, на котором служил матросом. А когда
узнал, что я направляюсь в Штаты, попросился ко мне на "Топаз".
- Почему он не полетел самолетом?
- Он был на мели.
- Как это?
- Денег на билет не было.
- Сколько вы ему заплатили?
- Сто долларов. А что?
Уиллетс не ответил. Машина переехала железнодорожные пути и углубилась в
лабиринт примыкавших к порту улочек с множеством складов и промышленных
предприятий.
- Все же я не понимаю, - заговорил я. - Неужели в одежде утопленника не
было никаких документов?
- Никаких.
- Так почему вы думаете, что это Кифер?
- Есть причины, - коротко ответил Уиллетс. - Он здешний?
- Не думаю, - сказал я. - Он говорил, что ушел в плавание из Филадельфии.
- Что вы еще о нем знаете?
- Он заправский моряк. Матрос первого класса. Его полное имя - Фрэнсис Л.
Кифер, но для всех он был просто Блэки. Девиз его:
"Бери от жизни все, что можешь". Он рассказывал, что у него и раньше
бывали неприятности с профсоюзом моряков из-за опозданий. В тот раз его
грузовое каботажное судно шло в Сан-Педро. В Кристобале Кифер сошел на берег
и попал по пьянке в какую-то передрягу. В результате очутился в тюрьме, на
панамском берегу, в городе Колон. И судно ушло без него.
- И он решил наняться к вам?
- Да, так оно и было.
- Странно, вы не находите? Ведь моряки торгового флота, как правило, не
ходят на посудинах вроде вашей. Верно?
- Конечно. Но мне кажется, тут другое дело. Кифер застрял на берегу без
единого цента в кармане, вообще без ничего, кроме одежды, которая была на
нем. Я дал ему двадцать долларов аванса, чтобы он купил себе рабочие брюки и
все необходимое для предстоящего перехода.
- Значит, на "Топазе" вас было всего трое? Вы, Кифер и тот человек,
который умер в море? Как его звали?
- Бэкстер, - ответил я.
- Он тоже был моряком торгового флота?
- Нет. Он где-то служил, кажется бухгалтером. Впрочем, это всего лишь моя
догадка.
- Неужели он не рассказывал, чем занимается?
- Нет, он в основном помалкивал. Честно говоря, в море он оказался
намного полезнее Кифера, хотя и не был профессиональным моряком.
- Вы не ссорились с Кифером?
- Нет.
Полицейский впился в меня своими блеклыми, цвета серого мрамора глазами.
Лицо его при этом оставалось бесстрастным.
- И между вами не было ни одной стычки?.. В газетах писали, что плавание
проходило не так уж гладко.
- Мы же были не на морской прогулке, - возразил я.
- Не было между вами драки или чего-нибудь в этом роде?
- Нет. Правда, однажды я его выругал за то, что по его вине на грот-мачте
лопнул парус. Но драки не было. Он знал, что такое может случиться.., с
парусом.
Рамирес на несколько секунд притормозил перед светофором, затем свернул к
центру города, лавируя между машинами.
- Так что произошло с парусом?
- Нужно уметь управляться с оснасткой. Кифер свалял дурака, вот парус и
лопнул. Это случилось сразу после смерти Бэкстера. Я был взвинчен, вот и
выругал Кифера.
- После прихода сюда вы с ним больше не встречались?
- Нет. После того как он получил расчет, мы с ним не сталкивались. Кроме
одной короткой встречи в баре.
Машина замедлила ход и спустилась по пандусу в подземный гараж, отдаленно
напоминавший пещеру. Там стояло несколько патрульных автомобилей и машина
"Скорой помощи". Рамирес встал на месте, обозначенном каким-то номером, и мы
вышли. У противоположной стены гаража находилась дверь лифта, от него
начинался полутемный коридор. Уиллетс пошел по этому коридору, мы двинулись
за ним. У двери справа он остановился, и мы вошли в невзрачное помещение с
бетонными стенами, покрытыми побелкой. Под потолком горела голая лампочка.
По обе стороны в стенах располагались ниши - временное прибежище
неопознанных и невостребованных трупов, без которых не обходится ни один
современный город. В дальнем конце помещения лестница вела наверх. Возле нее
стояли три белые эмалированные каталки на колесах. Тут же сидел за столом
пожилой человек в белом халате. При виде полицейских он поднялся и по дошел
к нам, держа в руке пачку бумаг, схваченных большим зажимом.
- Четвертый номер, - сказал Уиллетс. Старик подошел к указанной нише и
потянул за рукоятку. Из стены выкатились носилки на роликах с мертвым телом
под простыней. Рамирес взялся за простыню и взглянул на меня.
- Если вы успели позавтракать, постарайтесь не реагировать на то, что
сейчас увидите.
И он поднял край простыни. У меня перехватило дыхание. В тишине
мертвецкой было слышно, как что-то булькает у меня в горле. Да, зрелище не
из приятных... Я ощутил приступ тошноты, но постарался удержать его. Усилием
воли заставил себя еще раз взглянуть на утопленника. Точно, это был Блэки.
Никаких колебаний у меня не было, несмотря на его изувеченное лицо. Крови не
было - ее давно смыла морская вода. От этого, однако, зрелище не становилось
менее ужасным: с Кифером расправились зверски.
- Ну? - произнес Уиллетс своим невыразительным, бесстрастным голосом. -
Это Кифер?
Я кивнул.
- А где татуировка?
Рамирес сильнее потянул на себя простыню. Обнаженное тело целиком
открылось нашим взорам. На одном из предплечий виднелись очертания сердца,
каким его изображают в День святого Валентина. Контур его был нанесен синим
красителем. Внутри него красными косыми буквами было выведено имя:
Дарлин. Все сомнения отпали. Я отвернулся. Мне вдруг вспомнился
порывистый ветер, дождь, палуба "Топаза", уходящая из-под ног. Тогда-то я и
схватил Кифера за грудки и крыл его последними словами... Теперь мне
хотелось просить у него прощения. Лучше бы этого вообще не было.
- Значит, сомнений нет? - спросил Уиллетс. - Это действительно тот самый
человек, который пришел с вами из Панамы?
- Да, никаких сомнений, - подтвердил я. - Это Кифер.
- Ладно, пошли наверх.
Мы поднялись в крохотную каморку с затхлым, спертым воздухом на четвертом
этаже. В окошко с грязными стеклами виднелась часть крыши соседнего здания,
устланная раскалившимся на солнце гравием. В комнатушке стояли стальные
шкафы, стол с пятнами от горячего пепла сигарет и несколько стульев с
прямыми спинками.
Уиллетс кивнул Рамиресу:
- Джо, доложи лейтенанту, что мы здесь. Рамирес вышел. Уиллетс бросил на
стол свою соломенную шляпу, снял пиджак и расстегнул ворот рубашки. Затем из
кармана пиджака, который он повесил на спинку стула, достал пачку сигарет.
- Садитесь, - сказал он мне.
Я присел у края стола. В комнате было душно. Я почувствовал, как на лице
у меня выступает пот. Мертвый Кифер по-прежнему стоял перед моими глазами.
- Боже мой, как же они его изуродовали?! Он умер от побоев?
Уиллетс чиркнул спичкой и, прикурив, выдохнул дым.
- Его били рукояткой пистолета. А умер он от удара в затылок. Но
позвольте теперь вопросы задавать нам. И не вздумайте, Роджерс, играть со
мной в прятки. Иначе пожалеете, что на свет родились!
Во мне закипел гнев, но я сдержался.
- Мне нет надобности вводить вас в заблуждение. Буду только рад помочь.
Что вы хотите знать?
- Сначала расскажите о себе. Кто вы и что здесь делаете? И почему вы
прибыли из Панамы на "Топазе"?
- Я купил эту лодку в Зоне Панамского канала.
С этими словами я достал бумажник и выложил из него на стол водительские
права, выданные в штате Флорида, удостоверение сотрудника Федеральной
комиссии связи, карточки члена спортивного клуба в Майами-Бич и служащего
Торговой палаты в Майами. Уиллетс записал мой адрес.
- Кроме того, - продолжал я, - мне принадлежит шхуна "Орион". Она
приписана в Майами и совершает чартерные рейсы на Багамские острова.
- Так зачем вам понадобилась вторая лодка?
- Терпение, я вам все объясню! Летний сезон там долгий - до конца
октября, и "Орион" все это время находится в плавании. А о том, что
продается кеч "Топаз", рассказал мне знакомый брокер, который занимается
куплей-продажей спортивных лодок. Несколько месяцев назад "Топаз" купили
какие-то ребята из Оклахомы, которые погрели руки на нефтяных сделках. Они
решили перегнать лодку на Таити, даже не подумав о том, смогут ли они
пересечь Бискайский залив под парусом. С горем пополам они добрались до Зоны
Панамского канала. К этому времени они уже были по горло сыты красотами
природы и романтикой морского путешествия. Сутками их не оставляла морская
болезнь. Они бросили "Топаз" в Зоне канала и вернулись в Штаты самолетом. Я
узнал об этом и понял, что в Штатах она будет стоить вдвое дороже. Поэтому я
взял кредит в банке и ближайшим рейсом отправился к месту стоянки "Топаза".
После тщательного осмотра я купил эту лодку.
- А почему вы пригнали ее сюда, а не во Флориду?
- Здесь ее можно быстрее продать. В Майами лодок более чем достаточно.
- Стало быть, вы наняли Кифера и Бэкстера себе в помощь?
- Точно. Одному с "Топазом" не управиться. Да и небезопасно отправляться
в такое плавание в одиночку. Однако на четвертый день, после того как мы
вышли из Кристобаля, Бэкстер внезапно скончался от сердечного приступа...
- Я читал об этом в газетах, - сказал Уиллетс, усаживаясь за стол и ставя
на него локти. - Ладно, давайте теперь о Кифере. Меня интересует, откуда у
него взялись деньги?
Я взглянул на полицейского:
- Деньги? У него их не было!
- Знаю, знаю! - резко оборвал меня Уиллетс. - Вы уже это говорили... Да,
вы подобрали его в Панаме, когда у бедняги не было за душой ни гроша. Не
было и вещей, кроме одежды, что на нем. А вы дали ему сто долларов. Так?
- Да.
Уиллетс энергично двинул рукой, в которой держал сигарету:
- Постарайтесь вспомнить! Нам известно, что, когда Кифер сошел на берег,
у него было тысячи три или четыре долларов.
- Не может быть... Вероятно, мы говорим о разных людях.
- Послушайте, Роджерс! Кифера вытащили из воды в новом - с иголочки -
костюме ценой в сто семьдесят пять долларов! Последние четыре дня он колесил
по городу на взятом напрокат "тандерберде" и жил в отеле "Уорик", а это не
какая-нибудь дыра, смею вас уверить. И среди тех, кто нашел пристанище в
здешнем морге, он - самый богатый. В сейф отеля "Уорик" он положил на
хранение две тысячи восемьсот долларов. А теперь я готов выслушать вас.
Я сокрушенно покачал головой, не зная, что сказать.
- Ничего не понимаю. Вы уверены, что все обстоит именно так?
- Абсолютно. Как, по-вашему, мы проводим идентификацию? Перед нами был
труп утонувшего человека, имени которого мы не знали. Дорожная полиция
обнаружила покореженный "тандерберд" с номерами прокатной фирмы "Уиллард
рентал эйдженси". На кузове машины имелась продолговатая вмятина от удара о
пожарный гидрант. Менеджеру фирмы "Уиллард" сообщили описание обнаруженной
машины, номер постояльца в отеле "Уорик" и его фамилию. Фрэнсис Кифер не
появлялся в отеле с четверга, и его уже разыскивали. Приметы Кифера
совпадали с приметами утопленника, личность которого мы устанавливали. В
отеле Кифер щедро раздавал чаевые обслуживающему персоналу. Одному из
посыльных он сказал, что только что прибыл из Панамы на частной яхте. После
этого кто-то вспомнил заметку, напечатанную в среду в газете "Телеграмм".
Тогда мы разыскали вас, а вы теперь рассказываете нам сказки о том, что
Кифер всего лишь матрос торгового флота и что у него за душой ни цента. Одно
из двух: либо Кифер врал вам, либо вы пытаетесь надуть нас. Но имейте в
виду: если вы обманываете, вам несдобровать!
Все это походило на какой-то бред.
- За каким дьяволом мне врать? - спросил я. - Говорю вам, Кифер был
матросом... А среди его вещей в отеле тоже никаких документов не нашлось?
- Нет. Только кое-какие новые мелочи и одежда. Документы скорее всего в
момент убийства были при нем. Видимо, они упали в воду, осложнив тем самым
опознание. Нам известно, что у Кифера были водительские права, выданные в
штате Пенсильвания. Сейчас мы это проверяем. Но давайте вернемся к вопросу о
деньгах.
- Возможно, у него был банковский счет. Хотя вряд ли...
- Нет, конечно. Послушайте... Вы прибыли сюда в понедельник днем. Во
вторник утром вы с Кифером давали показания начальнику местной полиции США
об обстоятельствах смерти Бэкстера. Значит, вы рассчитались с Кифером
окончательно лишь во второй половине дня. Когда он покинул судно?
- В три часа. Или чуть позже.
- Видите как... Ведь если он хотел снять со счета кругленькую сумму, о
которой идет речь, то ему следовало бы поспеть в банк. А к этому часу все
банки закрыты. В отеле "Уорик" он поселился в начале пятого, и вся эта сумма
уже была у него на руках. Наличными.
- Невероятно! - поразился я. - Понятия не имею, где он мог раздобыть
такие деньги. Я знаю только то, что он был матросом. Это вам подтвердят в
полицейском управлении и в береговой охране. Соответствующие записи имеются
в их регистрационных журналах. Кроме того, он давал показания под присягой,
так что у властей должны быть данные о предъявленных им документах.
- Это проверяется! - отрезал Уиллетс. - Скажите, а может быть, деньги
были при нем во время вашего путешествия, а вы и не знали об этом...
- Может быть.
- Как это могло случиться? Лодка не такая уж большая, и вы провели вместе
две недели с лишком на глазах друг у друга.
- Вы же понимаете, что я не рылся в его личных вещах. Он мог что-то
прятать в ящике под койкой. И все же берусь утверждать, что денег у него не
было. Я достаточно хорошо узнал его, не похоже, чтобы у него водились
деньги.
- Почему?
- По меньшей мере, по двум причинам. Будь у Кифера деньги, ему и в голову
не пришло бы наниматься на суденышко длиной в сорок футов для того, чтобы
добраться до Штатов. У него не было опыта плавания на небольших лодках. Он
плохо разбирался в парусах, да и не стремился научиться этому. Кифер привык
плавать на судах, делающих по восемнадцать узлов, оборудованных душем с
пресной водой... И на которых платят за сверхурочную работу. Так что, если
бы он был при деньгах, он купил бы билет на самолет. Правда, он мог спустить
их и на наркотики. Когда мы встретились, ему не на что было даже выпить. А
выпить ему хотелось.
- Ладно, предположим... Значит, он покинул Панаму с пустыми карманами, а
прибыл сюда с четырьмя тысячами долларов... Ничего не понимаю! А сколько
было денег у вас на борту?
- Около шестисот долларов.
- Тогда, возможно, он выудил деньги у Бэкстера?
Я отрицательно покачал головой:
- После смерти Бэкстера я составил список его вещей и наличности и внес
все в судовой журнал. В его бумажнике было около ста семидесяти долларов.
Все это я оставил в полицейском управлении для передачи его родственникам,
если таковые найдутся.
- А вдруг Кифер все это подстроил, заранее украв зелененькие у Бэкстера?
- У Бэкстера не могло быть таких денег. Это исключено. Они оба пришли на
"Топаз", чтобы добраться домой, потому что у них не было другого выхода.
- Не было, говорите?
- Они пришли ко мне без багажа, без одежды. Кифер об этом не
распространялся, но было очевидно, что ему просто не повезло. И он выбрал
переход морем только потому, что хотел сэкономить на авиабилете. Однако
объясните мне, почему для вас так важен вопрос о деньгах, если мы не знаем,
откуда они у Кифера? Какая тут связь с убийством?
В дверях появился Рамирес, и полицейский не успел мне ответить. Рамирес с
порога сделал какой-то знак Уиллетсу. Тот поднялся из-за стола и вышел. За
дверью послышались их приглушенные голоса. Я подошел к окну. Одинокая муха с
монотонным жужжанием билась о грязное стекло. Над крышей соседнего здания,
застланной гравием, двигался волнами раскаленный воздух. Полицейские обо
всем случившемся говорили уверенно, так что, вероятно, все это было правдой.
Пустить пыль в глаза, устроить попойку и даже разбить автомашину - все это
вполне укладывалось в характер Кифера. Да и любой мужчина тридцати восьми
лет, на которого неожиданно свалились большие деньги, мог поступить так. Но
где он их взял? Это вызывало недоумение, как и бессмысленная жестокость, с
которой его убили. Детективы вернулись в комнатушку и снова кивнули мне на
стул.
- Итак, - начал Уиллетс, - вы видели его в четверг вечером. Где и когда?
- В пивном баре "Домино" на берегу, - отвечал я. - Недалеко от доков, в
нескольких кварталах от железнодорожных путей. Примерно в половине
двенадцатого ночи. Я возвращался из кинотеатра на "Топаз". Захотелось выпить
пива, и я зашел в "Домино". Там я и увидел Кифера, он был с какой-то
девицей.
- Был с ним кто-нибудь еще?
- Нет.
- Расскажите нам, как вы встретились.
- В баре было довольно много народу, но мне удалось найти свободное место
у стойки. Я взял себе пива и огляделся по сторонам. В кабинке, позади меня,
со своей девицей сидел Кифер. Я подошел к ним, чтобы перекинуться
несколькими словами. Кифер был уже довольно пьян, да и девица была тоже
навеселе. Они о чем-то бурно спорили.
- Как ее звали?
- Он ее не представил. Я постоял рядом с ними с минуту и вернулся к
стойке.
- Опишите ее.
- Развязная тощая блондинка лет двадцати с небольшим. В ушах серьги на
длинных подвесках. Брови выщипаны, на лице толстый слой косметики. Кажется,
она сказала, что работает кассиршей в ресторане. По-моему, бармен ее знает.
- Кто ушел раньше, вы или они?
- Первой ушла она. Одна. Минут через десять. Не знаю, из-за чего они
спорили. Но она вдруг вскочила, наорала на него и ушла. После этого Кифер
подошел к стойке. Похоже, он был рад, что избавился от подружки. Мы
поболтали немного. Я спросил, зарегистрировался ли он на бирже как
безработный. Кифер ответил, что зарегистрировался, но заметил, что спрос на
матросов небольшой. Поинтересовался, есть ли у меня покупатели на "Топаз", а
также как долго лодка простоит в доках.
- Заметно было, что он сорит деньгами?
- Да нет. Правда, он несколько раз заказывал выпивку. Но я не разрешал
ему платить за меня, полагая, что с деньгами у него туго. Мы выпили все, что
заказали, но он хотел еще. К этому времени он уже достаточно набрался. Я
уговаривал его что-нибудь съесть, но безуспешно. В "Домино" постоянно
собирается народ, промышляющий работой на берегу, и там есть небольшой
прилавок, где можно купить еду с собой. Я потащил туда Кифера и заказал ему
гамбургер и чашку черного кофе.
Кофе он выпил...
- Минутку, - перебил меня Уиллетс. - А гамбургер он так и не съел?
- Раза два откусил. А что?
Полицейские многозначительно переглянулись, не обратив внимания на мой
вопрос. Рамирес собрался уходить, но Уиллетс остановил его:
- Погоди-ка, Джо. Давай сначала выслушаем его до конца. Потом, если
понадобится помощь для проверки фактов, обратимся к лейтенанту.
И снова обернулся ко мне:
- Вы вышли из бара вместе с Кифером?
- Нет, он ушел первым. Выпил кофе и отправился по своим делам. Я увидел,
что он плохо держится на ногах, и испугался, как бы бравый моряк где-нибудь
не отключился. Я посоветовал ему взять такси, чтобы его доставили туда, куда
ему нужно, но он наотрез отказался, а когда я нажал на него, он разозлился и
сказал, что не нуждается в няньке. Да что говорить: он уже был законченным
алкоголиком, когда я еще лежал в люльке! Кифер вышел пошатываясь. Я допил
пиво и вышел на улицу минут десять спустя. Его нигде не было видно.
- За ним следом никто не пошел?
- Н-н-нет. Я никого не заметил.
- И все это происходило где-то около полуночи?
Я попытался определить время поточнее.
- Да. У ворот доков как раз проходила смена охраны. Когда я входил в
ворота, там были оба охранника. Тот, который работал с четырех дня до
полуночи, сдавал смену. Другой - заступал.
- И полагаю, они вас видели?
- Конечно. Они проверили у меня документы.
- И вы в ту ночь больше не покидали свою лодку?
Я отрицательно покачал головой.
- В город я отправился в половине седьмого утра, чтобы позавтракать.
Уиллетс обернулся к Рамиресу:
- Теперь можешь идти, Джо. Тот вышел из комнаты.
- Значит, из доков есть только один выход - через охраняемые ворота?
- Точно, - подтвердил я. В комнату вернулся Рамирес с листком бумаги в
руках. Он передал бумагу Уиллетсу:
- Результаты проверки. Все в порядке.
Уиллетс внимательно просмотрел бумагу и кивнул. Затем вновь обратился ко
мне:
- Ваша лодка заперта?
- Да, - подтвердил я. - А что?
- Передайте Джо ключ от вашего "Топаза". Нам нужно осмотреть лодку.
Я холодно взглянул на полицейского:
- С какой целью?
- Мы расследуем дело об убийстве, приятель. Но если вы настаиваете, чтобы
все было по закону, мы получим ордер на обыск. А вас поместим за решетку,
пока не проверим все ваши показания. Вы вправе выбирать любой вариант.
Я пожал плечами и отдал им ключ. Рамирес приветливо улыбнулся мне, как бы
стараясь смягчить резкость Уиллетса.
После ухода напарника Уиллетс развернул бумагу и снова принялся ее
изучать, барабаня при этом по столу кончиками пальцев. Затем он сложил ее и
сказал:
- Ваши показания довольно точно совпадают с тем, что здесь написано.
- Что вы имеете в виду? - спросил я.
- Результаты вскрытия. В частности, здесь фигурируют два кусочка
гамбургера, о которых вы упомянули. Иногда бывает довольно трудно определить
время смерти человека. Особенно если тело находилось в воде. По этой причине
специалистам зачастую приходится изучать содержимое желудка жертвы. Но и это
не помогает, если не удается выяснить, когда человек в последний раз
принимал пищу. Но поскольку бармен "Домино" подтвердил ваши слова, мы смогли
установить все с большой точностью. Кифера убили между двумя и тремя часами
ночи.
- Пожалуй, не позднее, - заметил я. - Ведь не могли они сбросить его с
пирса, когда уже совсем рассвело. А светать здесь начинает около пяти.
- Неизвестно, в каком месте его сбросили в море, - сказал Уиллетс. - Труп
обнаружили примерно в половине восьмого утра. Таким образом, Кифер пробыл в
воде больше суток.
Я кивнул:
- Значит, за это время четыре раза наступала пора прилива и отлива.
Кстати, вам еще повезло, что труп быстро всплыл.
- Это благодаря судовым винтам. Так считает патрульная служба. Буксиры
подводили одно судно к седьмому пирсу. В результате токи воды вытолкнули
труп на поверхность. Его заметили и сообщили патрулям.
- А где обнаружили машину?
- В Трехсотом квартале, близ арсенала. Оттуда до берега - добрая миля.
Примерно столько же до бара "Домино". Полицейская машина наткнулась на
"танденберд" в час двадцать пять ночи, примерно часа через полтора после
того, как Кифер ушел из пивного бара. Полиция, однако, никого возле машины
не нашла и потому не могла определить, когда произошла авария. Вероятно, это
случилось после того, как вы с ним расстались. Видимо, машину Кифера на
скорости вынесло на тротуар и она зацепила пожарный гидрант. Затем машина
снова выскочила на проезжую часть улицы, проехала еще ярдов пятьдесят,
ударилась о край тротуара и остановилась. Возможно, эти зигзаги объясняются
тем, что Кифер был пьян, но сомневаюсь. Мне кажется, к тротуару его прижала
другая машина.
- Неужто это маменькины сынки, что хулиганят на дорогах? - предположил я.
Уиллетс покачал головой:
- Нет, в это время они по улицам не ездят... После полуночи подонкам
здесь безобразничать не дают. Сразу загребают в участок... К тому же руки у
Кифера целы - значит, он с ними не дрался. Похоже, с ним расправились
профессионалы.
- Но зачем им было его убивать?
- Хотелось бы знать...
Уиллетс встал и взялся за шляпу.
- Идемте в участок. С вами хочет побеседовать лейтенант Бойд.
Мы двинулись по длинному коридору в самый его конец и вошли в просторную
длинную дежурку. В ней стояло несколько столов и целый ряд стальных шкафов с
картотеками. Пол был застелен линолеумом грязновато-коричневого цвета с
узкими медными полосками крепления. Большую часть задней стены занимал
график дежурств. Тут же висели две доски объявлений с массой отпечатанных на
машинке служебных записок и распоряжений. Два полуоткрытых окна справа
выходили на улицу. В стене напротив выделялась матовая стеклянная дверь, за
которой, по всей вероятности, был кабинет начальства. За одним из столов в
дежурной комнате сидел мужчина без пиджака и печатал на машинке. Он окинул
нас безразличным взглядом, не отрываясь от работы. В окна врывался уличный
шум, несколько оживляя затхлую атмосферу полицейского участка, где пахло
застарелой пылью и табачным дымом. К тому же за долгие годы в дежурной
комнате образовался изрядный запас запаха пота тех, кто провел здесь тысячи
различных расследований.
Уиллетс указал мне на стул подле одного из свободных столов. Я опустился
на него, пытаясь угадать, как долго я здесь еще просижу. У меня было немало
дел на "Топазе". И тут же ощутил укол совести, вспомнив изуродованное лицо
Кифера, который лежал в морге, прикрытый простыней. Почему все так трагично
завершилось?
Уиллетс тяжело сел на стул по другую сторону стола, достал из ящика
бумаги и пробежал их глазами.
- Были ли Кифер и Бэкстер знакомы прежде? - спросил он. - Я имею в виду -
до вашего совместного путешествия?
- Нет, - сказал я.
- Вы в этом уверены?
- Я сам их знакомил. Насколько мне известно, они увидели друг друга
впервые.
- Кого вы взяли первым?
- Кифера. Бэкстер пришел лишь вечером, накануне отплытия. Но какое это
имеет отношение к убийству Кифера?
- Пока неясно.
Уиллетс снова углубился в бумаги. Издалека донесся заводской гудок,
извещавший о том, что наступил полдень.
Я снова закурил и постановил для себя набраться терпения и ждать. Двое
детективов ввели молоденькую плачущую девушку. Они расположились в
противоположном конце комнаты и приступили к допросу.
Уиллетс наконец отодвинул от себя бумаги и откинулся на спинку стула.
- Все-таки я не могу понять, почему вы не похоронили Бэкстера на
берегу... Вы были в море всего четверо суток, иными словами, ушли от Зоны
канала совсем недалеко.
Я вздохнул: еще один защитник закона! Мало того, что береговая охрана
чуть не вывернула меня наизнанку... Теперь меня будет потрошить парень,
который не в состоянии отличить правый галс от бом-кливера. По их мнению, в
лодке все предельно просто. На самом же деле во время перехода я должен быть
и лоцманом, и матросом, и кардиологом, уметь справляться с парусами и
бальзамировать трупы. Да еще в придачу быть магом, который в мгновение ока
способен наполнить паруса ветром. Я поймал себя на том - вероятно уже в
тысячный раз, - что мне без конца хочется оправдываться, и это было
отвратительно. Я тяжело переживал случившееся, особенно потому, что не
выносил ощущения собственной беспомощности. А в сложившейся ситуации я
действительно был беспомощен.
- Все зависит от того, - начал я устало, - как на это взглянуть.
Говорили, что...
Телефонный звонок помешал мне закончить мысль.
Уиллетс поднял трубку.
- Убийство, Уиллетс... - слышалось в трубке. - Да... Совсем ничего?..
Да... Да...
Разговор продолжался минуты две-три. Наконец Уиллетс сказал:
- Ладно, Джо. Приходи сюда. Уиллетс опустил трубку на рычаг и снова
повернулся ко мне:
- Да, чуть не забыл... Ключ от вашей лодки находится у охранника в доках.
А теперь пошли к лейтенанту Бойду.
За матовой стеклянной дверью я увидел небольшую комнату с одним столом,
за которым сидел мужчина без пиджака лет тридцати с небольшим. У него были
широкие плечи и весьма самоуверенный вид. Серые глаза смотрели пытливо, но
выражение их трудно было определить, оно могло быть и дружественным, и
враждебным.
- Это Роджерс, - представил меня Уиллетс.
Лейтенант Бойд встал и протянул мне руку.
- Я читал о вас в донесениях, - коротко сказал он.
Мы сели. Бойд закурил и обратился к Уиллетсу;
- Так что вам удалось выяснить?
- Роджерс опознал труп Кифера. Менеджер прокатной фирмы подтвердил, что
найденный автомобиль принадлежит им. Это совпадает с показаниями посыльного
из отеля "Уорик". Убитый, несомненно, Кифер. Загвоздка в том, что никто не
знает, откуда у него взялись такие деньги. По мнению Роджерса, когда они
уходили из Панамы, у Кифера их быть не могло.
И он повторил мой рассказ.
Когда Уиллетс закончил, Бойд спросил:
- Вы проверили его показания?
- Да. И они не вызывают сомнений. Мы пока не нашли девицу, с которой был
Кифер, однако ее знает бармен ночной смены. Он запомнил их всех троих.
Бармен подтверждает время ухода Кифера, которое назвал Роджерс. Он тоже
говорит, что Кифер был зол и ругался, когда Роджерс хотел вызвать ему такси.
Он выпалил что-то вроде: "Заткнись!" или "Убирайся!" Охранник в доках
подтвердил, что Роджерс вернулся без нескольких минут двенадцать и больше
никуда не отлучался. Результаты вскрытия и обнаруженные кусочки гамбургера в
желудке убитого, равно как и показания свидетелей, дают основание считать,
что убийство произошло между двумя и тремя часами ночи.
Бойд кивнул в знак согласия.
- Итак, вы полагаете, что Кифер оставил свой "тандерберд" недалеко от
пивной?
- Похоже на то, - сказал Уиллетс.
- В этом есть логика, так что Роджерс говорит о деньгах правду. Киферу не
хотелось, чтобы Роджерс увидел машину и начал задавать ему ненужные вопросы.
А на лодке что-нибудь нашли?
- Нет. Джо говорит, что там все чисто. Оружия нет, денег нет. Но это
ничего не доказывает.
- Согласен. Но причин задерживать Роджерса у нас нет.
- Может, подождем, пока закончится проверка в Майами? А также экспертизы
отпечатков пальцев Кифера?
- Не вижу смысла, - сухо проговорил Бойд.
Уиллетс начал торопливо гасить сигарету, тыча ее в пепельницу.
- Но черт возьми, Джим, в этом паршивом деле еще столько неясного...
- Спокойно! Всему свое время.
- Однако послушайте! - запротестовал Уиллетс. - Из Панамы отплывают три
человека, имея на борту в общей сложности восемьсот долларов. Один из них
исчезает посреди океана, другой сходит на берег с четырьмя тысячами зеленых
в кармане... Спустя четыре дня он погибает...
- Подождите! - вступил в разговор я. - Если вы намерены предъявить мне
обвинение, ваше дело! Но никто не "исчез" в океане, как вы выразились.
Бэкстер умер от сердечного приступа. В этом уже разобрались досконально, и
ни у кого не осталось никаких сомнений...
- Расследование основывалось только на ваших показаниях. А единственного
свидетеля тут же убили...
- Хватит! - рявкнул лейтенант. Он сделал энергичный жест в сторону
Уиллетса. - Поймите же вы, ради Бога! Бассейн Карибского моря не подпадает
под юрисдикцию Соединенных Штатов. Расследование смерти Бэкстера проводилось
компетентными органами.
Их выводы не вызывают у меня сомнений. А если нет сомнений у меня, то и у
вас их не должно быть... А теперь прикажите отправить Роджерса на его лодку.
Если он нам понадобится, мы его разыщем.
- Спасибо, - сказал я, вставая. - Я пробуду здесь как минимум еще неделю.
А может быть, и две.
- Хорошо, - отозвался Бойд.
На его столе зазвонил телефон, и он жестом показал, что мы свободны. Мы с
Уиллетсом вышли из кабинета и направились к выходу. Однако, прежде чем мы
подошли к нему, раздался голос лейтенанта:
- Задержитесь! Вы снова понадобились! Мы разом обернулись и увидели в
приоткрытых дверях голову Бойда.
- Давайте сюда Роджерса!
Мы вернулись в кабинет лейтенанта.
Бойд продолжал говорить по телефону:
- Да... Он еще здесь... У меня в кабинете.'.. Ладно.
Лейтенант положил трубку и кивнул мне:
- Присаживайтесь. Звонили из Федерального бюро расследований.
Я с удивлением взглянул на офицера:
- Что им нужно?
- Полагаете, они когда-нибудь объясняют? Мне ведено задержать вас здесь
до прибытия их агента.
"Во всяком случае, - мрачно думал я, когда мы выходили из лифта, - в
здании ФБР работают кондиционеры и там не так жарко и душно. Если меня до
конца дней будут держать в учреждении, призванном следить за соблюдением
законов, и допрашивать по делу Кифера, я буду хотя бы в сносных условиях".
Вообще-то я не имел ничего против жары. Мне нравились жаркие страны, но
при условии, что они расположены вдали от цивилизации и там не обязательно
носить рубашки, которые прилипают к телу наподобие пластыря. День, конечно,
выдался не самый лучший, но в здании ФБР по сравнению с полицейским участком
дышалось намного легче.
Я с невольным уважением окинул взглядом специального агента Соумза -
уравновешенного, энергичного господина, в безукоризненно выглаженном
костюме. Такому никакой пот не страшен! Он явился за мной прямо в кабинет
лейтенанта Бонда. Как я ни старался, мне так и не удалось узнать, о чем мы
будем беседовать. Я спросил его об этом, когда мы очутились на улице. В
ответ Соумз наградил меня приветливой улыбкой и вежливо заверил, что все это
лишь формальность и что мы поговорим, когда прибудем на место.
Неразговорчивому Соумзу с короткой стрижкой ежиком было лет тридцать с
небольшим. В нем ощущалось что-то мальчишеское и простодушное, но вскоре я
понял, что это поверхностное впечатление. Глаза агента ФБР смотрели холодно
и жестко.
Мы направились куда-то по коридору. Синтетические подошвы моих ботинок
поскрипывали на кафельном полу. Соумз отворил матовую стеклянную дверь и
пропустил меня вперед. Мы оказались в небольшой приемной. За столом сидела
аккуратная седовласая секретарша в костюме из льняной ткани и быстро стучала
на машинке. Рядом находились телефонный аппарат и переговорное устройство.
Позади стола была дверь кабинета, а слева короткий коридор с несколькими
дверями. Соумз бросил взгляд на часы и что-то записал в книгу, лежавшую на
столике подле двери. Вслед за этим он учтиво кивнул мне и сказал:
- Будьте добры, следуйте за мной! Я пошел за ним. Агент открыл дверь в
конце коридора, и мы вошли в чистый и прохладный кабинет. Стены были
светло-зеленого цвета, на полу - линолеум под мрамор. Единственное окно
прикрывали белые полоски жалюзи. Перед ним стоял стол с вращающимся креслом.
У противоположной стены, почти в углу, находилось кресло с подлокотниками.
Свет из окна падал прямо на него. Соумз жестом указал мне на это кресло и
предложил сигарету.
- Садитесь, пожалуйста. Я сейчас вернусь. Я закурил. Опуская зажигалку в
карман, я с удивлением произнес вслух:
- К чему бы это? С какой стати ФБР заинтересовалось Кифером?
- Вы говорите - Кифером? - спросил Соумз, появляясь в дверях. - Кифер -
проблема местной полиции.
Я в недоумении уставился на агента. Если их интересует не Кифер, то тогда
кто же?
Соумз снова исчез, но тут же вернулся с папкой в руках. Он уселся за стол
и принялся вытряхивать содержимое папки: мой судовой журнал, нотариально
заверенное заключение о смерти Бэкстера, а также опись его личных вещей.
Соумз кинул на меня быстрый взгляд.
- Надеюсь, все это вам хорошо знакомо?
- Да, конечно, - ответил я. - Но как все это попало к вам? И что вы
хотите выяснить?
- Нас интересует Уэнделл Бэкстер. Соумз взял в руки нотариально
заверенное заключение о смерти Бэкстера и внимательно его просмотрел.
- У меня не было времени как следует ознакомиться с этими документами, -
пояснил агент, - и с вашим судовым журналом. Поэтому я бы хотел, если не
возражаете, бегло обсудить с вами это происшествие.
- Разумеется, не возражаю, - ответил я. - Но мне казалось, что дело уже
закрыто. В полицейском управлении... , - Да, да... - перебил меня Соумз. -
Все дело в том, что они не сумели обнаружить родственников Бэкстера и
попросили нас помочь им.
- Понятно.
Теперь Соумз заговорил сугубо официальным тоном:
- Вы - владелец и капитан сорокафутового кеча "Топаз", вы приобрели его в
городе Кристобале, в Зоне Панамского канала, 27 мая текущего года при
посредничестве Джозефа Хилльера, брокера по продаже яхт в Майами.
Правильно?
- Абсолютно.
- Вы вышли в море на "Топазе" 1 июня в десять двадцать утра, взяв курс на
Саутпорт, с экипажем в составе двух человек, которых наняли для данного
морского перехода. Одного из них звали Фрэнсис Л. Кифер. Он был моряком
торгового флота, имевшим удостоверение матроса первого класса, дающего право
обслуживания спасательных судов. Номера его документов здесь указаны. Кифер
был американским гражданином, родился в Буффало, штат Нью-Йорк, 12 сентября
1920 года. Второй член экипажа - Уэнделл Бэкстер - человек неопределенной
профессии. Существует предположение, что он был банковским служащим.
Документов, которые удостоверяли бы, что он знаком с судовождением, он не
представил. Однако было очевидно, что в море он не новичок и способен
свободно управляться с небольшим парусным судном типа яхты. Его домашний
адрес: Сан-Франциско, штат Калифорния. 5 июня, через четыре дня после
отплытия из Кристобаля, примерно в половине четвертого дня, Бэкстер потерял
сознание, устанавливая кливер-шкот. И спустя двадцать минут умер.
Разумеется, помочь ему было невозможно. В его чемодане не оказалось никаких
лекарств, а в бортовой аптечке имелся лишь обычный набор средств первой
помощи. "Топаз" в это время находился на расстоянии нескольких сотен миль от
ближайшего места, где можно было обратиться за медицинской помощью.
- Все правильно, - подтвердил я. - Не хотел бы я снова оказаться в такой
ситуации! Соумз сочувственно кивнул.
- Положение вашего судна в тот момент было - шестнадцать градусов десять
минут северной широты и восемьдесят один градус сорок минут западной
долготы. Вы находились примерно в ста милях от берега Гондураса. До
ближайшего порта США вам предстояло еще шесть дней пути. По этой причине вы
приняли решение немедленно вернуться в Зону Панамского канала... Но спустя
три дня стало ясно, что в намеченное время вы туда не прибудете. Так
обстояло дело?
- За три дня мы прошли восемьдесят пять миль, - сказал я. - А температура
в каюте, где находилось тело, достигала примерно девяноста градусов по
Фаренгейту.
- А почему вы не пошли в один из портов Гондураса?
Я сделал нетерпеливый жест.
- Этот вопрос я детально обсудил по радио с береговой охраной. Можно было
попытаться пристать в каком-нибудь порту Гондураса или Никарагуа либо
отправиться в Джорджтаун на остров Гран-Кайман, расположенный менее чем в
двухстах милях к северу. Однако появляться там было очень рискованно.
Бэкстер был мертв, и неизвестно было, как отнесутся к этому власти в любом
порту: они могли объявить, что данный случай нельзя рассматривать как
экстраординарный. Пристать там без законных оснований, не имея истории
болезни Бэкстера, а только труп человека, умершего в море по неизвестной
причине, было опасно. Нам грозил карантин, где мы просидели бы из-за
бюрократических проволочек Бог знает сколько времени. Грозил и штраф. Так
что нам оставалось лишь вернуться в Зону канала.
- Значит, с самого начала не везло?
- Видите ли, - начал я терять терпение, - мы делали все, что было в наших
силах, пока положение не стало невыносимым. Поверьте, мы понимали, какую
ответственность берем на себя, похоронив его в море. Во-первых, нам
предстояло объясняться с его родственниками, а это само по себе не слишком
приятно. Когда нет возможности доставить тело на берег и произвести
вскрытие, должно быть какое-то расследование для выяснения причин. Конечно
же людей хоронили в море с незапамятных времен, когда суда ходили намного
медленнее, чем сейчас. Однако на торговых или военных судах с экипажем от
тридцати до нескольких сотен человек всегда есть ответственное лицо и
десятки свидетелей. А когда на борту только два человека, требуются более
убедительные основания. Кто поверит простому утверждению, что некий Билл
умер внезапно и мы опустили его за борт? Поэтому я составил детальное
описание всех симптомов сердечного приступа, случившегося у Бэкстера, как
только мне стало ясно, что нам придется расстаться с телом умершего.
Соумз кивнул:
- Да, ваше описание составлено очень подробно. Поэтому врач,
ознакомившись с ним, без труда поставил диагноз: апоплексический удар или,
возможно, тромбоз коронарных сосудов сердца. Буду благодарен, если вы
коротко расскажете, что случилось после того, как вы повернули обратно.
- Прежде всего у нас лопнул основной парус. В тот день, когда у Бэкстера
случился сердечный приступ, погода испортилась уже с утра. Перед самыми
сумерками с запада налетел настоящий шквал. Это не предвещало ничего
хорошего, но мне не хотелось убирать парусов больше, чем требовали
обстоятельства. Поэтому мы оставили все, как было, и решили убрать лишь рифы
на грот- и бизань-мачтах. Мы уже заканчивали работу на грот-мачте, как
началась небольшая качка и пошел дождь. Я бросился к штурвалу, чтобы
удержать лодку носом к ветру. Кифер в это время закрепил несколько последних
узлов и снова начал поднимать парус. Мне кажется, моя вина в том, что я не
подстраховал его. Но я следил за направлением ветра, и, когда оглянулся на
грот-мачту, было уже поздно. Фал у Кифера был туго натянут и уже задевал
брашпиль. Я закричал что было силы, чтобы он ослабил натяжение, но в шуме
дождя и ветра он меня не услышал. А дело было в том, что Кифер перепутал
концы рифов - привязал один из второго ряда к другому на противоположной
стороне из третьего набора. В результате парус потерял форму, и вся нагрузка
пришлась на одно место. Просто чудо, что он уже не порвался. Я снова
закричал, и на этот раз Кифер меня услышал и оглянулся. Однако лишь помотал
головой, не понимая, что я от него хочу. Я бросил штурвал и кинулся к нему.
Кифер тем временем вставил рукоятку в подъемник и сделал один оборот. Это
был конец. Парус лопнул пополам.
Запасного паруса на борту не было. Прежние владельцы лодки во время
перехода морем нанесли непоправимый урон ее оснастке. У них разлетелся на
куски самый нижний парус на грот-мачте и упорхнул за борт вспомогательный.
Вспомогательный мне удалось выкроить из старого стакселя, что заняло два
дня. Но это не очень помогло делу: погода установилась не самая подходящая
для плавания - половину времени царил полный штиль. Иногда задувал легкий
ветерок, но он постоянно менял направление. Однако с этим крошечным парусом,
нормальным стакселем, а также кливером, находившимся в рабочем состоянии,
уже можно было бы дойти до Зоны канала. Но тут кончился бензин. Так что,
когда ветра не было, мы просто дрейфовали. Кифер постоянно требовал, чтобы
мы избавились от трупа. Говорил, что не в состоянии спать рядом с мертвецом.
Ни он, ни я не могли пересилить чувство брезгливости и готовить еду в
камбузе по соседству с мертвым Бэкстером.
В воскресенье утром - 8 июня - стало ясно, что дальше так продолжаться не
может. Я зашил труп в остатки старого стакселя. К ногам мы привязали
свинцовый груз от лота. Вероятно, похороны в море происходят примерно
одинаково. Я выдавил из себя лишь несколько обязательных в таких случаях
слов. Библии на борту не было. Правда, мы побрились и на голое тело надели
рубашки. На этом закончились все наши приготовления к траурной церемонии. Мы
опустили Бэкстера за борт в час дня. Место погребения я занес в судовой
журнал и, кажется, сделал это с достаточной точностью. Вечером погода
улучшилась, и мы пришли в Саутпорт шестнадцатого числа. Я представил в
полицейское управление письменное заявление о случившемся и передал им
личные вещи покойного. Одного не понимаю, почему полиция до сих пор не
отыскала родственников Бэкстера. Его адрес указан в бумагах - 1426,
Роланд-авеню, Сан-Франциско.
- К сожалению, - сказал Соумз, - в Сан-Франциско нет Роланд-авеню.
- О... - только и смог произнести я.
- Вот мы и решили, что, возможно, вы в состоянии нам помочь.
Я ощутил смутное беспокойство. Перед моими глазами снова встала картина
того на удивление тихого дня, пронизанного лучами жгучего тропического
солнца. Я стоял у борта "Топаза" и наблюдал за тем, как тело Бэкстера,
зашитое в кусок орлонового паруса, погружается в воду и медленно опускается
в пучину.
- Грандиозная идея, - заметил я, - если учесть, что мне тоже ничего о нем
не известно.
- За четыре дня плавания он должен был что-то рассказать вам о себе.
- То, что он рассказал мне, можно изложить за сорок секунд: гражданин
Соединенных Штатов, живет в Калифорнии, приехал в Зону канала, потому что
получил там какую-то работу, через несколько месяцев, однако, работа эта
закончилась, и, наконец, он решил отправиться со мной в Штаты, чтобы
сэкономить на авиабилете.
- Говоря о работе, он не упоминал какую-нибудь фирму или государственное
учреждение?
- Нет. Мне показалось, что он занимался какой-то канцелярской или
чиновничьей работой. Он походил на клерка. Да и руки у него были не как у
простого трудяги.
- Он не говорил, что женат? Что у него есть дети? Или братья?
- Нет.
- Он ничего не говорил, когда у него случился сердечный приступ?
- Нет. Он пытался что-то произнести, но сильно задыхался и не смог. Видно
было, что ему очень плохо, а потом он потерял сознание.
- Понятно, - задумчиво сказал Соумз. - Опишите его!
- На вид лет пятьдесят. Приблизительно моего роста - шесть футов и один
дюйм. Но очень поджарый. Мне кажется, он не весил и ста семидесяти фунтов.
Глаза карие, коротко стриженные волосы - рыжеватые, с заметной проседью,
особенно на висках. Без залысин и проплешин. Черты лица тонкие, лоб высокий,
нос правильной формы. Держался спокойно, говорил негромко. А чаще вовсе
помалкивал. В кино таких выбирают на роли врачей, адвокатов или высших
чиновников в старой доброй Англии. Всегда был занят делом и не лез в чужие
проблемы. И того же ожидал от других. А поскольку ему явно не повезло с
работой в Зоне канала, было не совсем удобно выспрашивать его о том, о чем
он явно предпочитал помалкивать.
- Что вы можете сказать о его манере выражаться?
- Самое главное - говорил он очень мало. Но сразу было видно, что человек
он образованный. Никакого акцента я у него не уловил.
- В его речи не было признаков того, что английский язык для него не
родной? Я не имею в виду, конечно, что он притворялся или ломал комедию...
Но не было ли какой-либо неуверенности или не совсем привычных оборотов?
- Нет, - сказал я. - Он был американцем.
- Понятно.
Соумз в задумчивости постучал по столу карандашом с ластиком на конце.
- Вы говорите, что он был опытным моряком. Но у него не было документов,
которые бы это подтверждали. Сами вы не считали его профессиональным
моряком, значит, должны были бы поинтересоваться... Вы не догадывались,
откуда Бэкстер так хорошо знал морское дело?
- Я почти уверен, что у него были собственные парусные яхты. Возможно,
они ходили в каботажное плавание, а может быть, использовались и для дальних
морских перевозок. Моряк торгового флота, Кифер к примеру, не знал и малой
доли того, что было известно Бэкстеру. Такой опыт обычно бывает у старых
морских волков, которым перевалило за семьдесят и которые много плавали под
парусом. Матрос первого класса Кифер разбирался в привычных судовых работах:
умел сращивать канаты и управляться с ними, умел прокладывать курс по
компасу. Но если бы понадобилось идти под парусом против ветра, он не смог
бы правильно определить курс и в мгновение ока оказался бы в воде и утонул,
не успев сообразить, что произошло. Кифер в отличие от Бэкстера не отличался
тонкостью ума. Бэкстер был одним из лучших рулевых, которых я когда-либо
встречал на парусниках. Для этого нужен талант, не говоря уже о морской
практике, которую не получишь, работая на ферме или в конторе.
- Бэкстер умел ориентироваться по звездам?
- Да, - подтвердил я. - Это немного странно, но мне кажется, он умел это
делать. Правда, он никогда об этом не говорил и не спрашивал, можно ли ему
для практики взглянуть на мои расчеты. Но когда я вел наблюдения, Бэкстер
следил за ними, так что было ясно, что знает он не меньше моего. А возможно,
и больше. Не могу похвастаться, что я очень уж преуспел в этом деле. На
Багамах этим не приходится заниматься слишком часто.
- Бэкстер не употреблял специальных терминов, указывающих на то, что он
бывший офицер военно-морского флота? Не сбивался на служебный жаргон?
- Нет. Во всяком случае, я ничего подобного не припоминаю. Хотя я это
вполне допускаю. Не сомневаюсь, что в морской академии гардемаринов обучают
управляться и с парусными лодками.
- Да, кажется, так оно и есть.
- Но классным специалистом он не был.
- Насколько я понимаю, у вас на борту не было фотоаппарата?
- Нет!
- Жаль. Нам здорово помогла бы хоть одна его фотография. А не осталось ли
где-нибудь на "Топазе" отпечатков его пальцев? Понимаю, что прошло уже
шестнадцать дней.., и все же?
- Не думаю. Лодка уже четыре дня стоит в доках, и вода, конечно, все
смыла.
- Понятно, - сказал Соумз, вставая. - Надо попытаться найти кого-либо в
Зоне канала из тех людей, которые его знали. Спасибо, мистер Роджерс, за то,
что вы к нам заглянули. У нас может возникнуть необходимость снова с вами
повидаться. А вы пока соберитесь с мыслями и постарайтесь вспомнить обо
всем, что произошло за интересующие нас четыре дня. И если что-либо
вспомните, не посчитайте за труд записать это. Вы живете на борту своей
лодки?
- Да.
- Иногда, может, что-то вспомнится по ассоциации: случайные замечания
Бэкстера, названия городов, яхт-клубов и тому подобное. Если у вас
обнаружится что-либо важное, звоните нам.
- Конечно, охотно это сделаю, - заверил я его. - Но только я никак не
возьму в толк, почему он назвал мне свой вымышленный адрес. А не могло
случиться, что и фамилия у него другая?
Выражение лица Соумза оставалось по-прежнему учтивым, однако было
очевидно, что разговор окончен.
- Думаю, у нас нет оснований для такого предположения, - сказал агент.
Я вышел на улицу и возле отеля "Уорик" взял такси. Десять минут, которые
понадобились для того, чтобы пересечь город и добраться до восточной его
части, где были набережная и доки Харли, я пытался разобраться в том, что со
мной произошло в этот день. Возможно, Уиллетс и в самом деле прав. Кифер мог
выкрасть деньги из чемодана Бэкстера. А если Бэкстер дал ложный адрес, то
почему бы не предположить, что он вообще все выдумал. Он никогда не говорил
о том, что у него нет денег, а если он только притворялся, что у него их
нет? Главная загвоздка заключалась в том, что он никогда ни о чем не
рассказывал. Все мои попытки расспросить его о чем-либо подробнее приводили
лишь к тому, что он еще больше замыкался. И ничего конкретного я не узнавал.
Ну а Кифер? Если даже предположить, что он был способен пасть так низко и
украсть деньги у покойника - а такую мысль не так просто принять, -
возникает вопрос: неужели он был настолько глуп? Конечно, он не был гигантом
мысли, но должен же он был понимать, что, если у Бэкстера были с собой такие
большие деньги, об этом наверняка кто-то знал - друзья или родственники. И
что, если деньги пропадут, наверняка начнется расследование и его уличат в
воровстве.
Затем мне в голову пришла тревожная мысль. Ведь до сих пор никто не
заявил своих прав на эти деньги! Как это понимать? Что было известно Киферу
до того, как он завладел этими долларами? И как он отважился на такой
поступок?
Тут я пожал плечами и прогнал эту мысль. Черт побери, не было же никаких
доказательств того, что Кифер что-либо украл!
...Когда такси переезжало через железнодорожные пути, меня сильно
подбросило на сиденье. Я вышел у ворот доков и расплатился с водителем. В
субботу во второй половине дня эта часть побережья была спокойной и
безлюдной. Небольшая верфь справа в этот час была закрыта. В полумиле от нее
находились городской яхт-клуб, помещения карантина, а также вытянутая дугой
пристань. Слева шли навесы для хранения разнообразных грузов, а также пирсы,
где среди леса мачт и развешенных для просушки сетей стояли одна возле
другой лодки ловцов креветок. Далее располагался старый морской вокзал,
построенный еще в эпоху пароходов, и обширные железобетонные пирсы и
стапели, служившие внешней границей порта.
Старик охранник распахнул передо мной ворота.
- Вот ваш ключ, - сказал он. - Полицейские, когда обыскивали вашу лодку,
взяли с собой и меня. Там все в полном порядке.
- Спасибо, - поблагодарил я его.
- Но они не сказали, что ищут, - как бы между прочим заметил старик.
- Мне они тоже этого не сказали, - отозвался я.
Поднявшись на борт "Топаза", я зашел в душную каюту и переоделся в
рабочую одежду. Как мне показалось, все вещи действительно оставались на
прежних местах. Было всего три часа дня, и я решил еще поработать. Набив
карманы рабочих штанов наждачной бумагой, я поднялся на грот-мачту и
возобновил прерванную утром работу. Я сидел в веревочной люльке, обхватив
мачту ногами, чтобы меня об нее не било, и зачищал наждаком поверхность
мачты. За делом я быстро забыл про Кифера и Бэкстера и про все связанные с
ними неприятности. Уж так оно всегда бывает. Если ты не в море, то лучше
всего заняться своей лодкой, приводить ее в порядок до тех пор, пока она не
заблестит и не покажется тебе живым существом. И "Топаз" становился все
краше, так что решение продать его вызывало во мне чувство, похожее на стыд.
Деньги были не так уж важны для меня, они все пошли бы на приведение в
порядок и поддержание на плаву "Ориона".
Сверху мне была хорошо видна корма. Придется там поработать еще дня
три-четыре. В других местах все уже было подправлено, вычищено и окрашено.
Надводные части бортов "Топаза" сверкали белизной. Рангоут и другие части
оснастки были начищены до блеска. Как только я закончу драить грот- и
бизань-мачты, можно будет начать покрывать их лаком, затем капитально
отремонтировать полозья и катки, заменить тросы в оттяжках, закрепить новые
фалы на грот- и бизань-мачтах, а вместо изношенного фок-рея поставить новый
из нержавеющей стали, покрыть палубу синтетическим материалом серого цвета,
на котором не скользят ноги, - вот, пожалуй, и все. Ко вторнику должны
доставить новый парус для грот-мачты, а также отремонтированный холодильник.
В среду надеюсь дать объявление в газете о продаже "Топаза". Лодка
потянет тысяч на пятнадцать зеленых, а это больше, чем она стоила новая.
Если мне не удастся продать ее за десять дней, я подыщу брокера и подниму
цену до двадцати тысяч, а сам вернусь в Майами. Новый парус обошелся мне
недешево. Не рассчитывал я и на то, что придется ремонтировать холодильник.
Но тем не менее за все я заплачу меньше девяти тысяч.
И в целом получится недурной доход в шесть тысяч долларов за два месяца
трудов при минимальном риске. Это значит, что я смогу приобрести для
"Ориона" новые аккумуляторы и генератор. Оборудую на нем салон с кожаной
мебелью и столом из тикового дерева...
Я спустился на палубу, сложил веревочную люльку и начал обрабатывать
наждаком рангоут.
- Мистер Роджерс!
Я поднял голову. В конце пирса стоял охранник, и я с удивлением увидел,
что это Отто Джонс из ночной смены. За работой я не заметил, как пролетело
время.
- Вас к телефону! - крикнул охранник. - Звонят издалека - из Нью-Йорка.
"Из Нью-Йорка? Должно быть, какая-то ошибка, - размышлял я, шагая по
пирсу. - Я там никого не знаю! Кто же может мне оттуда звонить?"
Будка охранника находилась прямо у ворот. Подход к ним хорошо
просматривался сквозь открытую дверь и широкое окно. Джонс выставил
телефонный аппарат на подоконник.
- Вот и вы наконец. Я взял трубку:
- Алло? Роджерс слушает. В трубке послышался далекий женский голос.
- Вы мистер Стюарт Роджерс, владелец яхты "Топаз"?
- Да, это я.
- Отлично, - со вздохом облегчения произнесла женщина. - Мистер Роджерс,
я очень беспокоюсь. От него до сих пор нет никаких вестей...
- От кого нет вестей? - спросил я, не повышая голоса.
- О, извините меня, - спохватилась женщина. - Я так волнуюсь... Меня
зовут Паула Стаффорд.
Видимо, ее имя должно было мне все объяснить.
- Ничего не понимаю, - отозвался я. - Что вы хотите?
- Но ведь он рассказал вам обо мне.., так ведь?
Я решил набраться терпения.
- Мисс Стаффорд или.., миссис Стаффорд, я понятия не имею, о чем вы
толкуете. Кто должен был мне о вас рассказать?
- Мистер Роджерс, поверьте, в подобной предосторожности нет
необходимости. Уверяю вас, что я Паула Стаффорд. Прошло уже по меньшей мере
две недели, а у меня от него нет никаких вестей. И мне это очень не
нравится. Может быть, с ним что-то случилось?
- Давайте вернемся к началу нашего разговора, - предложил я. - Меня зовут
Стюарт Роджерс. Мне тридцать два года от роду, холост, капитан чартерной
яхты...
- Хватит вам! - зло оборвала она меня. Затем осеклась, видимо, взяла себя
в руки и продолжала уже более спокойным тоном:
- Ладно, возможно, вы и правы, поскольку не знаете, с кем разговариваете.
К счастью, я уже купила билет на самолет. Прибуду к вам в два двадцать ночи.
Остановлюсь в отеле "Уорик". Вас не затруднит заглянуть ко мне, как только я
получу номер в отеле? Это очень важно!
И дала отбой.
Я пожал плечами, положил трубку и закурил сигарету. Все это было очень
странно.
- Какой-нибудь чудак звонил? - поинтересовался Джонс.
У него были впалые щеки, седые волосы и холодные голубые глаза. Он
облокотился на подоконник и принялся набивать табаком хорошо обкуренную
трубку.
- У меня зять служит в полиции, - начал Джонс. - Так вот, он говорит,
что, если о вас хоть раз написали в газетах, к вам тут же начинает липнуть
всякая сволота.
- Вероятно, звонил какой-нибудь пьяница, - небрежно обронил я.
- Не повезло бедняге Киферу, - продолжал Джонс. - Я вам не говорил, что
он приходил сюда как-то вечером и спрашивал вас?
Я окинул охранника быстрым взглядом:
- Он был здесь? Когда?
- М-м-м... В ночь, когда его убили. В четверг, значит. Видимо, я забыл
вам рассказать, потому что Ральф как раз пришел сменить меня, и мы с ним
заговорились.
- В котором часу он здесь был?
- Примерно в семь или в семь тридцать. Вскоре после того, как вы ушли.
Я нахмурился. Странно, что Блэки даже не упомянул об этом, когда мы
столкнулись с ним в пивной "Домино".
- Вы уверены, что это был Кифер?
- Собственной персоной. Чернявый такой. Сказал, что приплыл с вами из
Панамы. Я ответил ему, что вы пошли в город смотреть какой-то фильм и
вернетесь не раньше одиннадцати.
- Он приехал на машине? - спросил я. - Девушки с ним не было?
Джонс отрицательно покачал головой:
- Он был один. Без машины. Пришел на своих двоих. Видно, был навеселе,
потому что очень разозлился, когда я не пустил его на "Топаз". Уверял меня,
что вы с ним друзья и вместе плыли из Панамы. А я ответил, что для меня это
не имеет значения. Плывите вместе хоть из Омахи в штате Небраска. По
правилам, если ты не член экипажа, то имеешь право подняться на борт только
в присутствии капитана.
- Что ему было нужно? - поинтересовался я. - Он сказал?
- Забыл, дескать, после расчета на борту свою бритву. Я повторил ему, что
это следует согласовать с вами. Он ушел и больше не возвращался.
- Видите ли, - сказал я, - трюм все равно был на замке. Он и так туда не
попал бы. И должен был об этом знать.
Я поднялся на борт "Топаза". Шел уже седьмой час. О делах можно было на
сегодня забыть. Я пошел в душевую, помылся, побрился и переоделся в чистые
брюки и свежую спортивную рубашку. Вернувшись к себе, я положил на место
бритву и тут снова вспомнил о Кифере. Странно, что при деньгах, которые у
него появились, он вернулся на "Топаз" за дешевым бритвенным прибором,
который купил в Панаме. Я сообразил, что не видел его прибора после того,
как Кифер рассчитался и сошел на берег. Может быть, это всего лишь предлог,
чтобы попасть на "Топаз"? Неужели он и впрямь вор? Я выдвинул ящик из-под
койки Кифера. Бритвы там не было. Так зачем этот мерзавец...
"Ладно, спокойно, - укоротил я себя, - нужно сперва проверить, нет ли в
самом деле здесь этого прибора".
Я подошел к небольшой аптечке над умывальником. Бритвенный прибор Кифера
лежал внутри - пластмассовая коробочка с безопасной бритвой и пакетиком
лезвий. Извини меня, Блэки...
Я вылез из трюма. Длинные тени от построек на берегу дотянулись уже до
"Топаза". С залива дул едва ощутимый бриз. Стало немного прохладнее. Я
расположился в рулевой рубке, достал сигарету, собираясь закурить. И тут
меня осенило: "Паула... Паула Стаффорд..."
Знакомо ли мне это имя? Слышал ли я его прежде? Да нет, просто игра
воображения... Я щелкнул зажигалкой, прикурил и положил ее в карман, глубоко
вдыхая дым сигареты. Однако мысль о Пауле не оставляла меня. Не исключено,
что это имя упоминал Кифер. Или Бэкстер.
Бэкстер... Меня вновь охватила тревога, которую я испытал в здании ФБР.
Стоило повернуть голову чуть влево, и взгляд упал на то самое место между
бизань-мачтой и грот-мачтой, где я стоял в памятный день похорон Бэкстера...
Солнце жгло мою обнаженную голову, а я не отрываясь следил за тем, как тело
покойного медленно погружалось в пучину. Оно беззвучно опустилось на глубину
двух миль, в царство вечной темноты и невероятного давления водной толщи.
Таков был ужасный финал этой трагедии. А если ФБР не удастся установить, кто
был этот человек, это навеки останется тайной. Другой возможности, кажется,
нет. Не существует ни отпечатков его пальцев, ни фотографий, ни каких-либо
других способов получить более детальное описание погибшего. Он исчез
навсегда, исчез без следа. Неужели я до конца дней не избавлюсь от этих
навязчивых мыслей? Неужели так и буду казнить, себя за то, что не смог
доставить мертвое тело на берег, где его непременно опознали бы?
"Черт побери, - в бешенстве подумал я, - хватит, наконец, терзаться!"
Я сделал все, что было в человеческих силах. Можно было, правда, для
пользы дела извлечь его желудок... Но на это у меня не хватило духу. А в
остальном я поступил как мужчина, пусть это и не может служить оправданием.
Что сделано, то сделано. Ничего изменить нельзя. Мы находились в трехстах
милях от Панамского канала. Мы пытались достичь цели в ужасающую жару и
терпели сколько могли. С разлагающимся трупом на борту это было не просто
неприятно, но и опасно. Покойника необходимо было немедленно похоронить,
другого выхода не было.
Но ведь должна была быть хоть какая-то зацепка! Мы провели вместе четыре
дня. За это время даже такой необщительный человек, как Бэкстер, должен был
сказать нечто такое, что содержало бы намек на то, откуда он и кто. Нужно
вспомнить. Агент Соумз упомянул об ассоциативном мышлении... Все происходило
здесь, на ограниченном пространстве "Топаза" длиной в сорок футов. Нужно
припомнить все сначала, с первой встречи с Бэкстером, восстановить все
детали буквально по минутам.
Я задумался. Какая в этом необходимость? Или, точнее, почему я считаю,
что это необходимо? Отчего подсознательно я опасался, что ФБР не станет
искать в Панаме тех, кто знал Бэкстера? Хотя он утверждал, что работал там.
Если бы это было действительно так, ФБР выяснило бы все за один день. Может
быть, дело в том, что адрес в Сан-Франциско оказался ложным? Нет, здесь
что-то не так...
В тот день с Карибского моря налетел тропический ливень. Горизонт закрыла
сплошная стена дождя. На палубу "Топаза" обрушились шумные потоки воды. Море
вокруг лодки кипело. Но к вечеру все успокоилось, небо прояснилось, зажглись
яркие южные звезды. "Топаз" стоял на якоре возле невысокого деревянного
причала, надежно притянутый к нему канатами. Лодку освещал слабый свет
уличного фонаря близлежащего городского квартала. Очертания домов терялись
за шпалерой пальм, росших вдоль улицы. Ветви их колыхались на ветру и
негромко шелестели.
Было восемь часов вечера. Кифер с двумя-тремя долларами в кармане
отправился в ближайший бар промочить горло. Это было все, что осталось у
него от двадцати баксов аванса, которые я ему выдал. Я спустился в трюм,
собираясь разобрать купленные мною морские карты. Включил верхний свет и
постоял у трапа, соображая, как лучше приняться за дело. "Топаз" - неплохое
судно: каюты расположены удобно, а рулевая рубка длиной шесть футов и два
дюйма вполне отвечала своему назначению. На корме по левому борту
располагался камбуз с газовой плитой и мойкой из нержавеющей стали. Рядом
стоял отделанный деревом холодильник, над ним висели шкафчики для припасов.
По правому борту примостился диван, над ним к стене были прикреплены
радиопеленгатор и радиотелефон. Тут же стоял раздвижной стол для пользования
картами. К кухне примыкала каюта с двумя накрепко принайтованными койками,
шкафом с левой стороны и небольшой полкой с правой. Она отделялась
занавеской от передней части трюма, более узкой, где тоже стояли две
стационарные койки.
На диване лежал рулон морских карт. Я разрезал шпагат и разложил карты на
столе. Затем включил свет над столом и начал сверять карты со списком. После
просмотра каждой карты я свертывал ее и складывал одну возле другой на полке
над столом. Воздух в трюме был душным и неподвижным. На лице у меня
выступила горячая испарина. Вытирая пот руками, я с радостью думал о том,
что завтра "Топаз" будет уже в море.
...На столе лежала карта всего Карибского бассейна. Я закурил, и тут с
берега послышалось:
- Эй, есть кто на "Топазе"?
Я выглянул из трюма. На причале маячила фигура долговязого человека, лицо
которого трудно было рассмотреть в сгущающихся сумерках. Судя по выговору,
он был американцем, к тому же так обычно обращаются друг к другу владельцы
яхт в Штатах.
- Поднимайтесь сюда, - пригласил я незнакомца.
Человек поднялся на борт лодки и стал спускаться по трапу ко мне в трюм.
Сначала на ступеньках показались тяжелые, грубые башмаки, затем - длинные
ноги в серых фланелевых брюках и, наконец, коричневый твидовый пиджак. Для
Панамы, где все ходили в одежде из легкого белого полотна, такой костюм
выглядел более чем странно. Наконец он появился целиком и стоял передо мной,
слегка горбясь из-за своего высокого роста. Черты его лица были тонкими,
приятными. Глаза - карие. Для человека средних лет лицо его было гладким,
без признаков морщин. Он производил впечатление человека спокойного,
интеллигентного, с хорошими манерами. Голова его была не покрыта. В коротко
подстриженных рыжеватых волосах проступала седина.
- Вы мистер Роджерс? - учтиво спросил посетитель.
- Точно, - ответил я.
- Моя фамилия Бэкстер. Уэнделл Бэкстер. Мы обменялись рукопожатием.
- Добро пожаловать на "Топаз", - сказал я. - Хотите кофе?
- Спасибо, нет.
Бэкстер отошел от трапа, но продолжал стоять.
- Я сразу перейду к сути дела, которое привело меня сюда. Мне сказали,
что вы собираетесь перегонять лодку на север и ищете помощника.
Слова Бэкстера меня несколько озадачили, но я не показал виду. Бэкстер
ничем не напоминал человека, которому надо подработать. Когда речь идет о
студентах, тогда понятно, а Бэкстеру было под пятьдесят.
- Видите ли, я уже взял одного помощника.
- Понимаю. А может быть, и второй окажется нелишним? Меньше стоять на
вахте.
- Долгие вахты ни к чему, - согласился я. - Вообще-то я не против двух
помощников. Вам приходилось выходить в море на яхтах?
- Да.
- И в дальние рейсы? В Карибском море не так просто управляться с
парусной лодкой длиной в сорок футов...
Бэкстер бросил взгляд на карту, разложенную на столе, и быстро обернулся
ко мне.
- Вы называете "Топаз" лодкой? - вежливо осведомился он. Я усмехнулся:
- Ко мне обращались двое новичков. Один назвал "Топаз" шхуной, а другой
спросил, буду ли я каждую ночь становиться на якорь...
Лицо Бэкстера тронула едва заметная улыбка.
- Понимаю, - сказал он.
- Вы хорошо рассмотрели "Топаз"? - поинтересовался я.
- Да. Сегодня утром.
- И что вы можете о нем сказать?
- Конечно, это только мои догадки, но мне кажется, этот кеч строили в
Новой Англии по проекту Олдена не более десяти лет назад. Недавно его
отремонтировали, видимо, два последних месяца на нем плавали по рекам.
Оснастка в превосходном состоянии, за исключением вспомогательного паруса на
грот-мачте с левого борта, там несколько изношенных стренг.
Я кивнул. У меня на борту было уже все необходимое, чтобы заменить этот
парус перед выходом в море.
Бэкстер явно не был фермером. Я показал ему разложенную на столе карту.
- Что вы можете сказать о проложенном мною курсе?
Бэкстер взглянул на карту и без промедления ответил:
- Если муссон не подведет, то большую часть пути можно будет пройти без
задержки. Если удастся подняться севернее, в район Грасиас-а-Диос, то вы
одним махом проскочите пролив Юкатан. У вас на борту имеются большие
паруса?
- Нет, - ответил я. - Только обычные, для лодок этого класса. До
Саутпорта мы доберемся не меньше чем дней за двенадцать, а то и больше. А за
работу я могу предложить вам лишь сотню баксов. Согласны?
- Оплата - не главное, - ответил Бэкстер. - Мне хотелось бы сэкономить на
авиабилете.
- Вы, конечно, гражданин США?
- Да. Живу в Сан-Франциско. Приехал в Зону канала подработать, но из
этого ничего не вышло. Так что мне не хочется тратиться на обратную дорогу.
- Понимаю, - сказал я.
У меня было такое ощущение, будто Бэкстер, внешне невозмутимый, умело
скрывает внутреннее напряжение и очень хочет, чтобы я взял его на борт. А
почему бы и нет? Человек он был, несомненно, в морском деле опытный. К тому
же почему не заплатить сотню баксов за то, чтобы не стоять на вахте по
двенадцать часов!
- Ладно, тогда по рукам. Вы можете прибыть на борт рано утром? Я хочу
отплыть не позднее десяти часов.
Он кивнул:
- Буду на "Топазе" примерно через час. Бэкстер вернулся минут через сорок
пять с небольшим кожаным чемоданом. В них обычно бывает два отделения.
- Мы с Кифером занимаем вот эти койки, - показал я ему. - А вы выбирайте
любую в переднем отделении. Чемодан положите в ящик под койкой.
- Спасибо. Это меня вполне устраивает. Бэкстер разместил свои пожитки,
снял твидовый пиджак и включил вентилятор под потолком. Некоторое время
спустя он вышел и молча уселся рядом со мной. Достал сигарету и закурил. В
это время я настраивал хронометр.
- Похоже, вам немало пришлось поплавать, - как бы между прочим заметил я.
- Было дело, - отвечал Бэкстер.
- Плавали в Карибском бассейне и в Вест-Индии?
- Нет, в этих водах не приходилось бывать.
- Для меня самое привычное место - Багамские острова, - продолжал я. -
Райский уголок!
- Да, несомненно.
Бэкстер отвечал учтиво, однако желания поддержать разговор не выказывал.
"Что же, - подумал я, несколько задетый, - не хочешь говорить, не надо!"
Я старался не уподобляться старым болтунам, которых неизменно щелкают по
носу, когда они встревают не в свое дело. Но тут же я решил, что не прав.
Когда пятидесятилетнему мужчине не везет в жизни, трудно ожидать, что он
станет обсуждать свои проблемы с малознакомым собеседником. Бэкстер, при
всей своей сдержанности, мне определенно нравился.
Кифер вернулся примерно через час. Я познакомил их. Бэкстер был учтив, но
молчалив. Кифер же здорово набрался и держался вызывающе. Изображал из себя
старого морского волка, который глубоко презирает сухопутных салаг. К ним,
мол, в крайнем случае, можно быть снисходительным. Я помалкивал, поскольку
знал, что Блэки ожидают кое-какие сюрпризы. У меня были кое-какие основания
считать, что в морском деле Бэкстер заткнет Блэки за пояс. В одиннадцатом
часу мы отправились спать.
Проснулся я на рассвете. Бэкстер был уже на ногах. Он стоял возле своей
койки, наполовину скрытый занавеской, и писал что-то на крышке своего
чемодана. Я разглядел фирменный авиаконверт.
- Почему не на столе? - спросил я. Бэкстер оглянулся:
- А... Мне и здесь удобно. Не хотелось вас беспокоить.
Я выбросил за борт уже третью по счету сигарету. По здравом рассуждении я
пришел к выводу, что ничего экстраординарного мне не вспомнилось. Конечно,
твидовые пиджаки и фланелевые брюки были в Панаме не в ходу. Но, вероятно,
Бэкстеру не хотелось тратиться на подходящую для тропиков одежду, особенно
не имея перспектив получить здесь постоянную работу.
Спускались сумерки. Зажигались огни города, подсвечивавшие раскаленное от
жары небо. Я запер трюм на висячий замок и направился к воротам. Джонс
поднял голову от журнала:
- Решили где-нибудь поужинать?
- Да. В каком ресторане есть бар с кондиционером?
- Попробуйте заглянуть в "Золотого фазана", это на углу Третьей улицы и
Сан-Бенито. Вызвать такси?
Я покачал головой:
- Спасибо. Немного пройдусь, а потом сяду в автобус.
Было уже довольно темно. Я перешел железнодорожные пути и углубился в
темную улицу. До остановки автобуса нужно было пройти один квартал прямо и
два, повернув направо. В этом районе располагались склады и предприятия
тяжелой промышленности. На плохо освещенной улице было пустынно. Миновав
квартал, я повернул направо. На полпути к автобусной остановке была
автомобильная свалка. Разбитые машины громоздились одна на другой.
Неожиданно позади меня послышался шум автомашины. На секунду ярко блеснули
фары. Машина нагнала меня и остановилась.
- Эй! - раздался грубый мужской голос. Я обернулся и увидел черное дуло
пистолета. На переднем сиденье сидел человек, из внешности которого мне
бросились в глаза только широкие поля шляпы и тяжелая челюсть под ними.
- Лезь в машину! - скомандовал водитель. Улица была совершенно безлюдна.
За спиной у меня тянулся высокий забор автомобильной свалки, через который
мне было не перебраться. До угла было далеко, словом, никакой возможности
укрыться не представлялось.
- Ладно. Берите бумажник. В заднем кармане брюк!
- Нам твои деньги не нужны. Говорю, лезь в машину!
Дуло пистолета едва заметно качнулось. Открылась задняя дверь. Я сделал
шаг к машине, пригнулся, из кабины тут же протянулись чьи-то руки и втащили
меня внутрь... Я упал лицом вниз. Что-то тяжело опустилось на мое левое
плечо. Рука моя тут же онемела, пальцы потеряли чувствительность. Я
попытался подняться - и получил удар по голове... Из глаз посыпались искры.
Когда я пришел в себя, голова моя раскалывалась от боли. Боль
пульсировала внутри, вздымаясь и падая, словно морской прибой. Я открыл
глаза, и меня тут же ослепил жгучий свет. Я дернулся и снова опустил веки.
Подступила неудержимая тошнота. Началась рвота, и я едва не захлебнулся
собственной блевотиной.
- Поднимите его! - раздался резкий окрик. - Мы же его потом не откачаем!
Я почувствовал, как меня поднимают и рывком прислоняют к стене. Меня
снова стало выворачивать наизнанку. Я задыхался.
- Облейте его водой! - приказал тот же голос. - От него воняет.
Кто-то побежал выполнять приказание и тут же вернулся. Мне плеснули водой
в лицо, да с такой силой, что я стукнулся головой о стену. Из носа потекло.
Я еле дышал. Рубаха промокла насквозь. Я снова открыл глаза. В них ударил
свет. Я хотел оттолкнуть источник света рукой, но не достал. Наверное, это
было солнце. А может быть, я угодил в ад...
Сквозь слепящий свет, резкую боль и одурь блевотины до меня долетели
слова:
- Ты меня слышишь, Роджерс? Я попытался что-то ответить, но опять
началась рвота. Снова мне в лицо плеснули холодной водой. После этого я
предпринял еще одну попытку ответить. На этот раз это удалось.
- Да.., слы.., шу...
- Роджерс, ответь, - произнес тот же голос. - Где ты высадил его на
берег?
Я силился понять, о чем меня спрашивают, и не мог.
- Ко...го?.. О ком.., вы говорите?..
- Об Уэнделле Бэкстере. Где ты его высадил?
- Бэкстера? - переспросил я, закрывая глаза ладонью от слепящего света. -
Высадил?
- Да он дурачком прикидывается? - послышался другой голос - резкий,
скрежещущий. - Вот я ему сейчас врежу!
- Погоди, - остановил его первый голос властным, не допускавшим
возражений тоном.
Мне вдруг вспомнилась фраза из какого-то недавнего разговора... Кто это
сказал?.. От боли в голове мысли путались, то появлялись, то исчезали.
Всплывали отрывочные слова: "расправились.., профессионалы..." Это сказал
полицейский. Уиллард?.. Нет, Уиллетс! Точно, он... "Похоже, с ним
расправились профессионалы..." Это были его слова.
- Врежем ему, язык и развяжется!
- Заткнись! Роджерс, где ты его высадил? В Мексике? Гондурасе? На Кубе?
- He понимаю, о чем вы говорите, - ответил я.
- Мы говорим об Уэнделле Бэкстере.
- Бэкстер умер, - сказал я, - от сердечного приступа...
- И его похоронили в море... Хватит болтать, Роджерс! Мы читаем газеты.
Где он?
В голове у меня понемногу прояснялось. Я не знал, где нахожусь, кроме
того, что сидел на деревянном полу и опирался спиной о стену. В глаза
по-прежнему бил яркий свет - вероятно, на меня направляли мощный фонарь. На
уровне своих глаз я увидел ноги в серых штанах и дорогие ботинки. Справа
виднелась еще одна пара ботинок - огромная, скорее всего двенадцатого
размера. Я скосил глаза влево и обнаружил еще одну пару ног. На них были
черные туфли - и тоже большого размера. На правой туфле виднелся надрез -
так поступают, когда мешает мозоль. В полуобморочном состоянии, в котором я
находился, я обращал внимание на детали, словно ребенок, перед которым
впервые открылся внешний мир. С меня стекала вода, сидел я в большой луже. С
лица и волос капало. Я облизал губы - вода была соленая. Значит, дело
происходило на море - на пирсе или в трюме какой-нибудь лодки. - Куда
направлялся Бэкстер? "Они что, полоумные?" - подумалось мне.
- Бэкстер умер, - терпеливо повторил я. - Мы похоронили его в море. Ради
всего святого, зачем мне вам врать?
- Он тебе за это заплатил.
Я открыл было рот, чтобы возразить, но тут же его закрыл. До меня наконец
дошло, что мне грозит. У меня по спине пробежал холодок.
- Дай-ка я его проучу.
- Рано еще, говорю тебе. Хочешь, чтобы он снова отключился и потом еще
час ждать, пока он придет в себя? Он и так заговорит. Послушай, Роджерс, я
расскажу тебе, что было на самом деле.
- Рассказывайте что угодно, мне все равно. Бэкстер умер.
- Слушай же. Бэкстер пришел на "Топаз" в Кристобале вечером 31 мая.
Втроем вы отошли на следующее утро, первого июня. Сюда вы прибыли с Кифером
вдвоем 16 июня. Бэкстер заплатил тебе десять тысяч долларов за то, что ты
высадил его на побережье Центральной Америки, в Мексике или на Кубе, и
сочинил эту сказочку о сердечном приступе и похоронах в открытом море...
- Говорю вам, он умер!
- Заткнись, я еще не закончил! Бэкстер напрасно доверился такому
придурку, как Кифер. Нам все о Кифере известно. Вечером, накануне вашего
отплытия из Панамы, он спустил в пивной на берегу свой последний доллар. А
когда прибыл сюда через шестнадцать дней, поселился в самом дорогом отеле
города и начал швырять деньгами, словно пропойца, у которого куры денег не
клюют. В сейфе отеля лежат две тысячи восемьсот долларов, которые он положил
туда на хранение. А когда его пришили, при нем оказалось шестьсот долларов.
Так что в целом у него было порядка четырех тысяч, и значит, ты должен был
получить еще больше. Как владелец "Топаза". Так где сейчас Бэкстер?
- На дне моря, на глубине двенадцать тысяч футов, - сказал я уже без
всякой надежды, что мне поверят.
Было очевидно, что все мои старания напрасны. Всему виной Кифер, но
ничего уже не исправишь. Я вспомнил страшное месиво, в какое бандиты
превратили его лицо, и вздрогнул. Это сделали они, и точно так же поступят
со мной.
- Ладно, - послышался голос главаря. - Теперь, пожалуй, можно немного его
проучить.
Из темноты вынырнула огромная рука, обхватила мою голову и крутанула ее
что было силы. Я попытался подняться. Другая рука вцепилась в мою рубаху на
груди и потянула меня вверх. Я беспомощно зашатался. Меня крепко схватили за
руки сзади. И тут же я получил сильный удар в живот. Но руки мои освободили.
От боли я сложился пополам, потерял равновесие и упал.
- Где Бэкстер?
Я был не в состоянии говорить. Меня подняли и вновь усадили, ударив с
размаху о стену. Дыхание перехватило, в горле забулькало. И снова, словно
глаз циклопа, в меня уставился беспощадный, слепящий луч.
- Не валяй дурака! - сказал властный голос. - Нам необходимо знать, в
каком месте ты высадил его на берег. Ты Бэкстеру ничего не должен. Свое
обязательство перед ним ты выполнил. А он тебя подставил, так как знал, что
мы тебя достанем. Он ничего тебе об этом не сказал? Так ведь?
- Зачем мне врать? - с трудом проговорил я. - Если бы я в самом деле
высадил его на берег, я сказал бы вам. Но я его нигде не высаживал.
- Бэкстер обещал, что позднее заплатит тебе больше... Разве нет?
- Он мне ничего не обещал и ничего не платил. Я не знаю, откуда у Кифера
взялись деньги. Может быть, он вытащил их у Бэкстера из чемодана. Твердо я
знаю одно: Бэкстер умер. Я собственноручно сшил ему саван и опустил его в
море.
- Хватит травить баланду, Роджерс! Мы знаем, что ты высадил его на берег.
Кифер во всем признался. Он только не знал, в каком месте, потому что курс
прокладывал ты. Это было в устье какой-то реки, но он не знал, что это за
река и в какой стране.
- Он сказал вам это после того, как вы изуродовали ему лицо? - спросил я.
- Или когда вы его еще били? Возможно, вы и сами были знакомы с Бэкстером. У
него прежде случались сердечные приступы?
- Нет.
- Бэкстер - его настоящая фамилия?
- Не имеет значения.
- Похоже, это вымышленное имя. И почему вы думаете, что человек,
отплывший со мной из Панамы, тот, кто вам нужен?
- Его видели в Панаме.
- И все же ошибка не исключена.
- Взгляни-ка сюда.
Снова из темноты вынырнула рука и протянула мне фотографию. Я взял ее. На
небольшом снимке за штурвалом быстроходной рыболовецкой лодки стоял мужчина:
высокий, худощавый, в шортах цвета хаки и кепке с длинным козырьком. Это был
Бэкстер - сомнений не было. Но меня заинтересовал не столько он сам, сколько
лодка, а также задний план снимка. Это место поразительно мне что-то
напоминало.
- Ну? - В голосе главаря звучали холодные нотки.
Я вернул фотографию.
- Это Бэкстер.
Врать было бессмысленно.
- Молодец! Конечно, он. Ну, теперь выкладывай все.
- Я уже сказал. Он умер.
- Не пойму я тебя, Роджерс. Ты не глуп и, понимаешь, что мы не блефуем.
Видел же, как обработали Кифера.
- Да, видел. Но чего вы добились? Бедняга спятил от боли и только и думал
о том, что вы хотите от него услышать. Вы и услышали то, что хотели. Со мной
вы того же добиваетесь? Я тоже боюсь, как бы мне не изуродовали лицо, и,
возможно, поступлю так же.
- Мы только теряем с ним время! - снова проговорил скрипучий голос. -
Держи ему руки!
Я прикинул, далеко ли от меня находится источник света. Постарался
внутренне собраться. Ситуация казалась безнадежной, но нужно было как-то
действовать. Я напрягся и вскочил прежде, чем меня схватили. Оттолкнулся от
стены и бросился к источнику света. Кто-то ухватил меня за рубашку. Она
затрещала. Свет откачнулся назад, но я достал его. Фонарь свалился на пол и
покатился, но не погас. Свет скользнул по противоположной стене, выхватил из
темноты распахнутую дверь, два туго натянутых каната и стоявшую на якоре
баржу. Меня ударили, и я упал. Чьи-то руки почти схватили меня, но я
выскользнул и пополз к двери. За спиной скрипели подошвы ботинок бандитов. В
темноте они натыкались друг на друга. Послышались стоны, ругательства. Меня
ударили по голове, и я едва устоял, налетев на дверную притолоку. Затем
извернулся и оказался под открытым небом. Надо мной сияли звезды. За кормой
баржи тускло поблескивала поверхность моря.
Я оглянулся, намереваясь бежать вдоль пирса. Но один из преследователей
навалился на меня сзади и ухватил за пояс. Мы оба свалились на самом краю
пирса. Я споткнулся о швартовые баржи и полетел в воду - между бортом баржи
и пирсом.
Вода сомкнулась над моей головой. Я сделал несколько энергичных движений
под водой, стремясь отплыть от того места, где упал. Но не повезло: я уперся
в борт баржи, обитый стальными листами. Я резко оттолкнулся от борта и тут
же наткнулся на сваи, облепленные морскими ракушками, порезав при этом руку
об их острые края. Ухватившись за сваю, я забился под пирс и только там
вынырнул на поверхность.
- Свет сюда!.. Эй, слышите?! - истошно закричали надо мной.
Видимо, бандит тоже споткнулся о канат, но схватился за него и в воду не
упал. По деревянному настилу пирса загрохотали башмаки преследователей. Мне
следовало забраться подальше под пирс, иначе меня могли обнаружить. Однако
прилив начал тянуть меня назад, к барже. Я крепко держался за сваю,
оглядываясь по сторонам в поисках спасения. В темноте, однако, не было видно
других спасительных свай. А бороться с течением немыслимо!
Внезапно яркий свет осветил мое убежище под пирсом.
- Вот он! Здесь этот гад! - раздались громкие голоса бандитов. - Он
держится за сваю!
Я набрал полные легкие воздуха и нырнул. И тут же уперся лбом в борт
баржи. Конечно, некоторое время можно было плыть вдоль нее. Но если я
вынырну, то снова окажусь на виду. Выбора не было. Я нырнул под баржу.
Опустившись поглубже, я почувствовал, как вода больно давит на перепонки.
Значит, я достиг глубины более двенадцати футов. Я нащупал место, где
стальные листы сходились, образуя киль. Я находился под самым днищем баржи.
В непроглядной темноте трудно было определить ширину днища, а значит, и
расстояние, которое мне предстояло преодолеть. Но это было не самое
страшное. Страшнее были трое бандитов, которые метались по пирсу. Но так или
иначе, обратного пути не было. Течение подхватило меня и утянуло под днище
баржи. Я заработал руками изо всех сил, чувствуя затылком стальную обшивку
днища.
Потом руки мои вдруг погрузились в тину. В первое мгновение я отдернул
их. Но затем вновь обрел присутствие духа, сознавая, что мое единственное
спасение - двигаться вперед. Поверни я назад, мне никогда не выбраться бы
из-под днища баржи. Если бы даже удалось правильно сориентироваться, у меня
все равно недостало бы сил, чтобы плыть против течения. Я что есть мочи
работал руками, опускаясь все ниже. Теперь я весь погрузился в тину. Спина
моя между тем касалась днища баржи.
И вдруг оказался в чистой воде, и уже ничто не мешало моим движениям. Но
тут я начал задыхаться от недостатка кислорода, возникла резкая боль в
легких. Киль баржи остался позади - я начал всплывать, судорожно махая
руками. Наконец я вынырнул на поверхность и вздохнул полной грудью - раз,
другой... И тут футах в десяти слева от меня по воде скользнул луч света. Я
снова нырнул. Бандиты перешли на другой борт баржи и освещали воду с моей
стороны. Я плыл под водой, изо всех сил работая руками и ногами. Прилив
помогал. Когда я снова вынырнул, баржа была уже ярдах в пятидесяти от меня.
Бандиты, отчаянно сквернословя, продолжали светить фонарями вокруг баржи. Я
изменил направление и поплыл наперерез течению, к темневшему невдалеке
берегу. Вскоре я ощутил руками дно, встал на ноги и посмотрел назад.
Я находился ярдах в двухстах от пирса и пришвартованной к нему баржи. Мои
преследователи пытались осветить поверхность воды вдали от пирса, в том
направлении, куда я поплыл. Пришлось податься назад и вниз, над водой
осталась лишь голова. Я ждал и слушал, как они переговаривались между собой.
Меня они так и не заметили и повернули обратно. Через несколько минут
заработал двигатель автомобиля, стоявшего на берегу, неподалеку от пирса.
Вспыхнули фары, машина тронулась - и вскоре ее задние огни потеряли яркость
и пропали вдали. Я выбрался на берег. Мне тут же пришлось сесть - ноги подо
мной просто подломились, колени дрожали. То была запоздалая нервная реакция
на то, что со мной произошло.
Немного погодя я снял с себя одежду и выжал ее. Бумажник, часы и
зажигалка так и остались при мне. Документы и деньги намокли, и я их, как
мог, промокнул. Сигареты выбросил. Оказалось, что в темноте не так просто
натянуть на себя мокрую одежду. Ветра не было, комары противно зудели
вокруг. Справа виднелись огни Саутпорта, подсвечивавшие нижнюю кромку
облаков. Я встал, для большей уверенности отыскал взглядом Полярную звезду и
зашагал к городу...
- Где это случилось? - спросил Уиллетс. - Вы можете описать это место?
- Да, - сказал я. - Это, должно быть, милях в восьми - десяти к западу от
города. Я прошел пешком примерно три мили, прежде чем удалось остановить
патрульную машину. Там сохранился с прежних времен деревянный пирс, а на нем
- сарай. С западной стороны пирса стоит на якоре баржа. Ее корпус обшит
стальными листами. На берегу, видимо, были какие-то постройки, но они давно
сгорели. Остались только фундаменты да еще кое-какие обломки.
Уиллетс с Рамиресом переглянулись и понимающе кивнули один другому.
- Похоже на бывший сахарный завод Бауена. Он находится за городской
чертой, надо поехать туда и взглянуть на него. Вам тоже лучше отправиться с
нами, чтобы опознать это место. Вы оправились после того, что с вами
приключилось?
- Вполне, - подтвердил я.
Шел одиннадцатый час вечера. Разговор этот проходил в отделении "Скорой
помощи" окружной больницы. Сюда меня доставила патрульная машина. Они же
сообщили по рации в полицейский участок обо всем, что со мной произошло. Там
попросили не отпускать меня, пока не будет проведено расследование.
Осматривал меня молодой врач, которому, как видно, уже осточертела возня с
пациентами. Он сказал, что на затылке у меня глубокая рана, но кость не
задета. Затем обработал каким-то составом порезы на руках, заклеив их
лейкопластырем. В завершение всей операции угостил меня сигаретой и дал с
собой две таблетки аспирина.
- Будете жить! - заверил он меня, демонстрируя свое безразличие к
здоровым пациентам.
Но долго ли осталось мне жить на этом свете? Сейчас мне удалось вырваться
из рук преступников, но как только они обнаружат, что я уцелел, охота за
мной возобновится. Что было делать? Просить полицию охранять меня до конца
дней? Это же просто смешно! Взрослый мужик требует защитить его от трех пар
башмаков! Ведь в лицо-то я их не видел!
Кто такой Бэкстер? Зачем он им понадобился? И с чего они взяли, что мы
высадили его на берег? Я не знал ответа на этот вопрос и двадцать минут
спустя, когда в больнице появились Уиллетс и Рамирес. Они, конечно, не были
на дежурстве, но их вызвали: дело Кифера висело на них. Я рассказал им
историю своего похищения.
- Что ж, поехали, - сказал Уиллетс. Мы вышли из больницы и сели в
патрульную машину. Вел ее Рамирес - довольно быстро, но сирены не включал.
Одежда на мне еще до конца не просохла, так что я наслаждался прохладой.
Голова болела меньше, но я чувствовал, как в ней тяжело пульсировала кровь.
Большую часть пути шоссе было свободно, так что мы добрались до места за
четверть часа. Дорога у берега была разбита и завалена ракушками. Я сразу же
узнал место происшествия. Уиллетс и Рамирес достали электрические фонарики,
и мы начали пробираться через всякий хлам к пирсу.
Дверь сарая открывалась наружу, в сторону баржи. Внутри было темно и
пусто. Пол, где я сидел у стены и где меня рвало, все еще был мокрым от
воды, которой меня окатывали бандиты. Тут же валялось пожарное ведро - им
они таскали воду. К его ручке был привязан конец веревки. Уиллетс прихватил
ведро с собой в надежде, что на нем могли сохраниться отпечатки пальцев.
Больше в сарае ничего не было: ни следов крови, ни каких-либо признаков
того, что Кифера убили здесь. Мы вышли из сарая. Рамирес посветил в воду -
между пирсом и бортом баржи.
- И вы смогли здесь проплыть? - удивился он. - О Боже...
- У меня не было выбора, - сказал я. Мы вернулись в полицейский участок,
в ту самую комнату, где я уже побывал в то утро.
Полицейские запротоколировали мои показания.
- Значит, вы так и не видели их лиц? - спросил Уиллетс.
- Нет. Они все время светили мне в глаза. Их было трое, причем двое из
них - настоящие громилы.
- И они признались, что убили Кифера?
- Я передал вам все слово в слово. У меня нет никаких сомнений, - заверил
я полицейских.
- А почему они разыскивают Бэкстера?
- Не знаю.
- И кто он такой на самом деле?
- Был, - поправил я. - Ничего определенного сказать не могу.
- Но теперь вы склонны думать, что, возможно, он жил в Майами?
- Скорее всего когда-то жил. Не знаю, как давно это было, но фото,
которое они мне показали, было сделано в заливе. За это могу поручиться.
- Однако они не привели никаких доводов в пользу того, что у вас якобы
были причины высадить Бэкстера на берег? Бандиты говорили только о том, что
деньги у Кифера появились как-то вдруг?
- Доводов у них никаких не было. Уиллетс закурил сигарету и навалился
грудью на стол.
- Послушайте, Роджерс. Хочу дать вам один совет, как человек, сведущий в
таких делах. Все то, что произошло в Панаме и посреди океана, не подпадает
под юрисдикцию властей Соединенных Штатов и нас ни в коей мере не касается.
Но сами вы - в опасности. Если вы о чем-то умалчиваете, вы делаете хуже
себе. На вашем месте я немедленно рассказал бы обо всем, что знаю.
- Я уже рассказал вам обо всем, что знаю, - заверил я Уиллетса.
- Хорошо. Поверим вам на слово. Вы - единственный свидетель, других
доказательств у нас нет. Я чувствую, что все это дело рук профессионалов. И
думаю, они не местные. Я навел справки у всех информаторов, которые работают
в пределах нашего города, никто ничего о них не знает. Один выход -
выяснить, кто такой Бэкстер... И какие делишки он обделывал.
- Прекрасная идея, - заметил я саркастически. - Особенно если принять во
внимание тот факт, что Бэкстер покоится на дне Карибского моря.
- Непонятно все-таки, что нужно было Бэкстеру на вашей лодке? Это
совершенно не укладывается ни в какую логику. Внезапное обогащение Кифера
можно объяснить только тем, что он украл деньги у Бэкстера. Но если Бэкстер
хотел скрыться от бандитов с четырьмя тысячами баксов наличными, зачем ему
было садиться на тихоходную лодку, которая в лучшем случае делает пять миль
в час? На его месте я выбрал бы более скоростной вид транспорта.
- Не знаю. Чем больше я обо всем этом размышляю, тем меньше что-либо
понимаю. Господа я умоляю только об одном - не посылать больше мне таких
попутчиков, как Бэкстер и Кифер.
- Да, тут мы бессильны что-либо предпринять. Есть сведения, что к этому
делу собирается подключиться Федеральное бюро расследований. Они, вероятно,
свяжутся с вами утром. А сейчас мы отправим вас на "Топаз" в патрульной
машине. И если вам снова вздумается ехать в город ночью. Бога ради, берите
такси.
- Непременно, - заверил я его. - Похоже, бандиты больше всего на свете
опасаются водителей такси.
- Больше всего на свете они боятся свидетелей, мистер философ. Они все
этого боятся. И вам следует избегать тех мест, где вы можете попасться им на
глаза.
Патрульная машина высадила меня у ворот доков и укатила. Шел первый час
ночи. Я с опаской огляделся по сторонам. Пирсы отбрасывали пугающие тени на
поверхность воды. В них мог скрываться кто угодно. Усилием воли я подавил
мысль о том, что за мной, возможно, следят. Все вокруг было спокойно, и
нигде не было ни души. Лишь старина Ральф, смена которого продолжалась с
полуночи до восьми утра, сидел на стуле, откинувшись на его спинку, возле
ворот, в ярком свете фонаря, и, как водится, читал журнал. Он с любопытством
взглянул на полицейскую машину и мою перепачканную грязью обувь, но ничего
не сказал. Я пожелал ему доброй ночи и пошел к "Топазу". Поднявшись на борт
лодки, я направился к трюму. На ходу опустил руку в карман, нащупывая ключ.
И тут же понял, что он мне не понадобится.
Трюм был открыт, навесного замка как не бывало... Поработал явно
специалист: он аккуратно перекусил ушки, на которых висел замок. Трюм зиял
темнотой. На голове у меня зашевелились волосы, меня охватило жуткое
чувство. Я внимательно прислушался, понимая, однако, что все это напрасно.
Если кто-то и был в трюме, он наверняка давно услышал меня. Но не мешало
проверить. Рядом с трапом находился выключатель, и я легко до него
дотянулся. Ничего страшного не произошло. Я осмотрел трюм при свете. Там
конечно же никого не было: непрошеных гостей и след простыл! А в трюме они
учинили настоящий разгром.
Койки были опрокинуты, ящики из-под них вытащены и выпотрошены.
Постельные принадлежности валялись на диване и в туалете. Содержимое моего
чемодана и сумки с бельем было вывернуто на пол. Припасы из шкафов на
камбузе бесследно исчезли. Я спотыкался о морские карты, литературу по
морскому делу, таблицы азимутов и книги. Во мне закипал гнев. Кому нужна
такая охрана? Посадили у ворот пенсионера, из которого песок сыплется... Он
спокойненько почитывает себе журнальчик, а воры тем временем громят мою
лодку... Разумеется, я понимал, что Отто здесь ни при чем. Гнусные налетчики
явились на "Топаз" не через ворота. И к тому же это были не обычные воры.
Специальные охранники каждый час совершали обход доков, но на этом пирсе их
поста не было. Я схватил первый попавшийся под руку фонарь и выскочил на
палубу.
"Топаз" я пришвартовал у дальнего конца пирса правым бортом, носом к
берегу. У начала пирса горел фонарь. Здесь же было почти темно, особенно на
корме. Стоявшая рядом на рельсах лодка любителя креветок загораживала
"Топаз" от охранника у ворот. Территорию доков огораживал высокий забор из
металлической сетки. Поверху была пущена колючая проволока. С берега сюда не
проникнешь иначе как через охраняемые ворота. Однако со стороны залива доки
ничто не защищало. Подобраться к ним по воде было легче легкого.
Я нагнулся над левым бортом, осветил его фонарем и тут же обнаружил,
откуда явились незваные гости. Любой яхтсмен стремится к тому, чтобы
надводная часть его лодки сияла белизной, словно свежевыпавший снег. Но это
великолепие, как правило, сохраняется ненадолго. Так было и сейчас: прямо
под комингсом рулевой рубки я обнаружил небольшую вмятину со следами зеленой
краски. Сюда, вероятно, ткнулся ялик или какая-нибудь другая небольшая
лодка. Если они шли на подвесном моторе, то скорее всего его выключили
заранее, чтобы шум не привлек внимания сторожей, и подошли к "Топазу" на
веслах. Возможно, это произошло во время дежурства Отто, сразу же после
моего ухода. Значит, их было по меньшей мере четверо. Но что они искали?
Я выпрямился и тут же заметил кое-что еще. Для верности посветил себе
фонарем. Да, на корпусе была еще одна вмятина, примерно в десяти футах
впереди по ходу. Так, может, черт побери, они врезались в борт "Топаза" на
скорости в двадцать узлов и их отбросило от такого удара? Я опустился на
колени, чтобы получше рассмотреть очередную солидную вмятину. К ней пристала
желтая краска. Выходит, они пришли на двух лодках? Но какой в этом смысл?
Нет, видимо, они побывали здесь дважды. И не очень давно, поскольку борта я
покрасил только в четверг.
Впрочем, все это было не так уж важно. Главное - бандиты были здесь и
могли снова вернуться. Лучше будет провести ночь в каком-нибудь отеле. Ведь
пробраться на "Топаз" не представляло никакого труда. Я снова спустился в
трюм и навел там порядок. На первый взгляд из вещей ничего не пропало. Я
переоделся в легкий костюм - единственный взятый мною в это путешествие, -
сменил обувь и сложил остальные пожитки в сумку. Решил также прихватить
секстант и хронометр - самые ценные приборы на борту. Закончив сборы, пошел
к воротам.
Старик охранник страшно огорчился, когда я рассказал ему о случившемся,
извинялся и, кажется, порядком напугался.
- Но, мистер Роджерс! - взмолился он. - Я ведь ничего не слышал...
- Возможно, это случилось, когда дежурил Отто, - попытался я его
успокоить. - Важен сам факт. В любом случае со стороны моря их никто не мог
заметить. Спрячьте, пожалуйста, у себя в будке хронометр и секстант. А
утром, когда приедет ваш начальник Фролих, будьте добры, передайте их ему. И
попросите его починить на "Топазе" ушки на крышке трюма и повесить новый
замок. Разумеется, за счет фирмы. И скажите также, чтобы в трюм не пускал
никого: полиция будет искать там отпечатки пальцев. Я вернусь примерно в
девять часов.
- Хорошо, сэр, - ответил старик. - Я все сделаю так, как вы сказали. Мне
очень неприятно, сэр, что все так получилось...
- Забудьте, - сказал я.
После этого я позвонил в полицию, сообщил о том, что произошло на борту
моей лодки, и попросил их поставить в известность Уиллетса, когда он выйдет
на дежурство. Уиллетс занимался убийствами и не имел отношения к взломам и
кражам. Поэтому я специально попросил дать ему знать. Наконец все дела были
улажены, и я вызвал такси. Водитель порекомендовал мне отель с солидной
репутацией - "Болтон".
Такси углубилось в промышленный район с множеством пакгаузов. Я
внимательно оглядывал пустынные улицы, по которым мы проезжали. Нас никто не
преследовал. Сама мысль о возможности нападения казалась сейчас бредовой.
Отель "Болтон" располагался в самом центре деловой части города, примерно в
трех кварталах от отеля "Уорик". В "нем, разумеется, имелись кондиционеры.
В два часа ночи я зарегистрировался у администратора и отправился вслед
за служащим отеля по безлюдным ночным коридорам в свой номер. На ум мне
вдруг пришло описание такого же отеля в одном из романов Фолкнера <Фолкнер
Уильям (1897 - 1962) - американский писатель.>.
Писатель назвал его "сотами для ночного отдыха". Мой номер действительно
был похож на ячейку в пчелиных сотах. К счастью, на двери его была
металлическая задвижка и цепочка. После ухода служащего я закрыл дверь на
ключ и повесил цепочку. Затем принял душ и улегся в постель с зажженной
сигаретой.
Кто же такой Бэкстер?
Он стал моим кошмаром. И винить в этом приходилось только Кифера. Но
сперва Бэкстер стал кошмаром для Кифера, а уже от Кифера принял эстафету
Роджерс, то есть я. Мы действовали подобно игрокам бейсбольной команды,
тренирующейся где-нибудь на пустыре. За каким дьяволом он пришел на "Топаз"?
Насчет неудачи с работой и желания сэкономить на авиабилете он явно наврал.
А между тем он не выглядел аферистом. Сдержанным и скрытным - может быть, но
никак не аферистом. И уж во всяком случае не преступником. В общем, он мне,
скорее, нравился.
Кто были его преследователи? Почему они не желали верить, что он
скончался от сердечного приступа? И что мне теперь делать? Всю оставшуюся
жизнь заглядывать под собственную кровать и накрепко запирать на ночь двери
в отелях, где я останавливаюсь? Мысль эта угнетала меня. Ведь полиция в
подобных случаях не в состоянии обеспечить безопасность. Разве что навеки
поселиться у них в участке и не показываться на люди... А считать себя
героем, способным вступить с бандитами в единоборство, было, по меньшей
мере, лицемерием. Речь идет о профессионалах. Это не спорт, не футбол, в
котором существуют твердые правила и можно выйти из игры в случае, если ты
получишь травму. Будь у меня даже оружие и разрешение на него, пользы от
этого никакой! Я не умею стрелять в людей и не хочу этому учиться.
Я закурил новую сигарету и взглянул на часы. Было около трех ночи.
Уиллетс прав: единственный способ до них добраться - это выяснить, кто
такой Бэкстер. А поскольку останки Бэкстера навечно похоронены на дне моря и
до них уже не добраться, надо искать какое-нибудь связующее звено. Такая
задача конечно же под силу только ФБР. Но и там не знали, с чего начать. Я
один провел вместе с Бэкстером целых четыре дня...
Я снова обратился к своей памяти: начну со дня отплытия, с самого утра.
После завтрака мы принялись за работу - заменили нижний вант грот-мачты с
левого борта, поставили новый из нержавеющей стали. Бэкстер работал с явным
удовольствием и отлично управлялся с тросами. Но руки у него были нежные, а
рабочих рукавиц на "Топазе" не было. Я отметил также, что он по-прежнему в
своих серых фланелевых брюках. Потом нам доставили заказанные припасы. Мы
перенесли их на борт "Топаза" и разместили все по местам. Тут я обнаружил
неточность в счете поставщика и решил отправиться в город на машине,
доставившей нам груз. Когда я уходил, из трюма показался Бэкстер и окликнул
меня. Он протянул мне двадцать долларов и попросил:
- Вас не затруднит купить мне в городе две пары рабочих брюк? Я не успел
это сделать вчера вечером, магазины уже закрылись...
- Конечно, не затруднит, - ответил я. - Какой у вас размер?
- Тридцать два дюйма в поясе и самые длинные.
- Хорошо. Но может быть, поедем вместе? Время еще есть.
- Спасибо, но лучше я останусь и закончу работу с этим тросом. Если,
конечно, вас не затруднит моя просьба.
Я повторил, что нисколько не затруднит. Тогда он вытащил из кармана
надписанный авиаконверт и попросил заодно опустить его в почтовый ящик.
"Должно быть, оно было адресовано Пауле Стаффорд!" - осенило меня, и от
неожиданности я сел на постели. От резкого движения я уронил на пол
зажженную сигарету и торопливо ее поднял. Да, именно тогда я впервые
услышал, а точнее, прочел это имя на конверте. Уже в городе, опуская письмо
в почтовый ящик, я машинально бросил взгляд на адрес и увидел, что адресат
живет в нью-йоркском отеле. Я не любопытен, но меня это несколько
заинтриговало: ведь Бэкстер сказал, что живет в Сан-Франциско. Я взглянул на
имя... Что там было? Стэнфорд? Сэнфорд? Или Стаффорд?.. Да, конечно же
Стаффорд! Я уверен в этом...
Господи! У меня совсем память отшибло! Я же начисто забыл, что мне
звонила Паула! И что сейчас она скорее всего находится в отеле "Уорик"... В
пять минут она поможет мне разгадать все тайны. Я схватил телефонную
трубку...
И едва дождался, пока оператор отеля наберет нужный номер.
- Доброе утро! - произнес певучий голос. - Отель "Уорик".
- У вас остановилась Паула Стаффорд? - спросил я.
- Будьте добры, подождите минуту... Да, сэр...
- Вы могли бы соединить меня с ней?
- Извините, сэр, но ее телефон занят. Возможно, Паула разыскивает меня по
телефону в доках... Я вскочил с кровати и принялся поспешно напяливать на
себя одежду. До отеля "Уорик" было всего три квартала.
На улицах было пусто. В светофорах на перекрестках мигал желтый свет. Мне
встретились лишь два запоздалых автобуса и уборочная машина. За считанные
минуты я добрался до отеля "Уорик". Просторный шикарный вестибюль отеля в
этот час словно вымер. Киоски закрыты, освещение частично выключено. Лампы
горели только в регистратуре. Мигали огнями распределительный щит и
единственный работавший лифт. Ночной отель смахивал на огромного дремлющего
монстра, а освещенные точки походили на его нервные центры. Я направился
прямиком к внутренним телефонам, находившимся с правой стороны от ночного
дежурного.
Паула ответила сразу, точно стояла у телефона и ждала моего звонка.
- Да?
- Мисс Стаффорд? - спросил я.
- Слушаю, - ответила она настороженно. - Кто это?
- Стюарт Роджерс. Я внизу, в вестибюле...
- О, слава Богу! - В ее голосе послышались истерические нотки. - Я
пыталась найти вас по телефону в доках, но там ответили, что вы уехали, они
не знают куда. Но это не важно. Где вы?
- Внизу, в вестибюле, - повторил я.
- Поднимайтесь ко мне! Тысяча пятьсот восьмой номер.
Служащий подсказал мне, что этот номер находится по правую сторону от
лифта. Поднявшись на этаж, я пошел по длинному коридору, устланному мягким,
пушистым ковром. На мой стук Паула тут же отворила дверь. Я сразу обратил
внимание на ее глаза - огромные, удивительной голубизны, с длинными темными
ресницами. Однако было очевидно, что она провела не одну бессонную ночь.
- Входите, мистер Роджерс!
Паула пропустила меня в комнату, улыбнувшись при этом какой-то
болезненной и в то же время приветливой улыбкой. Но улыбка тут же исчезла с
ее лица. В левой руке она держала пузырек с таблетками и тут же, прямо на
моих глазах, достала одну из них. Ей можно было дать лет тридцать пять.
Темные волосы всклокочены, словно она только что запускала в них пятерню. На
ней был голубой халатик, туго стянутый в талии. Одним словом, Паула была
весьма привлекательна. Но она была напряжена до предела, нервы - как
натянутая стрела. Казалось, урони я что-нибудь случайно или сделай какое-то
неожиданное движение, она подпрыгнула бы до потолка.
Я вошел в номер, закрыв за собой дверь. Паула тем временем схватила со
столика стакан с водой и запила таблетку. На самом краешке столика лежала
зажженная сигарета с длинным мундштуком. Рядом стоял еще один пузырек с
таблетками, только другого цвета, а также большая неоткупоренная бутылка
виски "Джек Дэниеле". Слева от меня была чуть приоткрыта дверь в ванную
комнату, где горел свет, почти всю комнату занимала широкая двуспальная
кровать, застланная покрывалом цвета хурмы. Окно, закрытое жалюзи и шторами
в тон покрывалу, заменяло одну из стен. Между кроватью и шкафом был включен
торшер. На постели валялось платье, которое Паула, видимо, сняла недавно, а
также модный бюстгальтер. Тут же лежали сумочка и темные очки. В ногах
кровати, на специальной подставке, лежал раскрытый чемодан с беспорядочной
кучей дамского белья и чулок. Глядя на весь этот бедлам, трудно было
определить, въехала Паула только что в этот номер или уже собирается
уезжать.
- Расскажите о нем! - с ходу потребовала она. - Как вы думаете, у него
все в порядке?
Прежде чем я успел ответить, Паула жестом указала мне на кресло рядом с
кроватью. На лице ее вновь проступила болезненная улыбка. Она схватила
бутылку "Джек Дэниеле" и принялась ее раскупоривать.
- Извините... Устраивайтесь поудобнее. Разрешите предложить вам виски...
Я взял из ее рук бутылку, опасаясь, что она выронит ее, и поставил на
стол.
- Спасибо, у меня нет настроения пить. Мне нужно получить у вас кое-какие
сведения.
Паула, видимо, пребывала в таком взвинченном состоянии, что не слышала
меня. Она не заметила даже, что я забрал у нее бутылку.
- ..Чувствую, что я не в себе, - говорила она. - Должно быть, есть
какая-то веская причина... Иначе почему он до сих пор не дал о себе знать?
- Кто? - спросил я.
Только теперь мой вопрос дошел до нее. Паула осеклась, с удивлением
посмотрела на меня и сказала:
- Как "кто"? Брайан, то есть... Уэнделл Бэкстер.
Теперь наступила моя очередь говорить. То, что она ничего не знает,
казалось невероятным. Мне было очень тяжело сообщать ей страшную новость.
- Очень жаль, мисс Стаффорд, но я полагал, вы уже обо всем знаете из
газет. Уэнделл Бэкстер умер.
Паула улыбнулась:
- Ну конечно! Какая же я глупая! Она отвернулась от меня и принялась
рыться в сумочке.
- Должна вам сказать, мистер Роджерс, что Уэнделл не ошибся, доверившись
вам.
Мне был виден только ее затылок. Я уставился в него, ничего не понимая.
Затем достал сигарету и закурил. Слова ее, по всей вероятности, имели
какой-то смысл. Но, чтобы понять их, нужно было иметь ключ к их разгадке.
- Ага, вот оно, - сказала Паула и обернулась ко мне, держа в руках
авиаконверт. У меня заныло под ложечкой, когда я заметил на конверте
штемпель Зоны Панамского канала. Это самое письмо я по просьбе Бэкстера и
отправлял перед отплытием. Наконец-то мне удастся что-то выяснить.
- Прочтите письмо, - предложила Паула, - и все сомнения относительно моей
персоны у вас улетучатся.
Я взял письмо в руки и начал читать:
"Кристобаль
Зона Панамского канала
1 июня
Дорогая Паула!
У меня нашлось время написать тебе коротенькую записку. Слиделл находится
здесь, в Зоне канала, и он меня видел. Он перекрыл аэропорт, но я нашел
другой способ улизнуть отсюда.
Я пишу эту записку на борту кеча "Топаз", который вскоре отплывает в
Саутпорт, штат Техас. Я нанялся помощником на эту лодку, назвавшись
Уэнделлом Бэкстером. Разумеется, мои преследователи могут об этом узнать, но
не исключено, что, когда "Топаз" прибудет в порт назначения, меня на борту
уже не будет. Как только мы выйдем в открытое море, я попрошу капитана
Роджерса высадить меня где-нибудь в Центральной Америке. Конечно, он может
не согласиться, но я постараюсь его уговорить. Вероятно, он дорого запросит
за подобную услугу, но у меня с собой больше двадцати трех тысяч долларов
наличными. Я снова тебе напишу, как только сойду на берег, - либо из
Саутпорта, либо откуда-то из Центральной Америки. А пока знай, что я в
безопасности, и не верь разного рода слухам. Помни, что я люблю тебя.
Брайан".
Двадцать три тысячи долларов!.. Я не в силах был вымолвить ни слова.
Паула взяла из моих рук письмо, сложила его и сунула в конверт. Затем
пристально посмотрела на меня.
- Ну, так что?! - крикнула она в сердцах. - Где же он?.. Мистер Роджерс?
Нужно было что-то ей ответить. Ведь она так ждала, что я ей скажу.
- Он умер... От сердечного приступа... В голосе Паулы зазвучали
раздражение и презрение.
- Вам не кажется, что вы смешны? Вы же прочли письмо... И знаете, кто я.
Где вы его высадили? Куда он направился?
Кажется, я потерял способность рассуждать здраво. Паулу невозможно было в
чем-либо разубедить. Я схватил ее за руки.
- Послушайте! Разве Бэкстер был ненормальный?
- Ненормальный? О чем вы говорите?
- Кто такой Слиделл? Что ему было нужно от Бэкстера?
- Я не знаю, - призналась Паула.
- Не знаете? - переспросил я.
Паула вырвала руки и отпрянула от меня.
- Брайан никогда мне об этом не рассказывал. Слиделл был одним из тех..,
людей. Но я не знаю, что ему было нужно.
- Это письмо читал кто-нибудь, помимо меня?
- Вы что, с ума сошли, мистер Роджерс? Разумеется, его никто не читал!
- Ладно, послушайте, - продолжал я. - Как вы думаете, у него в самом деле
было с собой двадцать три тысячи долларов?
- Разумеется, были. Но почему вы задаете мне все эти вопросы? И не
отвечаете на мой главный вопрос? Где он?
- Я хочу, чтобы вы поняли: я говорю правду. Бэкстер умер от сердечного
приступа четыре дня спустя после того, как мы вышли из Кристобаля. И за это
время он ни разу не сказал о том, что хотел бы высадиться на берег. Я сделал
опись его личных вещей, и среди них не было двадцати трех тысяч долларов.
Набралась какая-то мелочь, примерно сто семьдесят пять зеленых. Так что либо
Бэкстер сошел с ума, либо мы вообще говорим о разных людях.
Лицо Паулы помертвело. Она смотрела на меня широко раскрытыми от ужаса
глазами.
- Вы его убили, - прошептала она. - Поэтому он и не давал о себе знать.
- Прекратите! - решительно потребовал я. - Всему должно быть какое-то
объяснение...
- Вы его убили!
Она зажала уши ладонями и пронзительно закричала:
- Вы его убили! Убили!..
- Послушайте!
Паула продолжала кричать. Лицо ее сделалось совсем безумным. Я выбежал из
номера.
По обе стороны коридора одна за другой открывались двери и высовывались
любопытные лица. Я добежал до лифта. Он оказался занят: кто-то поднимался
наверх. Скорее всего это был сотрудник службы безопасности отеля. Я бросился
по лестнице вниз. Вдогонку мне летели крики обезумевшей женщины. Когда я
наконец добрался до вестибюля, там по-прежнему было тихо и спокойно. В
отелях такого класса не принято, чтобы полиция торчала на глазах. Я
беспрепятственно пересек холл, и только портье видел, как я выходил. Пять
минут спустя я ввалился в собственный номер отеля "Болтон". Закрыл дверь на
цепочку и рухнул на кровать. Достал сигарету и закурил.
И что дальше? Не было никакого смысла снова говорить с Паулой. Она
совершенно обезумела. Служащие отеля, вероятно, скоро ее успокоят. Мое
появление только опять выведет ее из равновесия. Пожалуй, надо позвонить в
ФБР. Но тут я вспомнил о письме Бэкстера. Если они его прочтут...
Мое положение становилось абсолютно безнадежным. Чем больше я думал о
случившемся, тем хуже оно мне представлялось. Кто теперь мне поверит?
Бэкстер отплыл на "Топазе", имея при себе двадцать три тысячи долларов, и
после этого он исчез. Я же пытался доказать, что он умер от сердечного
приступа и что у него было всего сто семьдесят пять долларов. Полиция
установила, что у Кифера было четыре тысячи долларов, но откуда они взялись,
никто не мог объяснить. И его убили. Уцелел только я. И утверждаю, без
всяких на то доказательств, что Бэкстер умер от сердечного приступа. А куда
делись остальные девятнадцать тысяч, никому не ведомо.
В лучшем случае, меня заподозрят в том, что я украл деньги у покойника, а
затем похоронил его в море, выдав его за другого. Якобы чтобы сбить с толку
следствие. Возможен и другой вариант: я высадил его на берег где-то в
Центральной Америке, как он просил, а сам дал ложные сведения, будто он
умер. Третий вариант был еще хуже: Бэкстера прикончили мы с Кифером. Скорее
всего никому не удастся предъявить мне ни одно из этих обвинений, никаких
улик против меня нет... Но и мои показания тоже ничем не подкреплены. Однако
подозрения сами по себе нанесут непоправимый урон моему бизнесу. И значит,
не возить мне больше туристов на "Орионе", как призывает моя реклама:
"Совершите чудесное путешествие на экзотические Багамские острова с
капитаном Роджерсом - и вы забудете обо всем на свете!"
У меня отберут лицензию. Кроме того, меня, разумеется, могут убить
бандиты, которые гонялись за Бэкстером. Словом, со мной может случиться все,
что угодно.
Я сел на краю кровати, обхватив голову руками.
И тут мне на ум пришла неожиданная мысль. Почему они решили, будто я
высадил Бэкстера на берег? Мне вдруг показалось, что у них были какие-то
основания так думать... Но откуда им было об этом знать? Ведь насколько мне
известно, Бэкстер перед отплытием написал только одно письмо. Паула же
клялась, что, кроме нее, его никто не читал.
Я прикрыл глаза, и в моем воображении возник Бэкстер: он стоял у
штурвала, следил за компасом и поглядывал искоса на паруса. При повороте
судна парус на грот-мачте слегка вибрировал. Этот человек любил делать все:
ставить паруса, мыть посуду, неторопливо покуривать сигарету и смотреть на
то, как в сумерках поверхность моря постепенно темнеет.
Бэкстер начинал превращаться в навязчивое видение. Он преследовал меня.
Если Бэкстер в самом деле намеревался осуществить то, о чем он писал Пауле
Стаффорд, почему он за эти четыре дня ни разу не заговорил со мной о том,
что хочет сойти на берег? Разумеется, я этого не сделал бы. Но он узнал бы
об этом лишь тогда, когда решился бы предложить мне деньги. Почему же он
передумал? А если у него были эти деньги - двадцать три тысячи долларов, -
где он их прятал? Ладно, Кифер украл у него четыре тысячи, но почему он не
взял все?
Итак, у Бэкстера было целых четыре дня, чтобы попросить меня высадить его
на берег, но он так и не попросил. Почему? Вероятно, что-то изменило его
планы, но что? В какую-то минуту мне показалось, будто я знаю ответ на этот
вопрос и знаю, кем на самом деле был Бэкстер. Но то была лишь игра
воображения, и сомнения подавили его. Мне хотелось бить себя кулаками по
голове.
"Черт побери, - со злостью думал я, - так что же мне о нем известно?
Нужно все свести воедино. Родом из Майами, а может, просто жил там какое-то
время. Я сам из Майами и знал там многих, особенно тех, кто был связан с
морем. Вероятно, его в самом деле звали Брайан. На фотографии он был
изображен возле рулевой рубки рыболовной спортивной лодки. Я разгадал тип
лодки, кроме того, в кадр попали две последние буквы ее названия. Не
исключено, что я прежде с ним где-то встречался или что-то о нем слышал. Так
почему бы мне не отправиться в Майами вместо того, чтобы сидеть здесь,
изображая из себя живую мишень?"
Я поднял телефонную трубку.
Отсюда во Флориду летали самолеты двух авиакомпаний. В первой свободных
мест не было до двенадцати тридцати дня. Я позвонил в другую.
- Да, сэр, - ответила девушка, принимавшая заказы на билеты, - у нас еще
есть места на рейс триста два. Он вылетает из Саутпорта в пять пятьдесят
пять утра и прибывает в Майами в тринадцать сорок пять с посадками в Новом
Орлеане и Тампе.
Я взглянул на часы. Было двадцать минут пятого.
- Прекрасно, - сказал я. - Меня зовут Стюарт Роджерс. Я оплачу билет в
аэропорту, как только туда приеду.
Я дал отбой и тут же соединился с телефонистом отеля.
- Будьте добры, мне нужно позвонить по междугородному телефону.
Получив соединение, я сказал оператору:
- Пожалуйста, будьте добры, Майами. И назвал номер.
- Спасибо, - отозвался оператор. - Минутку.
Я слышал в трубке, как переговаривались операторы. Представляю, что
скажет Билл Редмонд, когда его вытащат из постели в такой час. Он был моим
старым приятелем - мы когда-то вместе учились в университете Майами. Сейчас
он работал репортером в местной газете "Геральд" и наверняка только что лег
спать: ведь "Геральд" выходит по утрам.
- Алло, - раздался в трубке сонный голос молодой женщины.
- Вас вызывает Саутпорт, штат Техас, - объяснил оператор.
- Я никого не знаю в Техасе...
- Лоррейн! - вклинился я в разговор. - Это я, Стюарт.
- О Боже! Не спится этим несчастным холостякам... Управы на вас нет!
- Дай трубку Биллу. У меня важный разговор.
- Постараюсь как-нибудь его расшевелить. Слышно было, как Билл что-то
бормотал спросонья. Потом в трубке раздался его голос;
- Эй, парень, ты знаешь, сколько сейчас времени?
- Черт с ним, со временем, - сказал я. - Отоспишься, когда состаришься.
Мне нужна твоя помощь. Речь идет о моем недавнем переходе из Кристобаля в
Саутпорт на лодке, которую я там купил.
Билл, видимо, уже проснулся и перебил меня:
- Мне об этом все известно. Мы в редакции получили сообщение агентства
Ассошиэйтед Пресс и опубликовали его, учтя интересы местного читателя. Тот
человек умер от сердечного приступа. Как его звали?..
- Вот именно! - сказал я. - В этом-то и загвоздка. Как его звали? Вроде
бы Бэкстер, но может быть, это и вымышленная фамилия. С ним что-то было не
так... Из-за этого у меня куча неприятностей, но я расскажу обо всем
подробно, когда прилечу к вам. Необходимо выяснить, кто он такой на самом
деле. Возможно, он жил в Майами... У меня такое ощущение, будто я и раньше
кое-что о нем знал. Ты меня слышишь?
- Да, да. Как он выглядел?
Я коротко обрисовал внешность Бэкстера.
- Мне показали одну его фотографию. Тогда у меня возникло подозрение, что
он из Майами. Почти уверен, что на заднем плане часть дамбы Макартура и
несколько островков, которые расположены вдоль моста Говернмент. На снимке
он стоял возле рулевой рубки спортивной рыболовной лодки. Лодка большая и,
по всей видимости, дорогая. Такие строит фирма Рибовича. Если эта лодка
принадлежала Бэкстеру, значит, он человек очень состоятельный. Те калоши,
которые можно получить через органы социального страхования, ни в какое
сравнение не идут с лодкой Бэкстера. А за его спиной виднелась часть
спасательного круга и две последние буквы названия парусника: "а" и "т".
Судя по размеру букв, название длинное. А имя его - Брайан. Брайан... Ты все
понял?
- Да. В самом деле, что-то знакомое в этом есть.
- В письме Бэкстера, которое я читал, есть упоминание о другом человеке,
совершенно мне незнакомом. Его фамилия Слиделл. Возможно, кто-нибудь его
знает. Я постараюсь как можно скорее добраться до Майами. Хорошо бы тебе
что-нибудь разузнать к моему приезду.
- Ладно. Ни о чем не беспокойся, капитан. Сборы были недолгими: вещи мои
оставались нераспакованными. Я позвонил вниз дежурному и попросил
подготовить счет и вызвать такси. В нижнем холле никого, кроме дежурного, не
было. Я расплатился по счету и уже совал в бумажник сдачу, когда появился
шофер такси и подхватил мой чемодан. Мы вышли из отеля. Светало. Улицы были
подметены и вымыты уборочными машинами. И до наступления жары город дышал
прохладой и свежестью. Я оглядел улицу в обоих направлениях. Пешеходов нигде
не было видно. Неподалеку стояла какая-то машина.
- В аэропорт, - сказал я водителю, и машина тронулась.
Доехав до конца квартала, я оглянулся назад. Знакомая машина следовала за
нами. Фары у нее были включены, и определить ее марку и цвет было
невозможно. Мы проехали еще два квартала и свернули налево. Машина - та, а
может быть, уже другая - ехала за нами. Я продолжал смотреть назад. Спустя
некоторое время за нами ехали две машины, затем - три. Потом снова одна.
Трудно было сказать, была ли это одна и та же машина. Однако она следовала
за нами на постоянном расстоянии, отставая примерно на квартал. Такси снова
свернуло и выехало на загородное шоссе. Машина по-прежнему сидела у нас на
"хвосте".
Меня охватила тревога. До аэропорта было еще довольно далеко. По пути
было немало безлюдных мест, где нас могли остановить, если, конечно, меня
действительно кто-то преследовал. В этом случае оставалось одно - выскочить
из машины и бежать. Надо предупредить водителя. Вздумай он от них
отрываться, они запросто его убьют... Нет, лучше заранее притормозить и дать
тягу.
Но неожиданно ехавшая за нами машина куда-то свернула. Мы были на шоссе
одни. Так проехали еще милю. Шоссе за нами было совершенно свободно. Я
вздохнул с облегчением. Значит, ложная тревога. Видно, нервы разыгрались...
Черт возьми, но ведь бандиты не знали, что я ночую в отеле. Когда я ехал из
доков в город, за мной не было никакой слежки.
Правда, скоро я понял, что рассуждаю, словно несмышленый ребенок. Я имел
дело с профессионалами. Не исключено, что они действительно ехали за нами.
Раз они свернули с шоссе, значит, им уже стало ясно, куда я направляюсь. И
мозолить мне глаза не имело никакого смысла. То же самое произошло и с
отелем. Они обзвонили подряд все отели, пока не обнаружили тот, где я
остановился. В их банде, вероятно, человек пять-шесть. Я чувствовал себя
тупицей, и страх мой, конечно, усилился.
Если меня в самом деле преследовали бандиты, то как лучше действовать?
Мне запомнились слова Уиллетса: больше всего они опасаются свидетелей.
Значит, надо по возможности быть там, где больше людей.
Город остался позади. Мы катили по шоссе вдоль красивых придорожных
коттеджей, утопающих в зелени. Затем пересекли заболоченный рукав реки, по
берегам которой росли темные развесистые дубы. Их стволы были покрыты густым
мхом. К аэровокзалу мы подъехали, когда взошло солнце. Я расплатился и с
чемоданом в руке вошел в здание вокзала.
Внутри было просторно и, несмотря на столь ранний час, многолюдно. Сквозь
широкие окна зала ожидания открывался вид на летное поле. Всюду толпились
пассажиры. С левой стороны находились магазины, газетный киоск и ресторан.
Справа - стойки различных авиакомпаний. Я зарегистрировался и оплатил билет.
- Спасибо, мистер Роджерс, - поблагодарила меня кассирша.
Она прикрепила квитанцию к моему посадочному талону и отсчитала сдачу.
- Сектор "Б", выход через седьмые ворота. Вылет рейса объявят примерно
через десять минут.
Я купил газету, уселся в мягкое, обтянутое кожей кресло и стал ждать
приглашения на посадку. Если бандиты следовали за мной, они попытаются
лететь этим же рейсом или, по крайней мере, отправят со мной одного из своих
людей. Я встал в конец очереди, ожидающей посадки. Прикрывшись газетой, я
внимательно оглядел пассажиров. Среди них был поджарый седеющий джентльмен с
небольшим чемоданчиком. Тут же стояли две молоденькие девушки, очевидно
учительницы, приезжавшие сюда на каникулы. За ними - пожилая женщина,
грузный мужчина с портфелем, морской пехотинец в форме, два моряка в белых
костюмах. Наконец мое внимание привлек широкоплечий коренастый мужчина с
синим пиджаком, перекинутым через руку. Я задержал на нем взгляд.
Он стоял возле стойки авиакомпании, к которой шла моя очередь. А должен
был быть позади меня, как минимум через два человека.
Сотрудница компании, отвечая на его вопрос, отрицательно качала головой.
Я напряг слух:
- ..все билеты проданы. Мы можем лишь включить вас в лист ожидания. Пока
что на этот рейс не пришли четверо пассажиров.
Мужчина понимающе кивнул. Я видел только его широкую спину.
- Ваше имя, пожалуйста? - спросила у него сотрудница.
- Дж.Р. Боннер.
У него был густой баритон, который ничем не напоминал резкий, грубый
голос бандита, допрашивавшего меня не так давно. Да и откуда ему здесь
взяться? Впрочем, по нескольким словам трудно наверняка узнать голос. Я
взглянул на его ботинки. Они были черного цвета и большого размера -
десятого или одиннадцатого. Однако внешней стороны его правого ботинка я не
видел. Я снова уткнулся в газету, сделав вид, что читаю. Вскоре мужчина
отошел от стойки. Я скользнул безразличным взглядом по его лицу. судя по
широким плечам и крепким рукам, незнакомец обладал недюжинной силой. Но его
можно было принять за кого угодно - за тренера профессиональной футбольной
команды или же директора фирмы, поставляющей тяжелое строительное
оборудование. На нем были: мягкая соломенная шляпа, белая рубашка с голубым
галстуком и синие брюки. Пиджак того же цвета - неизменный атрибут обычного
костюма - он перекинул через руку. На вид ему было около сорока лет, рост
примерно пять футов девять дюймов, а вес - больше двухсот фунтов. Однако
поступь у него была легкая, словно у тигра. Глаза его на мгновение
встретились с моими; и мне показалось, будто я заглянул в холодную
космическую бездну.
Боннер расположился на сиденье слева от меня. Я продолжал просматривать
газету. Почему я обратил внимание именно на него? Допустимо ли делать
серьезные выводы, основываясь лишь на внешности человека? Он мог быть очень
опасным, беспощадным бандитом... А мог быть и обычным человеком, который
размышлял сейчас о том, что бы такое привезти в подарок своей пятилетней
дочке - игрушечного медвежонка или книжку Сеусса.
Я снова взглянул на его ботинки и на этот раз увидел то, что ожидал
увидеть. Рант его правого ботинка был распорот вдоль шва примерно на дюйм в
том месте, где находился его мизинец.
Я сложил газету, с безразличным видом хлопнул ею о ладонь, поднялся и
прошел мимо Боннера. Казалось, он не обращал на меня никакого внимания. Я
подошел к широкому окну и стал смотреть на летное поле. Трава вдоль взлетной
полосы пожухла от зноя. В лучах утреннего солнца ярко сверкала металлическая
обшивка лайнера ДС-7. Когда человека преследуют, он начинает чувствовать
себя охотничьей дичью. А ведь все происходит не в лесу, а вот как сейчас,
при свете дня в мирном, многолюдном аэропорту. Но я воспринимал окружающее
как что-то нереальное. Я не в состоянии был себя защитить. Предположим, я
обратился бы в полицию... Этого человека арестовали бы. За что?.. За то, что
у него распорот шов на ботинке?
Интересно, есть ли у него револьвер? Где он его прячет? В пиджаке,
который висит у него на руке? Трудно сказать наверняка. Вещей у него не
было. Возможно, он здесь один. Все места на этот рейс были проданы, попасть
на него был шанс только у одного бандита. Если он полетит моим рейсом, то
будет следить за мной до тех пор, пока не подоспеют остальные. Но он еще на
листе ожидания. И места может не оказаться. Объявили посадку...
Я направился в сектор "Б", ощущая спиной взгляд Боннера. Впрочем, может
быть, он вовсе и не смотрел на меня. Он и так знал, куда я направляюсь.
Рейс триста два летел с промежуточными посадками, поэтому у седьмых ворот
стояло всего с десяток новых пассажиров. Были здесь и транзитники, прибывшие
этим рейсом и пожелавшие размять ноги во время стоянки. Они прошли в самолет
первыми. Затем через контроль стали пропускать новых пассажиров. Я шел
последним. Поднимаясь по ступенькам трапа, я с трудом подавил в себе желание
оглянуться. Бандит наверняка наблюдал за мной, чтобы убедиться, что я
действительно сел в самолет. В салоне оставалось еще четыре или пять
свободных мест, но это ровно ничего не значило. Два из них, вероятно,
предназначались для стюардесс. К тому же могли запаздывать транзитники. Я
занял кресло возле прохода, рядом с входной дверью. Возможно, бандит был не
первым на листе ожидания. Я призвал себя к терпению. Посадка производилась с
противоположного борта, и поднимающихся по трапу я не видел.
Когда самолет стоит на земле, в нем всегда душно. На лице моем выступила
испарина. В салон вошла женщина. Затем - майор военно-воздушных сил США. Во
мне затеплилась надежда на благополучный исход. Появились командир корабля и
второй пилот. Они прошли через салон в кабину. Дверь за ними закрылась. До
взлета оставалось минуты две-три, вот-вот должны были убрать трап. И тут в
дверях показался Боннер. Он занял последнее свободное место.
...В восемь часов пять минут утра лайнер пошел на посадку в Новом
Орлеане. Пассажиры, пожелавшие немного прогуляться, окунулись в липкую жару.
Стоянка продолжалась двадцать минут. Боннер держался невозмутимо. Он вышел
из салона в числе первых, а я остался сидеть на своем месте. В здании
аэровокзала Боннер мог вести себя как ни в чем не бывало и в то же время не
спускать глаз с трапа самолета. Таким образом, я оказался как бы в ловушке:
он полностью контролировал мои передвижения, сам оставаясь невидимым. Тогда
я тоже решил выйти из самолета, понимая, что от глаз Боннера все равно не
скроешься.
"Вот и прекрасно", - подумал я и отправился прогуляться.
В здании аэровокзала я сразу же увидел Боннера. Он был поглощен чтением
газеты и даже не глянул в мою сторону. Я вышел из здания вокзала и
направился к автомобильной стоянке. Он тут же возник рядом, продолжая делать
вид, будто я его не интересую.
Теперь уже не оставалось никаких сомнений в том, что Боннер меня "пасет".
Может быть, позвать полицию, чтобы его задержали?.. Но никаких улик у меня
нет, а у него наверняка настоящие документы и заранее продуманная надежная
"легенда", подкрепленная солидным алиби. Так что через десять минут полиция
будет вынуждена его отпустить... Но как-то мне нужно от него избавиться.
Боннер профессионал, и у него в запасе множество уловок. Я же в таких делах
новичок... И тут мне вдруг пришла в голову неплохая идея. Да, я новичок, но,
пожалуй, смогу преподнести Боннеру сюрприз и получить шанс избавиться от
него.
В одиннадцать сорок мы приземлились в Тампе. Как только подали трап, я
встал, потянулся и одним из первых направился в здание аэровокзала. Немного
постоял у газетного киоска, неторопливо разглядывая лежавшие на полках книги
в мягкой обложке. Потом побродил по залу. В душе затеплилась надежда на
удачу. Нужно было подойти к стоянке такси и, если там была одна машина, тут
же в нее сесть. Но мне не повезло: на стоянке было четыре такси. Однако
водитель первой машины сидел за рулем и был готов ехать в любую секунду.
Боннер только выходил из дверей аэровокзала и находился слева от меня на
расстоянии примерно двадцати шагов. Он прикуривал сигарету и, как всегда,
открыто на меня не смотрел. Я прошел вдоль строя такси, остановился у первой
машины, быстро открыл дверцу и скользнул внутрь.
- В Тампу. Центр города, - сказал я водителю.
- Да, сэр, - ответил тот и включил стартер. Мы быстро покатили прочь со
стоянки. Когда машина выехала на улицу, я оглянулся. Боннер садился во
второе такси. Мы оторвались от него примерно на квартал. Я достал из
бумажника двадцатидолларовую бумажку и бросил ее на переднее сиденье, рядом
с водителем.
- За нами едет такси, - сказал я. - Можно от него оторваться?
Шофер бросил косой взгляд на деньги:
- А там не полиция?
- Нет.
- Это вы так говорите...
- Полиция на такси не ездит, - напомнил я ему. - Машина шерифа стоит
возле здания аэровокзала.
Шофер кивнул, свернул в какую-то улочку и нажал на газ:
- Считайте, что мы уже оторвались от них, мистер!
Я посмотрел назад. Знакомое такси с трудом пробиралось сквозь поток машин
примерно в квартале позади нас. Я подумал, что надежда оторваться не так уж
велика... Особенно если за рулем второй машины сидит такой же профессионал,
как и в моей. Пока явного преимущества не было ни у кого. Хотя нет, пожалуй,
у нас шансов больше. Мы знали, что будем делать в следующую минуту, а им
приходилось выжидать, чтобы разобраться в наших действиях. Погоня длилась
меньше десяти минут. На очередном перекрестке мы проскочили на желтый сигнал
светофора, преследователи пытались проскочить на красный и в результате
задели бампером панелевоз посреди перекрестка.
- Прекрасно! - обрадовался я. - Теперь гони на автовокзал, на стоянку
автобусов компании "Грейхаунд".
Я заплатил водителю такси по счетчику - сверх уже полученных им двадцати
долларов. Как только он уехал, я прошел сквозь здание автовокзала к стоянке
такси, расположенной рядом с каким-то отелем. Затем добрался до агентства
"Гертц" и взял напрокат роскошный "шевроле". Полчаса спустя я уже катил по
федеральной дороге ЮС-41. Мне положительно везло: я оторвался от бандитов!
Однако трудно было сказать, как долго мне будет сопутствовать удача.
У меня снова разболелась голова, неудержимо захотелось спать. Я
сообразил, что сейчас уже воскресенье, вторая половина дня, а я не спал с
пятницы. Добравшись до Пунта-Горда, я прямиком направился в мотель и проспал
там шесть часов кряду. В начале третьего ночи я прибыл в Майами. В аэропорт
за багажом решил не ехать - это было слишком опасно.
Даже посыльному нельзя было поручить такое дело. Там наверняка уже стоит
на стреме Боннер или кто-нибудь из его сообщников. Я поставил машину в
гараж, взял такси и отправился в отель на Бискайском бульваре. Портье я
объяснил, что мой багаж отстал, когда я в Чикаго пересаживался с одного
самолета на другой. Зарегистрировался я под именем Говарда Саммерса из
Портленда, штаг Орегон. Таким образом, если бандиты будут обзванивать отели,
до меня им не добраться. Я попросил дать мне номер с видом на залив. Затем
купил газету "Геральд" и пошел вслед за портье к лифту. Номер мой находился
на двенадцатом этаже. Как только портье оставил меня одного, я подошел к
окну, раздвинул полоски жалюзи и выглянул на улицу. С левой стороны видна
была городская стоянка для парусников. Среди леса мачт прогулочных и
рыболовных судов выше всех поднимались мачты моего "Ориона". Я почувствовал
горечь оттого, что нахожусь так близко от своего парусника и не могу
подняться на его борт.
Я взялся за телефон. Билл Редмонд наверняка уже вернулся с работы домой.
И действительно, он сразу поднял трубку.
- Это Стюарт... - начал я. Он меня перебил:
- Господи, где ты?
Я назвал ему свой отель.
- Комната тысяча двести восьмая.
- Ты в Майами? - удивился Билл. - Газет, что ли, не читаешь?
- Я только что купил "Геральд", но еще даже не заглянул в нее.
- Читай же! Я еду к тебе.
И он повесил трубку.
Газета лежала на постели, куда я ее бросил, войдя в номер. Я развернул
ее, не торопясь вытащил губами сигарету из пачки и начал чиркать зажигалкой.
И тут в глаза мне бросился заголовок:
В СВЯЗИ С ТРАГЕДИЕЙ НА МОРЕ РАЗЫСКИВАЕТСЯ КАПИТАН МЕСТНОЙ ЯХТЫ...
Значит, письмо Бэкстера попало в полицию.
Ниже шло сообщение из Саутпорта:
"Сегодня произошло дальнейшее развитие труднообъяснимых событий,
связанных с таинственным путешествием злополучной яхты "Топаз". Трагедия эта
едва не пополнилась именем еще одной жертвы. В местной больнице в тяжелом
состоянии находится некая мисс Паула Стаффорд - привлекательная брюнетка,
приехавшая из Нью-Йорка. По данным полиции, она состояла в интимных
отношениях с Уэнделлом Бэкстером, весьма загадочной фигурой. Бэкстер умер, а
возможно, просто исчез во время морского перехода из Панамы в Саутпорт на
яхте "Топаз". Это происшествие - одна из самых головоломных загадок
последних лет..."
Я буквально проглотил заметку, опустив лишь то, что было мне хорошо
известно. Продолжение репортажа было на последней полосе. Я торопливо прочел
и его, отбросив в сторону все прочие страницы. Затем еще раз внимательно
прочел весь материал с начала до конца.
Газетчики ничего не упустили. Сотрудник службы безопасности в отеле
"Уорик" поднялся в номер к Пауле в половине четвертого утра, сразу после
моего ухода. Его вызвали привлеченные шумом постояльцы из соседних номеров.
Детектив обнаружил в номере женщину в состоянии полной прострации. Она
бессвязно выкрикивала, что кого-то убили. Поскольку в номере никого не
убили, посторонних там не было и следов никакого насилия не обнаружилось,
детектив как мог успокоил даму и оставил ее лишь после того, как она приняла
одну из своих снотворных таблеток. Однако, когда до нее попытались
дозвониться в десять часов утра, в номере трубку не брали. Служащие отеля
открыли комнату запасным ключом и нашли мисс Стаффорд в бессознательном
состоянии. Вызвали врача. Тот обнаружил на столике возле кровати несколько
таблеток снотворного. Он без промедления отправил пострадавшую в больницу.
Было не совсем ясно, случайно ли мисс Стаффорд приняла большую дозу
таблеток, или это была попытка самоубийства. Никаких записок в номере не
нашли. Однако прибывшая для проведения расследования полиция быстро напала
на письмо Бэкстера. Тогда-то все и завертелось.
Выяснилось, что у мисс Стаффорд побывал я. Портье и ночной дежурный
описали полицейским мою внешность. Полиция принялась меня разыскивать.
Выяснилось, что с "Топаза" я исчез. Письмо Бэкстера полностью перепечатали в
газетах. Они же постарались восстановить всю картину, включая историю
убийства Кифера с его четырьмя тысячами долларов, которые взялись неизвестно
откуда.
Оставалось выяснить, где остальные девятнадцать тысяч долларов и куда
пропал я. К тому же никто понятия не имел, что на самом деле произошло с
Бэкстером.
"...в свете вновь открывшихся обстоятельств фигура Уэнделла Бэкстера
становится еще более загадочной. Полиция отказывается строить какие-либо
предположения о его судьбе. Неизвестно, жив он или нет. Лейтенант Бонд
сказал буквально следующее: "На этот вопрос может ответить лишь один
человек, и мы его разыскиваем".
Агенты местного отделения Федерального бюро расследований отказались
как-либо комментировать происшедшее. Они лишь подтвердили, что капитан
Роджерс разыскивается в настоящее время для проведения дальнейшего
дознания".
Я отложил газету и снова попытался закурить. На этот раз сигарета
задымилась.
"В самом письме, - думал я, - нет ничего такого, что могло бы меня сильно
скомпрометировать. Но мое исчезновение все испортило".
Яснее ясного, как это воспринимается со стороны. Едва прочитав письмо, я
сразу же подхватился и умчался неизвестно куда, словно вспугнутая газель.
Конечно, они уже прошли по моему следу до отеля "Болтон" и далее, до
аэропорта. В Тампе я взял напрокат машину на собственное имя, приехал сюда и
оставил ее в мотеле. Как только в агентстве "Гертц" прочтут обо мне в
газетах, они тут же позвонят в полицию. Водитель такси вспомнит, что
подвозил меня в этот отель... Я поймал себя на том, что рассуждаю как беглый
преступник. Похоже, я им и являюсь... Разве нет?
Раздался легкий стук в дверь. Я спросил:
- Кто там?
- Билл.
Я впустил приятеля и закрыл дверь на ключ. Билл со вздохом покачал
головой.
- Знаешь, дружище, когда попадаешь в переделку, только успевай
поворачиваться, - сказал он.
Мы с Биллом были одного возраста и примерно одного роста. Дружили с
третьего курса университета. Он - тощий, непоседливый, умница и циник. Во
всем мире едва ли сыщется еще один такой же безнадежный ипохондрик. Женщины
считали его интересным мужчиной, да так оно, вероятно, и было. Лицо у него
было грустное. Взгляд голубых глаз - полон иронии. Волосы темные, тронутые
ранней сединой. Он выкуривал три пачки сигарет в день и одновременно искал
способ бросить эту вредную привычку. Спиртного в рот не брал и тем не менее
являлся членом добровольной организации "Анонимные алкоголики".
- Ну ладно, - снова заговорил Билл. - Давай выкладывай...
Я рассказал ему всю свою историю. Он тихонько присвистнул и тут же
предложил:
- Вот что, первым делом тебе нужно поскорее убираться отсюда. Здесь они
тебя найдут.
- Какой смысл? - возразил я. - Если меня разыскивает ФБР, лучше мне
самому к ним прийти. Они, по крайней мере, не станут в меня стрелять. А
другие - наверняка станут.
- Что бы ты ни решил, у тебя еще есть время до утра. К тому же нам надо
потолковать о Бэкстере...
- Ты что-нибудь разузнал? - спросил я.
- Не совсем в этом уверен, - ответил Билл. - Потому нам и нужно все
обсудить. То, что мне удалось узнать, настолько противоречиво, что, заикнись
я об этом в полиции, мне тут же предъявят обвинение. А сейчас пошли...
- Куда? - удивился я.
- Ко мне, герой. Лоррейн уже готовит омлет и варит кофе.
- Отлично. Ты хочешь сказать, что укрытие беглого преступника - всего
лишь невинная шалость?.. Словом, добро пожаловать в гостеприимную Атланту!
- Довольно паясничать! Откуда мне знать, что ты беглый преступник? Я
читаю только "Уолл-стрит джорнал".
Я вынужден был с ним согласиться, но настоял на том, чтобы мы вышли из
отеля порознь. Билл сказал, где стоит его машина, и ушел. Я выждал минут
пять и отправился вслед за ним. На улице было пустынно. Как только я сел в
машину, Билл тронул ее и тут же свернул на Бискайский бульвар, держа
направление на юг. Они с женой жили неподалеку от центра города в небольшом
двухэтажном доме на Брикел-авеню. По привычке я оглянулся. "Хвоста" за нами,
похоже, не было.
- По последним сведениям, эта Стаффорд еще жива, - сказал Билл. - Но
допросить ее пока не смогли.
- Я подозреваю, что Паула мало что знает о Бэкстере, - заметил я. - Она
призналась, что понятия не имеет, кто его преследовал и что им было от него
нужно. Не исключено, что она говорила правду. Иногда я вообще сомневаюсь,
существовал ли Бэкстер на самом деле... Может, это галлюцинация, которая
возникает у людей незадолго до того, как они сходят с ума.
- Ты ничего не знаешь, - возразил мне Билл. - Когда я расскажу тебе, с
чем столкнулся, ты сочтешь, что мы уже оба сошли с ума.
- Ладно, чем больше таинственности, тем лучше для меня, - съязвил я.
- Наберись терпения, сейчас приедем. Билл свернул в проезд между
развесистыми пальмами и поставил машину около невысокого жилого дома. В нем
было всего четыре квартиры, каждая - с отдельным входом. Билл с женой
занимали квартиру на первом этаже слева. Обойдя дом по дорожке, обсаженной
розами гибискус, мы подошли к двери.
В гостиной было тихо, не слишком светло, но прохладно: работал
кондиционер. Благодаря освещенной кухне по соседству мы благополучно
миновали гостиную, ни обо что не споткнувшись. А тут было что задеть:
современный музыкальный центр, альбомы с пластинками, полки с книгами,
светильники и керамика. Керамика была делом рук Лоррейн, она колдовала
сейчас на кухне.
Жена Билла - длинноногая шатенка с красивым бархатным загаром и огромными
смеющимися серыми глазами. Копна ее темно-каштановых волос вечно пребывала в
художественном беспорядке. На ней были шорты-бермуды, легкие сандалии и
белая рубашка, полы которой схвачены узлом на талии.
Лоррейн, пританцовывая возле плиты, взбивала яйца. Она лишь на секунду
оторвалась от этого занятия, чтобы меня поцеловать, и кивнула нам на высокий
стол наподобие стойки бара с пластиковым покрытием "формайка" желтого цвета.
Рядом стояли стулья на длинных ножках, а на окнах висели занавески,
подобранные в тон пластику на столе.
- Присаживайся, убийца! - с улыбкой сказала Лоррейн. - В какую это
историю ты вляпался?
- Ох уж эти женщины! - проворчал Билл. - Вечно суют нос не в свое дело...
Он поставил передо мной бокал и бутылку бурбона. Сам он не пил, как я уже
упоминал.
Я налил себе изрядную порцию виски и выпил залпом, затем пригубил
обжигающий черный кофе. И наконец-то почувствовал, как у меня на душе
отлегло. Улыбающаяся Лоррейн поставила на стол блюдо с омлетом и уселась
напротив меня, подперев голову руками.
- Понимаешь, Роджерс, нужно смотреть правде в глаза, - сказала она. -
Земная цивилизация - я имею в виду жизнь на суше - явно не для тебя. Всякий
раз, когда ты вылезаешь из воды, тебе надо прикреплять к своей одежде
предупредительную надпись, какие бывают у трудяг на подземных работах...
Что-нибудь вроде "Этот человек плохо приспособлен к жизни вне привычной
морской стихии и, попав на сушу, может задохнуться. Как можно быстрее
окуните его в соленую воду..."
- Беру на вооружение, - согласился я. - Но не забывай, что жизнь все же
зародилась в океане. А надписи могут кое-кого и отпугнуть...
- Ты уже все ему рассказал? - спросила Лоррейн у мужа.
- Сейчас продолжим.
Билл переложил в мою тарелку свой омлет - есть ему не хотелось - и
закурил.
- Могу дать словесный портрет твоего пассажира, - начал он. - Это мужчина
лет сорока восьми - пятидесяти, рост шесть футов, вес сто семьдесят фунтов,
волосы каштановые с проседью, глаза карие, носит усы... Спокойный, умеющий
вести себя в обществе, молчаливый, любит парусный спорт.
- Все сходится, - подтвердил я. - За исключением усов...
- Вероятно, кто-то посоветовал ему сбрить их. Он появился в этих местах
года два с половиной назад, а точнее, в феврале 1956-го. У людей сложилось
впечатление, что он всегда при деньгах. На одном из здешних островов он
арендовал дом - просторный, с претензией на роскошь - и док для личного
пользования. Одновременно купил спортивное судно для рыбалки - одномачтовый
шлюп длиной в тридцать футов и небольшую прогулочную парусную лодку. Был ли
он холостяк, вдовец или состоял в разводе, сказать трудно. Для обслуживания
дома и сада он нанял семейную пару с Кубы. Шкипером на рыболовном судне был
у него человек по имени Чарли Граймз. Наш герой явно нигде не работал и
почти все свое время проводил на рыбалке и в морских прогулках под парусом.
В городе у него было несколько приятельниц, каждая из которых, вероятно,
согласилась бы выйти за него замуж, если бы он сделал ей предложение.
Похоже, он им о себе ничего не рассказывал, как и всем прочим. Звали его
Брайан Харди, а парусник носил название "Принцесса Пэт". Ну как, что-нибудь
проясняется?
- Все сходится! - взволнованно отозвался я. - До мельчайших деталей.
Сомнений нет, это Бэкстер...
- В этом и вся загвоздка, - продолжал Билл. - Брайан Харди исчез более
двух месяцев назад. И что особенно должно поразить твое воображение, он без
вести пропал в море...
Что-то здесь было не так.
- Нет! - сказал я решительно. - Этого быть не может...
Лоррейн погладила меня по руке, стараясь успокоить.
- Бедняга Роджерс! Почему ты не женишься? Тогда никакие опасности тебе
были бы не страшны... Или же, наоборот, опасность постоянно была бы рядом, и
ты привык бы к ней...
- Поймите, - взмолился я, - у меня на этот счет нет никаких
предрассудков! Некоторые из моих лучших друзей женаты. Просто я не хочу
осложнять жизнь и себе, и другим.
- Несчастье с Харди случилось в апреле. Ты тогда, вероятно, был на
дальних островах, - продолжал рассказывать Билл. - Но ты, верно, и сам об
этом слыхал.
- Да, - подтвердил я. - Его шлюп взорвался и сгорел, да? И случилось это
где-то в открытом море?
- Точно. Харди был один. Утром они с Граймзом крупно повздорили, Харди
его прогнал и решил в одиночку перегнать "Принцессу Пэт" в Бимини. Он сказал
кому-то, что намеревался там нанять шкипера, с которым потом две-три недели
поохотиться на марлинов. Погода Стояла отличная - ни ветерка. Морское
течение несло свои воды спокойно, словно дело происходило посреди залива.
Харди отправился в плавание около полудня, и по всем расчетам должен был
прибыть на место часа через три-четыре. Потом люди с двух лодок видели, как
его шлюп лег в дрейф, но Харди ни к кому за помощью не обратился, и они не
подошли к нему. Но вскоре после того, как стемнело, он вызвал по радио
береговую охрану...
- Да, - подтвердил я, - так оно и было. Его лодка взорвалась как раз
тогда, когда он вел с ними переговоры.
Билл кивнул.
- Нетрудно вообразить, что произошло. Береговой охране он успел сообщить,
что весь день провозился с двигателем. Видимо, в бензиновом баке скопились
грязь и ржавчина. Харди пытался продуть бензиновые шланги, прочищал фильтры,
регулировал распределительный механизм. В результате просочился бензин.
Конечно, Харди был достаточно осторожен и не курил возле двигателя. Но не
исключено, что бензин воспламенился от электрической искры во время
радиосеанса. Искру могла дать щетка выпрямителя или же контакт реле. Но это
уже предположения береговой охраны. Так или иначе, он умер мгновенно, не
докончив начатой фразы... Минут пятнадцать спустя поступило сообщение с
танкера, шедшего из Форт-Лодердейла на север. Они видели горящий парусник в
восточном направлении. Танкер изменил курс и подошел к горящей лодке раньше
береговой охраны. Но сделать уже ничего было нельзя. К этому времени пламя
охватило все судно. В считанные минуты лодка сгорела до ватерлинии и
затонула. Катер береговой охраны кружил на этом месте несколько часов в
надежде, что Харди выпрыгнул за борт. Но если бы даже такое случилось, к
этому времени он все равно утонул бы. Таким образом, береговая охрана ничего
не нашла. Не было никаких сомнений, что это было за судно. Его
местонахождение совпадало с координатами, которые успел сообщить Харди.
Когда вышел из строя двигатель, лодка дрейфовала в северном направлении,
увлекаемая морским течением.
- Тело так и не нашли? - поинтересовался я.
- Нет.
- А страховку выплатили?
- Насколько известно, Харди не оформлял никаких страховок.
Мы молча посмотрели друг другу в глаза. И понимающе кивнули друг другу.
- Когда за тобой придут, - вставила Лоррейн, - скажи им, чтобы дождались
и меня. Я думаю обо всем этом так же, как вы.
- Иначе быть не может! - выпалил я. - Именно эта загадка и не выходит у
меня из головы. Почему трое бандитов, которые захватили меня, были так
уверены, что я высадил его на берег. А ведь они ничего не знали о его
письме... Видимо, дело в том, что Харди однажды уже обвел их вокруг пальца
подобным образом.
- Погоди, не делай скоропалительных выводов, - возразил Билл. - Не
забывай, что все это случилось по меньшей мере в двадцати милях от берега. В
тот день при выходе в море ему понадобилось заправиться горючим. Он сделал
остановку на морской заправочной станции у моста Говернмент. Бандиты были
уверены, что на борту у Харди не было спасательной лодки.
Спортсмены-рыболовы редко ими пользуются, можно сказать, никогда. И будь у
него такая лодка, на это сразу бы обратили внимание.
- Но это не факт, - возразил я. - Все говорит о том, что мы правы. Харди
нужно было всех убедить в том, что спасательной лодки у него с собой не
было. Значит, он спасся с "Принцессы Пэт" каким-то другим способом... Готов
биться об заклад, что ему в этом помогла дама по имени Паула Стаффорд. Море
было спокойно. Она могла прибыть из Форт-Лодердейла на любом рейсовом судне.
Или даже на каком-нибудь большом и быстроходном судне, выполняющем в море
специальные работы. Конечно, такому непривычному к морю человеку, как Паула,
отыскать его в темноте было бы трудно. Однако Харди мог снабдить ее
портативным радиотелефоном и в нужный момент указать ей место встречи. На
самом деле проводить такую операцию в темное время суток не было никакой
необходимости. Паула могла прибыть на место до захода солнца и ждать его
сигнала неподалеку. Или же, если бы там не оказалось других лодок,
присоединиться к нему до наступления темноты.
- Однако ни танкер, ни катер береговой охраны, прибыв на место
катастрофы, не заметили там никаких других плавающих средств.
- Разумеется, не заметили, - сказал я. - Все решили, что взрыв произошел
в момент, когда Харди с ними разговаривал, поскольку радио внезапно
замолчало. Между тем оно замолчало потому, что Харди просто-напросто его
выключил... После этого он облил кабину и рубку управления бензином и поджег
фитиль. Фитиль горел несколько минут, Харди спокойно перебрался в другую
лодку и отчалил. Танкеру же, с которого заметили пожар, понадобилось по
меньшей мере минут десять, чтобы подойти к горящему судну. Так что, если в
распоряжении Харди была быстроходная лодка, он за это время отошел, не
зажигая огней, "на пять - семь миль от места происшествия. И к тому времени,
когда туда прибыла береговая охрана, он уже сидел себе в каком-нибудь
коктейль-баре в Форт-Лодердейле. Устроить все это было несложно. Поэтому я и
спросил насчет страховки. Страховые компании, как правило, опасаются
мошенничества. В тех случаях, когда имущество застраховано на значительную
сумму, они тянут с выплатой денег до истечения семилетнего срока со дня
наступления страхового случая. Если, конечно, не оговорены иные условия.
- У Харди не было дорогостоящего имущества, - сказал Билл, - и здесь не
должно было возникнуть никаких проблем. Не было у него и наследников,
которые могли предъявить свои права. Практически он владел лишь несколькими
парусными лодками. И на банковском счете у него было примерно одиннадцать
тысяч долларов.
- Что еще тебе удалось выяснить? - спросил я.
- Я порылся в его досье, которое имеется у нас в редакции. В нем мало что
нового после первых публикаций о его гибели. Тогда я принялся обзванивать
знавших его людей. Полиция до сих пор пытается разыскать кого-либо из его
родственников. Дом, который он арендовал, стоит запертый... Харди платил за
его аренду раз в год; кончается аренда только в феврале. В его финансовых
делах никто разобраться не может. Он жил на широкую ногу, но никто не знает,
откуда у него что бралось. Не удалось обнаружить каких-либо ценных бумаг:
инвестиционных документов, акций, облигаций, закладных на недвижимость и так
далее. Нашли только банковский счет.
- Но ведь в банке должны знать, какие были поступления.
- Да, чеки поступали на крупные суммы. Иногда сразу тысяч на десять и
больше. Из различных провинциальных банков. Но он мог и сам их присылать.
- Похоже, он постоянно от кого-то скрывался и держал при себе крупные
суммы наличными. Когда ему нужно было быстро исчезнуть, деньги всегда были
при нем.
- В полиции думают примерно так же. В конце концов, не он один такой. У
нас, как и в других странах, есть немало людей, скрывающихся от правосудия и
долговых обязательств. Бывают случаи, когда даже государственные чиновники
из стран Латинской Америки бегут за границу с чемоданами награбленных
ценностей. У нас за это приговаривают к расстрелу.
- Мне бы хотелось побывать в доме Харди, - сказал я, закуривая сигарету.
- Ты знаешь, где он находится?
Билл кивнул:
- Адрес мне известен, но попасть в него невозможно. Это сложная задача и
для профессионала. Такой дом стоит около семидесяти тысяч долларов. В
дорогие дома и ворам бывает трудно попасть.
- Но мне нужно там побывать! Пойми... Я скоро с ума сойду из-за этого
Бэкстера. Меня могут из-за него убить или посадить в тюрьму... Нужно наконец
разобраться, что это за птица'. Если мне удастся понять, что он собой
представляет, я, по крайней мере, буду знать, как защищаться.
- Там ты ничего не найдешь, - возразил Билл, качая головой. - Полиция
обшарила там каждый дюйм и абсолютно ничего не нашла. Ни писем, ни газетных
вырезок, ни клочка бумаги, ни каких-либо вещей, которые пролили бы свет на
его жизнь до приезда в Майами. Нашли вещи, приобретенные здесь, с ярлыками
местных фирм и метками городских прачечных. Он голым сюда явился, будто
родился здесь и нигде прежде не жил.
- Да, - согласился я, - складывается такое впечатление. И на "Топазе" он
появился примерно так же. Похоже, он всюду возникает неожиданно...
- Я еще не все рассказал об этом доме, - вспомнил Билл. - Мне удалось
побывать там сегодня. И представь себе, я обнаружил нечто любопытное...
- Что же? - оживился я.
- Правда, не знаю, что это может дать. Особых надежд нет. Один шанс из
тысячи, не больше. Я нашел там книгу с автографом и письмо.
- Но как ты проник в дом? - удивился я. - И что это за книга? И от кого
письмо? Билл неторопливо закурил.
- В дом меня впустила полиция. Попался знакомый лейтенант. Я сказал ему,
что хочу написать статейку о Харди для воскресного приложения к нашей
"Геральд". И если полиция мне поможет, в выигрыше будут и они, и я. Ведь
когда разыскивают друзей или родственников умершего, любая газетная
публикация полезна. Это всякому понятно...
Билл сделал энергичный жест рукой и продолжал:
- Словом, полиция согласилась. Ключ от дома у них был, мне дали
сопровождающего. Мы провели в доме около часа, обследовали содержимое шкафов
и всех ящиков в столах... Перелистывали книги, надеясь найти что-либо между
страницами... Разумеется, все это и до нас просматривалось. Мы конечно же
ничего не нашли. Однако, уходя, я заметил на небольшом столике в прихожей
свежую почту. Столик находился под щелью в двери, в которую почтальон
опускает корреспонденцию. Входя в дом, мы его не увидели, поскольку столик
загородила распахнутая дверь.
По всей вероятности, эту корреспонденцию доставили уже после того, как
здесь побывала полиция после взрыва "Принцессы Пэт", и до того, как почту
известили, что адресат умер. Во всяком случае, на конвертах стояли
апрельские штемпеля. Полицейский при мне вскрыл их, но ничего особенного не
обнаружил. Два или три счета, какие-то рекламки и письмо. В конверте
побольше - книга. На обоих конвертах стояли штемпеля Санта-Барбары, штат
Калифорния. Письмо было от автора книги. Ничего значительного в нем не было:
автор - женщина - сообщала, что возвращает книгу со своим автографом, как и
просил адресат, и благодарит за интерес к ее творчеству. Полицейский,
разумеется, изъял оба отправления, но позволил мне ознакомиться сГлава 9
- Кладите себе еще омлета, - обратилась к нам Лоррейн.
- Самому мне не дотянуться, помоги, - попросил я хозяйку. - В каком духе
написано письмо? Есть какой-нибудь намек на то, что Патриция его знала?
- Нет. Письмо выдержано в вежливых тонах, безо всякой фамильярности.
Очевидно, Харди хвалил ее книгу и попросил у нее автограф. Она подписала
книгу и вернула ему. Спасибо - и все, конец. Существует, правда, вероятность
того, что она знала Харди под каким-то другим именем.
- Ты помнишь ее адрес?
На лице Билла появилась гримаса.
- Репортерам вечно задают заковыристые вопросы... Держи!
Он извлек из бумажника полоску бумаги и вручил ее мне. Я с трудом
разобрал его каракули: "Патриция Рейган, площадь Бельведер, 16,
Санта-Барбара, штат Калифорния".
Я взглянул на часы и понял, что, учитывая разницу во времени, в
Калифорнии сейчас, должно быть, около часа ночи.
- Ладно, - сказал Билл, - звони. Я перешел в гостиную и связался с
телефонной станцией. Ответила женщина-оператор. Я назвал ей имя и адрес
абонента. Пока она выясняла номер телефона в Санта-Барбаре, я пытался
представить себе, как бы я повел себя, если бы меня разбудили посреди ночи и
сказали, что звонят откуда-то за три тысячи миль от Калифорнии, чтобы
узнать, слышал ли я когда-нибудь о некоем Джо Одуванчике Третьем. Впрочем,
самое худшее - она просто повесит трубку!
Телефон у Патриции прозвонил трижды. Сонный женский голос произнес:
- Алло?
- Мисс Патриция Рейган? - спросила телефонистка. - Вас вызывает Майами.
- Это ты, Пэт? - спросила девушка. - Ради Бога, что случилось?
- Нет, - сказала телефонистка. - Звонят мисс Патриции...
Я включился в разговор:
- Ничего страшного. Я поговорю с тем, кто у аппарата.
- Пожалуйста, говорите, - согласилась телефонистка.
- Алло, - начал я. - Мне нужна мисс Рейган.
- Очень жаль, но ее нет, - ответила девушка. - Мы вместе с ней снимаем
комнату. Когда телефонистка назвала Майами, я подумала, что звонит Пэт.
- Так она в Майами?
- Она во Флориде, недалеко от Майами.
- Вы знаете ее адрес?
- Да. Вчера я получила от нее письмо. Подождите минутку... Я стал ждать.
- Алло? - раздалось в трубке. - Вот адрес. Ближайший город называется
Маратон. Вы знаете, где это?
- Да, - подтвердил я. - Это на островах Кис.
- Она находится на Спэниш-Ки. А адрес ее такой: У.Р. Холланд, РФД-1. Для
Патриции.
- У нее есть телефон?
- Думаю, что да. Но номера я не знаю.
- Она что же, гостит там? Мне не хотелось из-за одного дурацкого вопроса
поднимать на ноги целый дом.
- Патриция живет одна, хозяева дома в настоящее время находятся в Европе.
Она работает над статьями для разных журналов. Не знаю, хорошо ли вы с ней
знакомы, но я не стала бы ей мешать, когда она занята серьезной работой.
- Ни в коем случае, - принял я к сведению этот совет. - Я предпочитаю
мешать людям спать. Огромное вам спасибо...
И я положил трубку на рычаг.
Билл и Лоррейн вслед за мной перешли в гостиную. Я коротко пересказал им
свой разговор, затем связался с телефонной станцией в Маратоне. После
некоторого ожидания меня наконец соединили с номером на Спэниш-Ки. Раз за
разом раздавались гудки. Пять.., шесть.., семь раз. Вероятно, или дом очень
большой, или Патриция очень крепко спит.
- Алло, - раздался приятный женский голос, в котором, однако,
чувствовалось раздражение.
Оно и неудивительно!
- Мисс Рейган? - спросил я.
- Да. В чем дело?
- Извините за то, что звоню вам в столь неурочное время. У меня дело
первостепенной важности. Речь идет о человеке по имени Брайан Харди. Вы
знаете такого?
- Нет. Я никогда о нем не слышала.
- Будьте добры, вспомните хорошенько. Некоторое время он жил в Майами. И
однажды попросил вас поставить автограф на вашей книге "Музыка ветров".
Книга, кстати, превосходная. У меня она тоже есть.
- Спасибо, - сказала Патриция, и голос ее чуточку потеплел. - Когда вы
упомянули об этом случае, мне кажется, я действительно помню это имя. Честно
говоря, у меня не так часто просят автограф. Этот человек в самом деле
прислал мне "Музыку ветров" с просьбой поставить на ней автограф.
- Все правильно. А вы не можете вспомнить, встречались вы с ним или нет?
- Нет, я с ним не встречалась. И в письме Харди об этом ничего не
говорилось.
- Его письмо было написано от руки или напечатано на машинке?
- Кажется, напечатано. Да, именно так. Я в этом уверена.
- Понятно. Ну а знали вы когда-нибудь человека по имени Уэнделл Бэкстер?
- Нет. А вы не могли бы назвать себя и объяснить, к чему весь этот
разговор? Вы не пьяны, случайно?
- Нет, я не пьян, - ответил я. - Дело в том, что мне угрожает серьезная
опасность. И я пытаюсь найти кого-нибудь из тех людей, которые знали этого
человека. Интуиция подсказывает мне, что он был с вами знаком. Позвольте, я
его вам обрисую.
- Ладно, - устало произнесла Патриция. - С кого начнем? С мистера Харди
или с того, второго?
- Это одно и то же лицо, - сказал я. - Ему, должно быть, около пятидесяти
лет. Худощавый, ростом чуть выше шести футов, глаза карие, волосы каштановые
с проседью... Представительный и хорошо образованный человек. Встречали
когда-нибудь такого?
- Нет.
Мне почудилось, что Патриция сказала это как-то неуверенно. Я решил, что
близок к цели.
- Во всяком случае, не припоминаю, - добавила она. - Хотелось бы знать о
его индивидуальных особенностях.
- Попытайтесь вспомнить! - взмолился я. - Очень спокойный, сдержанный и
обходительный человек. Очков не носит и читает без них. Много курит. В день
- две-три пачки сигарет "Честерфилд". Лицо загорелое. Мастерски, управляет
небольшими парусниками, прирожденный рулевой. Насколько мне известно,
неоднократно участвовал в гонках под парусами на океанских просторах. Этот
портрет вам никого не напоминает?
- Нет, - холодно произнесла Патриция. - Не напоминает.
- Вы уверены?
- Честно говоря, это довольно точный портрет моего отца. Но если это
шутка, то должна вам сказать, что шутка эта дурного свойства.
- Простите, я не понимаю вас.
- Мой отец умер.
И Патриция резким движением дала отбой.
Я опустил трубку на рычаг и неторопливо достал сигарету. Затем задумчиво
посмотрел на Билла. У меня было такое ощущение, будто у меня отшибло
мозги... Разумеется, этот человек умер. Уэнделл Бэкстер во всех своих
ипостасях заканчивал всегда одним и тем же - уходил из жизни. Всякий раз,
когда мне удавалось его настигнуть, он оказывался мертв.
Я снова схватился за телефонную трубку и повторил вызов. Телефон у
Патриции звонил минуты три, но трубку не брали. Я оставил дальнейшие попытки
дозвониться.
- Вот билет на автобус, - сказал Билл. - Но я все же считаю, что тебе
нужно взять такси. Или позволь, я сам тебя отвезу.
- Если они вышли на мой след, тебе тоже не избежать неприятностей. В
автобусе я буду в безопасности. Автовокзал в Майами отсюда далеко.
...Было раннее утро. Мы сидели в машине Билла рядом с автостанцией в
Хоумстеде, примерно в тридцати милях к югу от Майами. У Билла я побрился и
переоделся в его брюки и рубашку. Приятель снабдил меня темными очками.
- Не очень надейся, - говорил Билл, явно волнуясь. - Слишком шатко. Но
Патриция конечно же должна знать, жив ее отец или нет.
- Понимаю, - сказал я. - В любом случае с ней нужно встретиться.
- А если она не скажет тебе ничего определенного? Тогда сразу звони мне,
и я за тобой приеду.
- Нет, - возразил я. - Тогда я позвоню в ФБР. Бегая кругами, словно заяц,
я подвергаю себя еще большей опасности. Если эти гонки затянутся, Боннер и
компания, в конце концов, меня настигнут.
К остановке подъехал автобус. Билл подал мне руку со словами:
- Удачи, дружище!
- Спасибо.
Я вышел из машины и сел в автобус. Салон был заполнен на две трети.
Кое-кто из пассажиров читал свежий выпуск газеты "Геральд", где на первой
полосе давалось описание моей внешности. Но на меня никто не обращал
внимания. Слава Богу, редакция не напечатала моей фотографии. Я занял место
сзади, рядом с мирно спавшим матросом, и проводил взглядом отъезжавшего
Билла.
До Ки-Ларго мы ехали больше часа. Отсюда начиналось магистральное шоссе
Оверсиз. Тем временем разгорелось жаркое июньское утро, пронизанное
ослепительными солнечными лучами. С юго-востока дул едва ощутимый ветерок. Я
поглядывал на водную гладь, любуясь переливами всех цветов - от
бутылочно-зеленого до индиго. Мне так хотелось избавиться наконец от этого
гнетущего, словно навязчивый сон, состояния и снова оказаться на борту
"Ориона" где-нибудь на Багамских островах. Сколько уже все это продолжается?
Сегодня понедельник? Неужели только сорок восемь часов? А мне кажется - чуть
не месяц! И положение мое с каждым часом усложнялось. Началось с того, что
на борту у меня оказался один мертвый. Теперь мертвых было трое.
И что я, собственно, докажу, если даже удастся выяснить, кто он был
такой? Ровным счетом ничего! У меня по-прежнему не было никакой ясности, что
приключилось с ним самим и его деньгами. Я лез из кожи вон, силясь что-то
доказать, но, как бы я ни старался, я все равно навеки останусь единственным
свидетелем того, что произошло на "Топазе".
Мы проехали Исламораду и Маратон. В одиннадцать с минутами мы въехали на
остров Спэниш-Ки и подкатили к стоянке возле заправочной станции и
универмага. Выйдя из автобуса, я окунулся в удушающую жару. Контраст с
прохладным кондиционированным воздухом в автобусе был поразительный. Автобус
между тем покатил дальше. Невдалеке среди сосен виднелась развилка дороги. Я
понятия не имел, куда идти. К счастью, мне попался на глаза худощавый
дорожный рабочий, который протирал лобовое стекло автомашины, припаркованной
возле автостанции.
- Где живут Холланды? - переспросил он. - От развилки сверните налево.
Туда примерно мили полторы.
- Спасибо, - поблагодарил я его. Я прошагал полмили, никаких домов не
было. Проселочная дорога петляла среди низкорослых сосенок и пальм. Под
ногами пылила известковая глина. Все здесь скорее походило на природу
Флориды, а не островов Кис. Время от времени справа от меня поблескивала
поверхность воды. Потом дорога повернула и пошла вдоль домов, тянувшихся
вдоль самого берега. Отсюда был виден пролив, который отделял Спэниш-Ки от
другого островка, расположенного западнее. Окна домов закрывали ставни от
частых ураганов, и складывалось впечатление, что дома пустуют, а их хозяева
уехали куда-то на жаркий сезон. Я остановился, чтобы закурить и вытереть пот
с лица. Вокруг царила полная тишина. Шум транспорта на шоссе Оверсиз сюда
уже не доходил. Патриция отыскала подходящее место, чтобы поработать без
помех.
Сосны стали реже. Дорога повернула на восток и пошла параллельно берегу,
вдоль южной оконечности острова. Вскоре я увидел почтовый ящик, на котором
была написана фамилия "Холланд". Дом Холландов стоял на берегу, примерно в
ста ярдах от дороги. Перед домом был небольшой зеленый газон, который
огибала подъездная дорога. Для пляжного домика он был великоват и солиден -
оштукатуренные бетонные блоки до боли в глазах отсвечивали на солнце. Крыша
дома была сложена из красной черепицы. Вход и окна затенялись ажурными
козырьками из алюминия. Справа от дома, под навесом, стояла легковая машина
с калифорнийскими номерами. Значит, Патриция была дома.
Я прошел по короткой бетонированной дорожке и позвонил у входа. Ответа не
последовало. Я снова нажал кнопку звонка и прислушался. Но услышал лишь, как
за домом плещутся волны да где-то вдали тарахтит подвесной лодочный мотор.
Примерно в двухстах ярдах дальше по берегу стоял другой дом, похожий на дом
Холландов, но возле него не было автомашины и, казалось, он совсем пустовал.
Я ждал напрасно - из-за двери не доносилось никаких звуков. На окнах по
обе стороны от входа шторы были задернуты. Гул лодочного мотора между тем
приближался. Я дошел до угла дома и увидел стремительно идущую к берегу
лодку длиной футов двенадцать - четырнадцать. Управляла ею стройная девушка
в желтом купальнике.
К стене дома, обращенной к морю, была пристроена длинная веранда, вдоль
которой шел узкий газон и росли кокосовые пальмы, склонившие стволы к воде.
На пляже сверкал белизной коралловый песок. На веранде и под пальмами стояли
разноцветные столы и стулья из пластика. Тут же торчал полосатый зонт. На
песке валялись как попало лежаки. Вода у берега была мелкой. От большой
волны берег защищали рифы. Сейчас, казалось, даже ветер стих. Вдали шел на
запад танкер.
Возле дома был деревянный причал длиной примерно футов пятьдесят. Девушка
в лодке двигалась вдоль причала по направлению ко мне. Я рванулся, чтобы
принять веревочный конец, но она меня опередила и шагнула на причал, держа в
руке прозрачный пластиковый пакет с маской и трубкой для подводного
плавания, а также бокс с фотокамерой.
Девушка была довольно высокая, стройная, тело загорелое, волосы
рыжеватые, с красноватым оттенком. Повернувшись ко мне спиной, она закрепила
фалинь. Затем выпрямилась и взглянула на меня. Я увидел карие глаза, тонкие
черты лица, красивый рот и волевой подбородок. Я бы не стал утверждать, что
у нее было явное сходство с Бэкстером, но она вполне могла быть его дочерью.
- Доброе утро, - поздоровался я. - Вы мисс Рейган?
- Да, - холодно подтвердила она. - А что такое?
- Меня зовут Стюарт Роджерс. Мне нужно хотя бы коротко с вами поговорить.
- Это вы мне звонили сегодня...
Это было скорее утверждение, чем вопрос.
- Да, - негромко сказал я. - Я должен кое-что выяснить о вашем отце.
- С какой стати?
- Может быть, нам лучше побеседовать в тени? - предложил я.
- Хорошо.
Она потянулась за фотокамерой. Я взял ее пластиковый пакет и пошел следом
за ней. Ростом Патриция была примерно пять футов восемь дюймов. Концы ее
волос, спадавшие на шею, были мокрые. Очевидно, купальная шапочка была ей
маловата. На веранде была желанная прохлада. Патриция села в шезлонг и
вопросительно взглянула на меня. Я протянул ей пачку с сигаретами. Она
достала одну и поблагодарила. Я щелкнул зажигалкой и дал ей прикурить.
- Буду краток, - сказал я, усаживаясь напротив. - Я вторгаюсь в вашу
личную жизнь не от безделья. Вы сказали, что ваш отец умер. Можно узнать,
когда это случилось?
- В 1956 году, - ответила Патриция. (Харди объявился в Майами в феврале
1956 года. Это оставляло мало надежд.) - В каком месяце? - спросил я.
- В январе.
Я вздохнул. Этот вариант отпадал. Патриция сверкнула на меня глазами и
сказала:
- Мистер Роджерс, может быть, вы все же объясните причину...
- Да, конечно. Причина есть, и очень серьезная. Если вы ответите еще на
один мой вопрос, обещаю вам исчезнуть раз и навсегда... Вы были на его
похоронах?
- Почему это вас интересует? В голосе девушки послышалась нотка
негодования.
- Мне кажется, вы знаете почему, - сказал я. - Ведь похорон не было?
Да?..
- Не было, - подтвердила Патриция. Голос ее сделался каким-то
напряженным. - Но к чему вы клоните? Хотите сказать, что он жив?
- К сожалению, нет... - сказал я. - Он умер. От сердечного приступа...
Пятого числа этого месяца... На борту моего парусника, когда мы шли по
Карибскому морю...
Лицо Патриции, несмотря на загар, заметно побледнело. Я даже испугался,
что она потеряет сознание. Слава Богу, обошлось.
- Нет, этого не может быть, - сказала она, качая головой. - Это был
кто-то другой.
- А что произошло в 1956-м? - спросил я. - И где?
- Это было в штате Аризона. Он отправился на охоту в пустыню и пропал.
- В Аризоне? Что он там делал?
- Он там жил, - сказала Патриция. - В городе Финикс.
"Неужели я ошибся? - подумалось мне. - А ведь почти все совпадало..."
Этот человек наверняка не Бэкстер. Бэкстер был яхтсменом, заправским
моряком. Его трудно представить путешествующим в пустыне... Затем я вспомнил
"Музыку ветров". Патриция вряд ли прониклась бы любовью к романтике парусов,
если бы видела их только на цветных слайдах.
- Он прожил там всю жизнь? - спросил я.
- Нет, Мы жили в штате Массачусетс. Он переехал в Финикс в 1950 году.
В душе моей затеплилась надежда.
- Послушайте, мисс Рейган, - начал я, - когда мы разговаривали по
телефону, вы признались, что портрет интересующего меня человека, который я
вам нарисовал, напоминает вашего отца. Вы признались также, что нет
бесспорных доказательств того, что ваш отец действительно умер. Он просто
исчез, пропал без вести. Так почему вы отказываетесь верить, что он - тот
самый человек, о котором я говорю?
- Это очевидно, - сухо заметила Патриция. - Моего отца звали Клиффорд
Рейган. Не Харди или еще как-то там, как вы сказали.
- Он мог взять другое имя.
- А зачем?
Карие глаза моей собеседницы снова сверкнули. Однако я чувствовал, что
сердится она оттого, что ей приходится защищаться.
- Не знаю, - сказал я.
- Есть и другие причины, - продолжала девушка. - В пустыне нельзя прожить
без воды больше двух дней. Поиски его не прекратились даже после того, как
пропала всякая надежда найти его живым. Они продолжались два с половиной
года. Если бы он остался жив, неужели вы думаете, что он не дал бы мне о
себе знать? Или вы всерьез полагаете, что человек, умерший у вас на борту,
страдал потерей памяти и потому не знал, кто он такой?
- Нет, - ответил я, - он прекрасно сознавал, кто он такой.
- В таком случае мы с вами пришли к полному взаимопониманию, - сказала
Патриция, намереваясь встать. - Этот человек не мог быть моим отцом. Так что
извините...
- Не торопитесь! - произнес я достаточно твердо. - Мне готовятся
предъявить самые серьезные обвинения. И вряд ли вы захотите усложнить мое
положение, позвонив в полицию, чтобы меня засадили в тюрьму. Так что не
торопитесь, давайте закончим разговор. Для меня это единственный способ
найти выход из сложившейся ситуации. Расскажите, каким образом он пропал...
Какое-то мгновение казалось, что Патриция сейчас влепит мне пощечину. Она
была гордая и к тому же решительная девушка. Но она взяла себя в руки.
- Хорошо, - едва слышно произнесла она. - Отец охотился на перепелов.
Дело было в гористой, труднодоступной местности милях в девяноста или ста к
юго-западу от Таксона. На охоту отец отправился один. Это было в субботу
утром. О нем никто не беспокоился до самого понедельника, когда он не пришел
на работу в банк.
- Разве вы или ваша мать не" знали, куда он отправился? - спросил я.
- Мать с отцом развелись еще в 1950-м, - отвечала Патриция. - И тогда же
он уехал в Финикс. А мы продолжали жить в Массачусетсе. Отец женился во
второй раз, но и с новой женой он прожил недолго.
- Очень жаль, - заметил я. - Продолжайте.
- В банке решили, что отец нездоров, и позвонили к нему домой. Там никто
не ответил. Тогда работники банка связались по телефону с его управляющим.
Тот сказал им, что видел отца в субботу в охотничьем костюме и с ружьем.
Однако управляющий знать не знал, где и как долго отец собирался охотиться.
Поставили в известность шерифа. Его люди отыскали магазин спортивных
товаров, где отец в пятницу покупал патроны. Он в общих чертах рассказал
продавцу, в каких краях собирался охотиться. Организовали поисковую группу.
Искать пришлось очень далеко, в сильно пересеченной местности и на огромном
пространстве. Так что только к среде удалось обнаружить машину, оставленную
отцом. Она стояла на краю старой, заброшенной дороги. До ближайшего ранчо
было по меньшей мере миль двадцать. Отец, вероятно, заблудился и на обратном
пути не смог выйти к своей машине. Его искали до следующего воскресенья на
машинах, лошадях и даже с помощью самолета, но не обнаружили никаких следов.
Почти через год геологи, занимавшиеся разведкой урановых месторождений,
нашли его охотничью куртку милях в шести-семи от его машины. Ну, надеюсь,
теперь вы удовлетворены?
- Да, - ответил я. - Но не вполне. Вы читали утреннюю газету?
Патриция отрицательно покачала головой:
- Я еще не вынимала ее из почтового ящика.
- Позвольте, я ее принесу, - предложил я. - Вам нужно кое-что там
прочесть. Я сходил за газетой и принес ее.
- Я - капитан Роджерс, о котором здесь пишут. Человек, который подписал
письмо к Пауле Стаффорд именем Брайан, тот, кто пришел ко мне на "Топаз" и
назвался Уэнделлом Бэкстером.
Патриция внимательно прочла все, что было написано о Бэкстере. Затем
решительно отложила газету в сторону.
- Полнейший абсурд! - заявила она. - С тех пор прошло два с половиной
года. К тому же у моего отца никогда не было двадцати трех тысяч долларов. И
не было причин называться Брайаном или как-либо иначе.
- Послушайте, - возразил я, - спустя месяц после того, как ваш отец
пропал в пустыне, в Майами приехал человек, как две капли воды похожий на
него. Он нанял большой дом на одном из островов, купил за сорок тысяч
долларов спортивную рыболовную лодку и дал ей новое имя - "Принцесса Пэт"...
Патриция смотрела на меня широко раскрытыми глазами.
Я продолжал, не обращая внимания на ее реакцию:
- Зажил он в новом доме, словно индийский раджа. Никто не знал, откуда
берутся его доходы. Так продолжалось до 7 апреля нынешнего года, когда он
вдруг исчез. Пропал без вести при взрыве парусника "Принцесса Пэт". Лодка
сгорела до ватерлинии и затонула. Случилось это в двадцати милях от
побережья Флориды, на траверзе Форт-Лодердейла. Но и на этот раз тело его не
было найдено.
Звали его Брайан Харди. Он-то и послал вам книгу "Музыка ветров" с
просьбой дать автограф. Прошло около двух месяцев, и 31 мая Брайан Харди
поднялся на борт моего кеча в Кристобале, назвавшись Уэнделлом Бэкстером. Не
думайте, будто я строю догадки или пытаюсь подтасовать факты. Я видел
фотографию Харди и утверждаю, что это один и тот же человек. Поэтому я
говорю со всей определенностью, что Харди был вашим отцом. У вас есть его
фотография или хотя бы любительский снимок?
Патриция как-то отрешенно покачала головой:
- Здесь ничего нет. Фотографии есть дома, в Санта-Барбаре.
- Вы готовы согласиться, что речь идет о вашем отце?
- Не знаю, что ответить. Во всем этом я не вижу никакого смысла. Зачем
ему было так поступать?
- Кто-то его преследовал, он спасался, - пояснил я. - Так было в Аризоне,
потом - в Майами и, наконец, в Панаме.
- Но от кого он спасался?
- Не знаю, - признался я. - Надеялся, что, может быть, вы знаете. Но вот
что мне хотелось бы установить поточнее: страдал ли ваш отец сердечными
приступами?
- Нет, - сказала Патриция. - Я об этом никогда не слыхала.
- А в вашей семье были у кого-нибудь проблемы с сердцем, скажем,
коронарная недостаточность?
Девушка отрицательно покачала головой:
- Не думаю.
Я закурил сигарету и задумчиво посмотрел на голубовато-зеленоватые тени в
воде, в том месте, где были рифы. Все складывалось отлично. У моей
собеседницы не должно было остаться никаких сомнений в том, что на борту
"Топаза" Бэкстер умер в третий раз. Эта кончина была вполне реальной и
драматичной. Не было только тела, чтобы доказать факт его смерти. Так что
мне по-прежнему оставалось убеждать всех и каждого, что на этот раз он умер
в самом деле. Я с горечью подумал, что, если бы Бэкстер умер от бубонной
чумы во время публичного выступления на съезде Американской медицинской
ассоциации, его кремировали бы и выставили урну с прахом в витрине
универмага "Мейсиз", в его смерть все равно никто не поверил бы.
Он, мол, все равно воскреснет, ребята. Дайте только срок...
- А вам говорит что-нибудь фамилия Слиделл? - спросил я Патрицию.
- Нет, - ответила она. - Никогда ее не слышала.
Я был убежден, что она говорила правду.
- А вы не знаете, откуда у вашего отца такие деньги?
Девушка, растопырив пальцы, пригладила волосы на голове и поднялась с
места.
- Нет... Мистер Роджерс, я не вижу никакого смысла в том, что вы
говорите. Этот человек не мог быть моим отцом.
- Но в душе вы допускаете, что это он, верно?
- Боюсь, что так, - ответила она, кивнув.
- Вы упомянули, что он работал в каком-то банке...
- Да, он работал в отделении кредитов банка "Дроверс нэшнел".
- А недостачи у него случались? У Патриции снова сделалось такое лицо,
будто она вот-вот вспылит. Но она лишь устало проговорила:
- Нет. Не в этот раз.
- Не в этот раз? Она махнула рукой:
- Похоже, вы попали в эту переделку из-за него... Что ж, думаю, вы имеете
право знать все. Был случай, когда он позаимствовал деньги, правда, в другом
банке. Возможно, это каким-то образом повлияло на его дальнейшее поведение.
Подождите, я сейчас приму душ и переоденусь... А потом я вам расскажу.
Патриция стряхнула рукой песок со своих голых ног и открыла дверь с
веранды в кухню. Кухня была в ярком цветном кафеле и белой эмали. Я
последовал за девушкой через арку в просторную комнату, служившую столовой и
гостиной.
- Садитесь, пожалуйста, - пригласила она. - Я недолго...
И ушла куда-то по коридору.
Я закурил сигарету и осмотрелся. Здесь было очень приятно. Приглушенный
свет после слепящего блеска белого кораллового песка на берегу успокаивал
зрение. Такой эффект создавали шторы на окнах из какого-то не слишком
плотного материала темно-зеленого цвета. В тон им были зеленоватые стены и
ничем не застланный цементный пол с вкраплениями местного камня. Слева в
стену был вделан кондиционер, работавший почти бесшумно. Над ним висела
какая-то лицензия большого формата. Между кондиционером и окном располагался
музыкальный центр светлого дерева. В дальнем конце находился обеденный стол
из бамбука со стеклянной столешницей, а возле него - скамья. Ближе к
середине комнаты стояли длинная кушетка и два кресла с подлокотниками. Рядом
- кофейный столик из тикового дерева. На кушетке и креслах, тоже из бамбука,
лежали яркие подушки. Противоположную стену, рядом со входом, занимали
книжные полки. Справа от них находился массивный стол с телефоном,
портативной пишущей машинкой, несколькими пачками бумаги и двумя
фотоаппаратами - "Роллифлексом" и какой-то 35-миллиметровой камерой. Я
подошел к столу и увидел также несколько кюветок с цветными слайдами и
фотографиями, сделанными на островах Кис. Большая их часть размером восемь
на десять дюймов, цветные и черно-белые. Я подумал, что это, вероятно,
работы Патриции. Потом вспомнил про книгу "Музыка ветров". Да, она,
несомненно, была фотохудожником.
До меня доносился приглушенный шум льющейся воды. Патриция действительно
не заставила себя долго ждать. Она появилась в симпатичном голубом платье и
сандалиях на босу ногу. Коротко подстриженные волосы не нуждались в
специальном уходе. Здесь, в доме, они казались чуточку темнее, чем на
солнце. Патриция Рейган, несомненно, была очень привлекательна. Заметно
было, что она вновь обрела присутствие духа и даже улыбалась.
- Извините, что заставила вас ждать.
- Ничего страшного, - заверил я ее. Мы сели и закурили.
- Как вы меня разыскали? - спросила она.
- Ваша соседка по комнате в Санта-Барбаре сказала мне, что вы работаете
здесь над статьями для журналов.
- К сожалению, это не совсем так, - призналась Патриция. - Статей мне
никто не заказывал. Ведь я еще не профессионал. Просто один издатель обещал
взглянуть на статью об островах Кис. Мне удалось договориться с хозяевами
этого дома - мистером и миссис Холланд, - что я поживу здесь, пока они
путешествуют по Европе. Они были нашими соседями, когда мы жили в
Массачусетсе. Заодно я делаю здесь цветные слайды и занимаюсь подводной
съемкой возле рифов.
- Но это не такое уж безопасное занятие - нырять в одиночку! - заметил я.
- Но я работаю только там, где мелко... Здесь замечательно красивые
места.
- Я уроженец Флориды и не хочу, чтобы меня обвинили в отсутствии
патриотизма... Но вам бы следовало побывать на Багамских островах, - сказал
я с улыбкой. - При хорошем освещении краски под водой просто фантастические!
- Однажды я была там, мне было тогда двенадцать лет, - задумчиво
проговорила Патриция. - Мы с отцом и матерью целый месяц плавали на лодке с
мелкой осадкой среди островов Эксума и вокруг острова Эльютера.
- Это был чартерный рейс?
- Нет, у нас была своя лодка. Мы пришли на ней на Багамы с отцом, а мать
прилетела самолетом в Нассау, где мы и встретились. Мама страдала от морской
болезни.
- Как называлась ваша лодка? Патриция окинула меня быстрым взглядом карих
глаз. И смущенно покачала головой.
- Лодка называлась "Волшебница". А что касается "Принцессы Пэт"... Это
домашнее ласкательное имя... Некоторые отцы в шутку называют своих маленьких
дочерей принцессами. Только отец называл меня принцессой.
- Мне очень жаль, что все сложилось так печально, - сказал я. - А как он
попал в Финикс?
Боль воспоминаний до сих пор не оставила Патрицию. Семья Рейган
происходила из небольшого городка Эллистон на побережье штата Массачусетс,
недалеко от Линна. Предки их были профессиональными моряками или просто
любили море. В пору быстроходных клиперов в 40 - 50-х годах прошлого века
некоторые из них служили на флоте помощниками капитанов и шкиперами. А один
из них был даже корсаром в революционные времена. Что же касается Клиффорда
Рейгана, то он был членом яхт-клуба и принимал участие в нескольких гонках
на Атлантическом океане, хотя и не на собственной лодке.
Насколько я понял, дед Патриции был человеком вполне состоятельным.
Правда, сама она об этом особенно не распространялась. Дед подвизался в
литейном производстве, а также имел дело с недвижимостью. Кроме того, владел
значительной долей капитала в ведущем банке города и входил в состав его
правления. Клиффорд Рейган поступил на службу в банк после окончания
колледжа. Он женился на местной девушке, и Патриция была их единственным
ребенком. В детстве у нее с отцом были очень близкие отношения, но когда ей
исполнилось шестнадцать, размеренная семейная жизнь кончилась.
Отец с матерью развелись, но это было только началом всех бед. Когда
адвокат, нанятый матерью, потребовал произвести проверку денежной наличности
банка, в котором служил отец, раскрылись его махинации. В результате
Клиффорд Рейган лишился не только доходов, полученных от операций с акциями
канадских шахт, но и тех семнадцати тысяч долларов, которые он заимствовал у
банка.
- Об этом никто не знал, кроме президента банка и родственников, -
сказала Патриция. - Мой дед покрыл недостачу, и отец избежал суда, но
вынужден был подать в отставку. Ему также запретили впредь работать в
банковской системе.
- И все же впоследствии он служил в банке, - заметил я, - в городе
Финикс.
- Да, остановить его было невозможно, - согласилась Патриция. - Он умело
скрывал свое прошлое, так что даже акционеры банка ничего толком о нем не
знали. Дед конечно же боялся новых разоблачений, но что он мог сделать. Кто
бы стал рассказывать о том, что его собственный сын украл у кого-то деньги?
Тогда - прощай успех...
- Но как удалось человеку старше сорока лет получить работу в банке без
соответствующих рекомендаций? - спросил я.
- Ищите женщину, - сказала Патриция. - Ему помогла его вторая жена.
Рейган, по всей вероятности, остановил свой выбор на штате Аризона,
поскольку там ничто не связывало его с прежней жизнью и в то же самое время
он получал возможность заниматься полюбившимся ему делом. Некоторое время он
служил счетоводом в одной брокерской конторе и познакомился со многими
людьми, жившими в богатых пригородах Финикса. Тогда он узнал и миссис
Кэннинг и женился на ней в 1951 году. Она была вдовой дельца, который
занимался куплей-продажей недвижимости в городе Колумбус, штат Огайо.
Покойный в свое время приобрел большое ранчо близ Финикса и занимался
разведением скаковых лошадей. Миссис Кэннинг принадлежал также солидный
пакет акций в банке "Дроверс нэшнел". Так что для нее не составляло никакого
труда пристроить Рейгана в этот банк.
Однако их брак скоро распался: они расстались в 1954 году. Как ни
странно, Рейган продолжал служить в банке. Его там ценили, он был
исполнительным и знающим человеком. Сыграли свою роль также представительная
внешность и хорошие манеры Клиффорда Рейгана, а также его добрые отношения с
богатыми клиентами. Несколько раз он получал повышение, а в 1956 году стал
шефом отдела кредитов.
- И все же он не чувствовал себя счастливым, - заметила Патриция. -
Думаю, что он был глубоко несчастлив. Я чувствовала это, хотя в то время мы
уже не были так близки, как прежде. Мы виделись с ним лишь раз в году: после
окончания занятий в школе я обычно приезжала к нему на две недели. Мы оба
очень старались, чтобы все между нами было по-старому. Но вероятно, отцы и
дочери могут сохранять близкие отношения лишь в удивительной стране детства.
Как только вы покидаете ее, вернуться к ним уже невозможно. Мы играли в
гольф, ездили верхом, стреляли по тарелочкам, ходили на разные приемы, но
былого взаимопонимания уже не было.
Патриция понимала, что отцу ненавистно одиночество. Окружающий мир был
для него чужим. Однако теперь он был уже стар для того, чтобы отправиться
еще куда-либо и начать все сначала... Пил он, пожалуй, не слишком много. К
этому у него не было склонности. Но, как ей казалось, у него было много
знакомых девиц - одна моложе другой. К тому же он частенько наезжал в
Лас-Вегас и играл там. А ведь, работая в банке, он должен был соблюдать в
таких делах большую осторожность.
В январе 1956 года, когда Патриция была уже на старшем курсе колледжа,
неожиданно позвонили из офиса шерифа. Ей пришлось срочно вылететь в Финикс.
- Я очень боялась за отца, - рассказывала Патриция. - Дедушка тоже
страшно страдал. У нас не было надежды на то, что отец жив. Мы оба думали,
что это самоубийство, хотя и расходились в том, что было его причиной. Дед
опасался каких-то новых финансовых махинаций. Предполагал, что отец снова
присвоил деньги банка.
- Но этого не было? - спросил я.
- Нет, - подтвердила Патриция. - Если бы он на это пошел, все бы
открылось. У него был небольшой счет на несколько сотен долларов да еще
жалованье - почти за целый месяц.
"Вот и загадка, - подумалось мне. - Отец ничего в банке не крал, но
почему-то исчез. А когда месяц спустя объявился, его звали уже Брайаном
Харди и он был несусветно богат".
Патриция смолкла. Я закурил, понимая, что больше ничего узнать не
удастся. Можно, при желании, звонить в ФБР.
- А теперь вы расскажите, что было с отцом в море, - попросила девушка.
Я начал рассказывать, смягчая некоторые детали, чтобы не слишком ее
расстраивать. Описал эпизод с лопнувшим парусом на грот-мачте. Рассказал про
наступивший вслед за несчастьем штиль. Долго объяснял, почему мне не
оставалось ничего другого, кроме как похоронить ее отца в море. О самих
похоронах я сказал в самых общих чертах, умолчав о том, что не знал, как
проводится подобная скорбная церемония. Упомянул, что произошло это в
воскресенье, назвал точное место, где тело было опущено за борт, начал
описывать, какая была тогда погода. Патриция вдруг всхлипнула и отвернулась,
затем встала и пошла на кухню. На душе у меня было муторно. Из-за Бэкстера
на меня свалилась куча бед. И тем не менее он был мне симпатичен. Патриция
тоже начинала мне нравиться.
Что ж, я с самого начала знал, что нелегко будет рассказывать о
случившемся родственникам Бэкстера. Но сейчас положение осложнялось еще и
тем, что отныне никто не докажет Патриции, что человек, которого она считала
своим отцом, действительно умер. И сомнение это навсегда останется в ее
душе, как и все те вопросы, на которые нет ответа.
Где на самом деле ее отец? В пустыне? Или на дне Карибского моря, под
двухмильной толщей воды? Но где бы он ни был, как он туда попал? Что с ним
случилось? От кого он спасался?
Внезапно мною вновь овладела странная тревога. Так бывало всякий раз,
когда я вспоминал похороны Бэкстера, вспоминал, как стоял у поручней лодки и
следил, как его тело медленно погружается в морскую бездну. Трудно
объяснить, чем была вызвана эта тревога. Когда я пытался в ней разобраться,
она улетучивалась, как дурной сон. Оставалось лишь необъяснимое предчувствие
чего-то ужасного. А может быть, оно уже произошло. Я пытался избавиться от
этих мыслей. Сейчас-то зачем волноваться?.. Все самое скверное мне уже
известно.
Вскоре Патриция вернулась. Возможно, она плакала, но по ее лицу этого не
было заметно. В руках она держала две вспотевшие - прямо из холодильника -
бутылки кока-колы.
- Что вы намерены предпринять дальше? - поинтересовалась она.
- Не знаю, - ответил я. - Наверное, стоит позвонить в ФБР. Попытаюсь их
убедить... С бандитами дело иметь невозможно. Кстати... Вряд ли вы знаете
этого человека. И все же, вы никогда не встречали некоего Боннера? дж.р.
Боннера? Фамилия скорее всего вымышленная...
Я обрисовал его Патриции.
- Нет, не встречала, - ответила она, покачав головой.
- Мне не хочется втягивать вас в эту историю, - с расстановкой произнес
я, - но ФБР придется рассказать о вас. Они конечно же будут проводить
расследование по поводу смерти вашего отца.
- Ничего не поделаешь, - сказала девушка.
Я снова закурил.
- Вы - единственный человек, кто не обвиняет меня в том, что я убил
Бэкстера, украл его деньги и высадил где-то на берег, да еще рассказываю
небылицы о причинах его смерти... А может быть, и вы так думаете, только не
хотите меня обидеть?
Патриция чуть заметно улыбнулась.
- Не думаю, что вы способны на такое. Мне кажется, что я вас знаю,
вернее, слышала о вас. Мои друзья в Линне очень хорошо о вас отзывались.
- Кто же? - поинтересовался я.
- Тед и Фрэнсис Холт. Они несколько раз ходили с вами под парусами.
- Да, последние три года мы регулярно виделись, - вспомнил я. - У
островов Эксума они сделали отличные подводные съемки.
- Да, правду говорят, что мир тесен, - заметила Патриция. - Мистер
Роджерс...
- Стюарт, - поправил я ее.
- Скажите, Стюарт, почему никому в голову не приходит, что Кифер мог
присвоить себе все деньги.., если, конечно, они были на борту? И потом,
почему все полагают, что сумма эта была значительной, но никто не берется
объяснить, откуда она взялась.
- Полиция сделала кое-какие подсчеты, - заметил я. - Они суммировали
деньги, оставленные Кифером в сейфе отеля, с тем, что он предположительно
потратил, получилось приблизительно четыре тысячи баксов. Но куда делись
остальные девятнадцать тысяч? За три дня - даже в сильном подпитии -
потратить столько невозможно. Однако многое говорит за то, что, когда Кифер
покидал "Топаз", этих денег при нем не было. Я сам могу это подтвердить,
потому что находился рядом с ним. У Кифера не было с собой никакого багажа,
все его вещи остались на том судне, на которое он опоздал, будучи в Панаме.
Готовясь к нашему переходу, Кифер купил две пары рабочих брюк. Когда он их
укладывал, я стоял рядом и готов поклясться, что он ничего в них не
заворачивал. Куртки у него не было. Если бы речь шла только о четырех
тысячах долларов, то Кифер смог бы рассовать их по карманам, часть положить
в бумажник. Но двадцать три тысячи зеленых таким образом не спрячешь...
Если, конечно, эта сумма не была в очень крупных купюрах. Но это
сомнительно. Если человек находится в бегах и не желает привлекать к себе
внимание, он не станет расплачиваться купюрами крупнее сотни.
- А может быть, он снес их на берег, когда вы только вошли в док?
- Нет. Я и тогда был рядом с ним.
- В таком случае деньги и сейчас должны быть на "Топазе", - хмуря брови,
сказала Патриция.
- Нет, - снова возразил я. - "Топаз" обыскивали дважды. И каждый раз там
побывали, можно сказать, специалисты.
- Что ж, тогда остается предположить только одно... - Девушка вдруг
смутилась и продолжила более взволнованно:
- Предположить такое непросто в сложившихся обстоятельствах... Но как вы
думаете, может быть, Бэкстер потерял.., душевное равновесие?
- Не думаю, - возразил я. - При первом чтении его письма такая мысль у
меня, разумеется, возникла. Он упоминал о двадцати трех тысячах долларов, но
никто их не видел. Писал о том, что собирается просить меня высадить его на
берег, но ко мне с такой просьбой не обращался. Не было логики и в его
намерении обратиться ко мне с этой несуразной просьбой лишь после того, как
мы выйдем в море. Рассудительный человек сразу бы понял, насколько нереально
склонить кого-либо на подобное предприятие. Я отказал бы ему еще до выхода
"Топаза" в море. Но по здравом размышлении можно прийти к выводу, что все
могло обернуться иначе.
Очевидно, какая-то сумма денег у него с собой была. Хотя бы те самые
четыре тысячи. Ну а если была такая сумма, почему бы не быть и больше. Так
что, вероятно, был все-таки смысл повременить с просьбой о высадке, пока мы
не выйдем в море. Сделай это Бэкстер до отплытия, я вообще не взял бы его с
собой. Для него же самое важное было выбраться из Зоны канала до того, как
его настигнет Слиделл. Заговорив со мной об этом позднее, он тоже получил бы
отказ, но по крайней мере он находился бы уже вне пределов Панамы и в полной
безопасности.
- Иными словами, мы вернулись к тому, с чего начали.
- Верно, - согласился я. - Остаются без ответа те же два вопроса: какова
судьба остальных денег и почему он передумал?
Неожиданно прозвенел звонок в дверь.
Мы быстро переглянулись и, не понимая, кто бы это мог быть, поднялись со
своих мест. Ни шума подъезжающей машины, ни звука шагов на дорожке возле
дома мы не слышали. Патриция сделала мне знак пройти на кухню, а сама
направилась к двери. Но дойти до нее она не успела: дверь вдруг с силой
распахнулась, и на пороге возникла высокая фигура человека в сером костюме и
темно-зеленых солнечных очках. Он резко оттолкнул девушку, тут же я услышал,
как открыли заднюю дверь. Обернувшись, я увидел на пороге на кухню
широкоплечего молодца в яркой спортивной рубашке, соломенной шляпе и темных
очках. Очки он тут же снял и деланно улыбнулся мне, как старому знакомому.
Передо мной стоял Боннер.
Бежать было некуда. У первого бандита был револьвер - видно было, как он
оттягивал карман его пиджака. Патриция испуганно всхлипнула и попятилась к
столу. В широко раскрытых глазах застыл ужас. Боннер и его напарник подошли
ко мне.
- Мы ждали тебя, Роджерс, - сказал бандит в сером костюме, доставая пачку
сигарет. - Куришь?
Последовала немая сцена. На лицах бандитов было написано явное
удовлетворение. Я же в отчаянии искал глазами какой-нибудь предмет, который
мог послужить оружием. И напряженно ждал, когда они бросятся на меня. Во рту
у меня пересохло. И тут я увидел, что собиралась сделать Патриция, и страшно
за нее испугался. Она не знала, с кем имеет дело, а я не мог ее остановить.
Заслоняя собой телефон, она изогнулась и подняла трубку. Я схватил бутылку
из-под кока-колы. Бандиты следили за моими движениями, и это на несколько
секунд отвлекло их внимание от Патриции. Но тут щелкнул телефонный диск...
Боннер мгновенно обернулся, неторопливо взял трубку из рук Патриции и с
размаху закатил ей пощечину. В тишине дома удар прозвучал, словно ружейный
выстрел. Патриция упала навзничь, платье на ней задралось, оголив ноги. Я
бросился на Боннера с бутылкой в руке и хватанул его по голове. Соломенная
шляпа слетела с него. Я исхитрился и ударил еще раз по плечу. И тут же
получил ответный удар - кулаком в живот.
У меня перехватило дыхание, но на ногах я устоял и направил следующий
удар прямо ему в физиономию. Однако Боннер увернулся, и бутылка лишь слегка
мазанула его по челюсти. Бандит скорчил мерзкую рожу и достал из кармана
складной нож. Им он владел артистически, как хирург - скальпелем. Он трижды
полоснул меня ножом по левой руке - и она бессильно повисла. Еще одно
молниеносное движение - и со лба у меня потекла кровь и начала заливать мне
глаза. Я попытался схватиться с бандитом, но он меня отшвырнул, как перышко,
а затем двинул мне кулаком в челюсть. Я отлетел, ударившись спиной о
кондиционер, и свалился на пол. Патриция громко вскрикнула. Я отер кровь с
лица и попытался подняться. И тут обратил внимание на второго бандита. Он не
выказывал никакого интереса к тому, что происходило вокруг него. Присев на
краешек стола, он поигрывал темно-зелеными очками, держа их двумя пальцами
за оправу, и разглядывал лежавшие на столе фотографии.
Я все же поднялся на ноги и ударил Боннера. Но это была моя последняя
попытка оказать сопротивление. От нового удара Боннера я снова отлетел к
стене и упал. Затем он приподнял меня левой рукой, а правой изо всей силы
рубанул по лицу. Рука у него была, как пудовая гиря. Я чувствовал, что он
повредил мне зубы. Комната поплыла у меня перед глазами. Я едва не потерял
сознание. Боннер отпустил меня, и я упал. И все же попытался снова
подняться, во всяком случае встал на колени. Тогда бандит пнул меня ботинком
в лицо. Я, почти бездыханный, свалился на пол с залитым кровью лицом.
Боннер взглянул на меня сверху вниз и сказал:
- Это тебе за Тампу, падла. Второй бандит швырнул фотографии на стол и
встал.
- Хватит, - коротко приказал он. - Посади его в кресло.
Боннер схватил меня за руку и поволок по полу. Затем приподнял и усадил в
одно из бамбуковых кресел посреди комнаты. Кто-то бросил мне полотенце. Я
вытер кровь, стараясь не показывать, что мне больно.
- Ладно, - сказал бандит в сером костюме, обращаясь к Боннеру, -
отправляйся обратно в мотель и доставь сюда Флауэрса. Потом отгони машину и
спрячь ее среди деревьев.
Боннер кивнул на Патрицию, которая сидела на полу:
- А что делать с девкой?
- Пусть остается, пока не закончим дело.
- Зачем? Она будет только мешать.
- Пошевели мозгами. У Роджерса есть друзья в Майами, и кто-то может
знать, где он. Если он не вернется, они нагрянут сюда. Положи ее на
кушетку...
- Ну-ка, крошка, - с ухмылкой обратился Боннер к девушке.
Патриция окинула его презрительным взглядом.
Боннер повел плечами, взял девушку за руку и рванул на себя. Патриция по
инерции пролетела мимо кофейного столика и упала на кушетку, прямо напротив
меня. Боннер удалился.
- Извините, - сказал я Патриции. - Во всем виноват я. Мне казалось, что я
от них оторвался.
- На какое-то время - да, - заметил оставшийся в доме бандит. - Но сюда
мы пришли сами. Мы тебя ждали здесь.
Мне нечего было ему сказать.
Бандит придвинул свободное кресло к кофейному столику и уселся так, чтобы
мы оба были в поле его зрения. Этот человек во многом отличался от Боннера.
Тот был всего лишь послушный исполнитель - жестокий и наглый. Этот же был
птица более высокого полета. На лице его было написано, что он человек
сдержанный, проницательный, умный и в то же время беспощадный. Взгляд его
серых глаз был тяжелым. Ему было где-то между сорока и пятьюдесятью годами.
Коротко остриженные рыжеватые волосы, лицо - худощавое, со следами свежего
загара.
- Девушка ничего не знает, - сказал я ему.
- Нам это известно, но у нас не было уверенности, что ты это знаешь.
Когда ты ушел от нас в Тампе, мы искали тебя повсюду, в том числе и здесь.
Кровь с лица продолжала капать мне на рубашку. Я вытирал ее полотенцем.
Лицо мое распухло до такой степени, что мне трудно было смотреть. Говорил я
тоже с трудом - губы были разбиты и распухли. Интересно, сколько будет
отсутствовать Боннер. Сейчас я был еще слишком слаб, чтобы схватиться с этим
очкариком. Мне нужно было время, чтобы собраться с силами. Тогда бы я
рискнул нейтрализовать его хотя бы на короткое время и дать Патриции
возможность убежать.
Однако бандит, словно угадав мои мысли, достал из кармана револьвер и
сказал:
- Ни с места, Роджерс. Ты нам еще нужен, и мы не станем тебя убивать. Но
с простреленной ногой ты далеко не уйдешь...
В комнате наступила тишина. Лишь по-прежнему, почти беззвучно, работал
кондиционер. У Патриции было бледное лицо. Она дотянулась до сигарет на
кофейном столике и закурила. Затем решительно сказала бандиту:
- Вам это даром не пройдет!
- Бросьте, мисс Рейган, - ответил тот. - Нам известны все ваши привычки.
Пока вы заняты работой, сюда никто не явится. Вам даже звонить никто не
будет. Разве что станут разыскивать Роджерса... Но в этом случае вы
ответите, что он был здесь и уже уехал.
- А если я этого не сделаю? - спросила девушка, сверкнув глазами.
- Сделаете. Поверьте мне.
- Вы - Слиделл? - спросил я его. Бандит кивнул и добавил:
- Можете меня называть так.
- Почему вы преследовали Рейгана?
- Мы и сейчас его ищем, - уточнил Слиделл. - Рейган украл у меня и у моих
друзей акции на полмиллиона долларов. Мы хотим вернуть эти полмиллиона или
хотя бы то, что от них осталось.
- А мне думается, что сначала эти деньги украли вы...
Слиделл пожал плечами:
- Да, тут есть о чем поспорить. Конечно, следовало обо всем договориться
более разумно... Однако, когда такой куш плывет тебе в руки, про
осторожность забываешь. Разумеется, можно было попробовать защитить свои
права в законном порядке, но это означало бы и потерю времени, и утрату
значительной части желанной суммы... Я встретился с Рейганом в Лас-Вегасе. И
когда узнал, на какие дела он способен, навел о нем справки. Оказалось, что
он для нас просто находка! Поначалу он не хотел с нами сотрудничать, но мне
удалось установить, что он должен был деньги нескольким игрокам в Финиксе.
Тогда я на него слегка поднажал. Он не устоял: оформил распоряжение на сто
тысяч долларов комиссионных, как и было оговорено. Его долю мы ему вернули.
Надеюсь, девушка вам об этом рассказала?
Я кивнул.
- Мы конечно же не спускали с него глаз ни днем ни ночью, - продолжал
Слиделл. - Разумеется, так было и в то субботнее утро, когда он отправился
на охоту. Мы шли за ним довольно долго. Нам важно было его не упустить. Но
он проявил такую прыть, которой мы никак не ожидали. Одно из двух: либо у
него была где-то припрятана другая машина, либо кто-то помог ему исчезнуть.
Нам потребовалось целых два года, чтобы снова напасть на его след. И это
притом, что наши частные детективы постоянно держали под контролем те места,
где его появление было наиболее вероятным. Находясь в Майами, он обходил
стороной ночные клубы и все злачные места на побережье. Но наконец нам
повезло. Кто-то случайно увидел в журнале для охотников и рыбаков фотографию
человека, похожего на Рейгана. Мы разыскали фотографа и заставили его
сделать с негатива отпечаток крупным планом. Сомнений ни у кого не осталось
- это был Рейган.
Но он снова обвел нас вокруг пальца, - продолжал Слиделл. - Видимо, этот
снимок в журнале и ему попался на глаза. Мы прибыли в Майами и отыскали
место, где жил Рейган, но... Оказалось, что за две недели до этого он погиб
во время взрыва его лодки "Принцесса Пэт" где-то между Флоридой и Багамскими
островами. Вначале мы не знали, что и думать. Обшарили весь его дом и все
вокруг, но ничего не обнаружили. Тогда мы решили проверить всех его
подружек. Выяснилось, что одна из его девиц в день его гибели уехала в
Швейцарию. Во всяком случае, она говорила всем и каждому, что едет туда. Но
она допустила маленькую оплошность. Обыскивая ее квартиру, мы нашли в
корзине для мусора подтверждение бюро путешествий о резервировании билетов
на авиарейс в Сан-Хуан для мистера и миссис Чарльз Уэйн. Но видимо, Рейган и
там нас обнаружил. Когда мы вышли на него, его, как говорится, и след
простыл. Мы бросились за ним вдогонку в Нью-Йорк. На этот раз они
путешествовали врозь. Рейган ее где-то спрятал, поскольку понял, что мы
прочно сидим у него на "хвосте". Он вылетел в Панаму. Я отправился за ним на
следующий день, но опоздал в Кристобаль на самую малость - на двенадцать
часов. Рейган уже ушел вместе с тобой на "Топазе".
- И теперь он мертв, - вставил я. Слиделл холодно улыбнулся:
- В третий раз.
- Говорю вам... - начал я. Но был ли смысл продолжать? И тут мне в голову
пришла одна мысль.
- Послушайте, - начал я. - Рейган, по всей вероятности, где-то спрятал
эти доллары...
- Конечно спрятал. Кроме тех двадцати трех тысяч, которые ему были нужны,
чтобы скрыться.
- Значит, вам просто не везет. Неужели вам это не понятно? Вы знаете, что
женщина его сейчас в больнице в Саутпорте. И если она жива, полиция найдет
способ вытянуть из нее информацию.
- Вряд ли она многое знает.
- А вам известно, зачем она прилетела в Саутпорт? - спросил я. - Она
хотела встретиться со мной, потому что у нее не было никаких вестей от
Рейгана. Неужели вы не понимаете, что я говорю правду? Будь Рейган жив, он
написал бы ей.
- Да. Если только он не собирался с ней расстаться.
Я в изнеможении откинулся на спинку кресла. Безнадежно. Какой смысл
убеждать их в том, что в говорю правду?.. Они все равно нас убьют.
- Однако в последнем предположении есть один существенный изъян, -
заметил Слиделл. - Если он намеревался с ней расстаться, зачем ему было
посылать ей это письмо из Кристобаля?
- Значит, вы допускаете, что Рейган умер?
- Допускаем. Однако в этом деле, Роджерс, есть одна закавыка. Но мы
разрешим ее в ближайшие часы. Смерть Рейгана могла быть вызвана несколькими
причинами. Например, его убили вы с Кифером.
- О, ради всего святого...
- Ты, Роджерс, безголовый парень. Начать с того, что придуманная тобой
история - сплошное вранье. И чем дальше, тем ты завираешься все больше. Ну,
взять хотя бы эффектное описание сердечного приступа у Рейгана, которое ты
представил начальнику полиции в Саутпорте. Вначале все тебе поверили...
Однако, если я догадался, как ты его сфабриковал, почему это не под силу
ФБР? Возможно, они платят своим информаторам меньше, чем я, зато у них
больше специалистов. Внешне получилось все гладко. Любой непрофессионал,
вроде тебя, описывая сердечный приступ, обычно сгущает краски и немного
переигрывает. Ты написал, что Рейган выполнял работу, требовавшую больших
физических усилий, в результате чего и случился этот приступ. Ведь все
думают, что именно перенапряжение приводит больного с коронарной
недостаточностью к фатальному исходу. Только медикам известно, что от такого
приступа можно умереть в собственной постели, пока тебе чистят грейпфрут. Но
тебе это тоже должно быть известно. Когда тебе шел пятнадцатый год, подобным
образом скончался твой дядя...
- Я при этом не присутствовал. Приступ случился у него в офисе в
Норфолке, в штате Вирджиния.
- Знаю. Но ты присутствовал при предыдущем приступе - примерно за год до
этого. Вы вместе с отцом и дядей ловили рыбу на взятом напрокат паруснике у
берегов Майами-Бич. Твой дядя преспокойно сидел в кресле и тянул пиво... И
вдруг его хватил удар. Так что, Роджерс, твое положение становится все хуже.
Все безнадежнее...
По правде говоря, за долгие годы мне впервые напомнили об этой истории. Я
хотел сказать это Слиделлу, но, обернувшись, встретился глазами с Патрицией.
Она смотрела на меня немигающим взглядом. В этом взгляде были сомнение и
ужас. Разумеется, версия Слиделла кого угодно могла вывести из равновесия.
Так в чем было винить девушку?..
Открылась дверь. В комнату вошли Боннер и пучеглазый коротышка, который
нес черный металлический ящик размером с портативный магнитофон.
- Стойте! - приказал им Слиделл. Затем он встал и приказал Боннеру:
- Принеси Флауэрсу стол и стул. Боннер пересек холл и вернулся с
небольшим прикроватным столиком. Он поставил его возле кресла, в котором
сидел я, и придвинул к нему стул. Затем развернул меня вместе с креслом
лицом к окну, так что столик оказался у меня по правую руку. Выполнив все
эти действия, Боннер закурил и со скучающим видом прислонился спиной к
двери.
- С этой штукой мы только время теряем, - сказал он.
- А я думаю иначе, - отрезал Слиделл. Боннер пожал плечами. Я посмотрел
на Патрицию, но она избегала моего взгляда. Флауэрс ее явно заинтересовал.
Видимо, ее озадачило его появление не меньше моего. Флауэрс был тщедушный
человек лет тридцати с небольшим. Лицо его было как бы сплющено с боков,
лысая голова блестела. Глаза его были чуть навыкате, что придавало всему его
облику довольно уродливый вид.
Флауэрс поставил на столик черный ящик и снял с него крышку. Это оказался
какой-то прибор, на панели виднелось несколько рукояток и тумблеров. Из
широкого прямоугольного отверстия торчал край линованной бумаги и нацеленные
на него три самописца на небольших подставках.
Я ощутил холодок внутри и взглянул на Слиделла.
- Мы готовимся достигнуть великой цели, к которой стремились все
выдающиеся философы мира, Роджерс, - начал Слиделл. - Эта цель - узнать
истину!
- Что вы хотите сказать?
- Перед тобой детектор лжи.
- Да ну!.. Где вам удалось его раздобыть?
- В детекторе лжи нет ничего особенного. Любой может его смастерить. А
вот управлять им - другое дело... Но нам крупно повезло. Флауэрс просто
гений! Он умеет обращаться с этим прибором.
Флауэрс не слушал Слиделла. Он подключил прибор к электрической розетке и
щелкнул выключателем. Затем спокойно, методически принялся подсоединять
прибор к моему телу. Мне на мгновение показалось, что я в полицейском
участке. Флауэрс спокойно занимался своим делом. Для него существовала
только техника. На мое правое предплечье он надел манжетку для измерения
кровяного давления и накачал ее воздухом. Грудь обмотал какой-то гибкой
трубкой. Затем тронул один из тумблеров - пришла в движение линованная
бумага. Самописцы начали рисовать изогнутые линии, регистрируя мой пульс,
давление крови и частоту дыхания. В комнате сделалось очень тихо. Флауэрс
что-то подрегулировал, затем подтащил поближе свой стул и уселся на него. Он
благоговейно склонился над прибором, словно пастор над Священным Писанием.
Затем кивнул Слиделлу: все, мол, готово.
- Итак, Роджерс, - начал шеф, - от тебя требуется лишь одно: отвечать на
мои вопросы. Отвечай, как Бог на душу положит, но отвечай сразу. Не станешь
отвечать - понюхаешь, чем пахнет ствол моего револьвера.
- Начинайте, - сказал я.
Конечно, мне нужно было предусмотреть возможность такой ситуации. Ведь я
мог попросить агентов ФБР проверить меня на таком детекторе.
- Ничего у вас не выйдет, - презрительно поморщившись, сказал Боннер. -
Всем известно, как работают такие штуки. Стоит человеку растеряться или
испугаться, и сразу подскакивает давление, учащается пульс. Да и что можно
узнать у подонка, у которого душа ушла в пятки?
- В таком случае будет зарегистрировано отклонение от нормы, - с
сознанием своего превосходства ответил Флауэрс.
- Иначе говоря, - вставил Слиделл, - если у Роджерса душа в пятках, это
будет зарегистрировано как норма. Прибор все равно покажет, когда он
испугается по-настоящему. А теперь - всем молчать...
Боннер повиновался.
- Имя и фамилия? - спросил Слиделл.
- Стюарт Роджерс.
- Где родился?
- В Корал-Гейблс, штат Флорида.
- Где учился?
- В университете Майами.
- Чем занимается твой отец?
- Он был адвокатом.
- Значит, он умер?
- Да, - сказал я.
- Причина смерти?
- Автомобильная катастрофа.
Последовало еще десятка полтора или два общих вопросов. Флауэрс
внимательно следил за линиями самописцев.
- Ты знал человека, который называл себя Уэнделлом Бэкстером? - спросил
Слиделл.
- Да, - ответил я.
- И 1 июня он отправился с тобой из Кристобаля на борту "Топаза"?
- Да.
- И ты высадил его на берег где-то в Центральной Америке или в Мексике?
- Нет, - ответил я.
Слиделл склонился над плечом Флауэрса, напряженно следя за самописцами.
Флауэрс едва заметно покачал головой. Слиделл нахмурился.
- Где ты его высадил на берег?
- Я его нигде не высаживал.
- Где Бэкстер?
- Умер.
Флауэрс взглянул на Слиделла и развел руками.
- Нет никаких изменений в графиках? - спросил Слиделл.
- Нет. Запись пока что короткая, и сказать трудно...
Боннер подался вперед.
- Я же сказал, что ничего не выйдет... Хотите, я вам покажу, как можно
добиться правды?!
И он с размаху хлестанул меня по лицу ладонью так, что я откинулся на
спинку кресла, в котором сидел. Я снова почувствовал на губах вкус крови.
- Убери отсюда этого придурка, - зло сказал Флауэрс. - Посмотри, что он
натворил... Самописцы бешено скакали по бумаге.
- Это ненависть, - пояснил Флауэрс.
Я вытер кровь с лица и взглянул на Боннера.
- Велите своей машине это повторить, - сказал я.
- Не подходи к нему, - приказал Боннеру Слиделл.
- Дай мне револьвер, и через пять минут...
- Послушай, умник... - с холодной иронией произнес Слиделл. - Если ты его
убьешь, мы так ничего и не узнаем... Все будет точь-в-точь так, как было с
Кифером. Ты можешь своей дурацкой башкой понять, что Роджерс - последний из
этих людей? Только он может ответить на наши вопросы.
- А что толку, если он будет продолжать врать?
- Это еще неизвестно. Возможно, на этот раз Рейган действительно умер. Я
тебе об этом уже говорил. Так что отойди от него!
Боннер отступил к двери. Слиделл и Флауэрс продолжали следить за
самописцами, которые постепенно успокаивались. Патриция отвернулась ото всех
и спрятала лицо в ладонях. Наверное, она плакала.
- Послушай, Роджерс, - снова обратился ко мне Слиделл. - Так или иначе,
мы узнаем правду о том, что на самом деле случилось на "Топазе". Пусть это
займет у нас неделю... Тебе придется отчитаться за каждый час вашего
путешествия, минута за минутой. И мы будем повторять свои вопросы, пока ты
не расколешься... Полиция тебя не отыщет, а от нас тебе не уйти. Ты все
понял?
- Да, - устало ответил я.
- Хорошо. Рейган умер?
- Да.
- Когда он умер?
- Через четыре дня после отплытия из Кристобаля. 5 июня, примерно в три
тридцать дня.
- Вы с Кифером его убили?
- Нет.
- Отчего он умер?
- С ним случился какой-то приступ. Врач анализировал мое описание того,
что произошло, и сказал, что скорее всего это был тромбоз коронарных сосудов
сердца.
- Ты сочинил это описание?
- Я его написал.
- Ты знаешь, о чем я спрашиваю. Ты написал правду?
- Да, правду. Все было так, как я написал. Слиделл обернулся к Флауэрсу:
- Что там у тебя? Флауэрс покачал головой.
- Никаких изменений.
- Ладно, Роджерс. Ты читал письмо, которое Рейган послал Пауле Стаффорд.
Там сказано, что у него было с собой двадцать три тысячи долларов. И что он
собирался просить тебя высадить его где-нибудь на берег. Из этой суммы
недостает девятнадцати тысяч. У Кифера их не было. Нет их и на "Топазе".
Если Рейган умер, куда могли деться эти деньги?
- Не знаю.
- Ты их украл.
- Я их в глаза не видел.
- Рейган просил тебя высадить его на берег?
- Нет.
- Значит, за все четыре дня он об этом даже не заикнулся?
- Нет.
- А почему?
- Откуда мне знать? - возразил я. Тут Флауэрс поднял руку:
- Ну-ка, повторите последнюю часть разговора. Тут есть что-то странное...
Я взглянул на коротышку. Кажется, кто-то из нас уже спятил.
- Ты врешь, Роджерс, - сказал Слиделл. - Это точно. Рейган отправился в
море на твоей лодке только для того, чтобы ты его где-то высадил. Он написал
об этом Пауле Стаффорд. Ты же читал его письмо...
- Да.
- И ты утверждаешь, что он даже не просил тебя об этом?
- Он ни разу со мной об этом не заговаривал.
- А почему?
- Не знаю, - ответил я.
- Ну вот, снова то же самое, - вмешался Флауэрс. - Явная смена
эмоциональной реакции. Мне кажется, что такой разговор у них был.
- Ты его убил! Так? - прокричал мне в лицо Слиделл.
- Нет, - снова ответил я. Тут я опять увидел, как стою у борта "Топаза" в
тот воскресный день, когда зашитое в старый парус тело Бэкстера начало
медленно погружаться в морскую пучину. И я вновь ощутил, как меня охватывает
необъяснимый страх. Я взглянул на детектор лжи. Самописцы лихорадочно
дергались, оставляя на бумаге сумасшедшие зигзаги.
Слиделл придвинулся ко мне вплотную.
- Вы прикончили его вместе с Кифером!
- Нет! - крикнул я. Флауэрс кивнул:
- Он врет.
Я до боли сжал кулаки. Плотно прикрыл веки, пытаясь разобраться в темном
хитросплетении собственных мыслей. Там таилось нечто невообразимое. Боже
мой, что же это было? Вода сомкнулась над парусиновым саваном, и из него,
устремляясь вверх, вылетели пузырьки воздуха. Тело покойного неторопливо
опускалось все глубже и глубже, пока вовсе не исчезло из виду. И тут меня
охватил страх - сам не пойму отчего... Мне захотелось вернуть усопшего в наш
мир.
Я слышал, как плакала Патриция Рейган. Меня ухватили за рубашку на груди
и приподняли. Я открыл глаза, Боннер что-то кричал мне прямо в лицо. И в тот
же миг видение исчезло. Послышался резкий голос Слиделла, перекрывший все
голоса. Боннер отпустил меня.
- Когда ты его убил? - заревел Слиделл.
- Я его не убивал! Слиделл перевел дух.
- Ладно. Рассказывай все с самого начала...Мы вышли из гавани между
большими каменными волнорезами на вспомогательном бензиновом двигателе.
Вокруг судна бушевал прибой. За штурвалом стоял Бэкстер, мы с Кифером
ставили паруса. Ближе к полудню начал набирать силу пассат. Ветер дул с
северо-востока. Вскоре мы шли уже под полными парусами. При умеренном
волнении началась обычная для "Топаза" килевая качка. Порывы ветра
подхватывали фонтаны брызг, которые оседали на парусах и попадали в рубку.
Как только мы удалились от берега, парусник пошел правым галсом.
- Ну как, слушается "Топаз" руля? - спросил я Бэкстера.
Бэкстер стоял у штурвала с непокрытой головой и без рубашки, как и мы с
Кифером. Лицо его заметно повеселело.
- Отлично идет! - отвечал рулевой. - Но нас немного сносит в сторону.
Я бросил взгляд на судовой компас.
- Курс выдержим?
Неожиданно нос лодки подбросило так, что затрещали суппорты на
грот-мачте. Мы шли с поправкой на полградуса по отношению к встречному
ветру.
- По мере удаления от берега нас будет немного сносить к востоку, -
сказал Бэкстер.
Я встал на несколько минут к штурвалу, чтобы почувствовать лодку на ходу.
Затем позвал Блэки.
- Вот тебе подходящий случай научиться управлять парусником.
Кифер самодовольно улыбнулся и взялся за штурвал.
- Этой лоханкой? - спросил он с оттенком презрения. - Да я управлюсь с
ней обыкновенным веслом... Какой у нас курс?
- Полный вперед!
- Как это?
- Мистер Бэкстер все тебе объяснит, а я пока приготовлю кофе.
В полдень я сделал для всех сандвичи и встал к штурвалу. Ветер посвежел,
и теперь "Топаз" двигался с поправкой к ветру на целый градус. В четыре часа
меня сменил Бэкстер. Горы Панамы заволокло дымкой, и постепенно они растаяли
за кормой. "Топаз" шел под всеми парусами и сильно кренился под ударами
волн. Вода с наветренной стороны с шипением и бульканьем перекатывалась
через поручни. Казалось, мой парусник, хорошо оснащенный и отлично
подготовленный к морскому переходу, радостно и легко преодолевал милю за
милей. Фонтаны холодных брызг обрушивались на корму, оседая водяной пылью на
наших лицах. Бэкстер взялся за штурвал, а я решил еще раз осмотреть парус на
грот-мачте, который все же беспокоил меня. Бэкстер улыбнулся и тоже
озабоченно покачал головой. Мы оба понимали, чем это грозит, но сделать
ничего уже было нельзя.
- Какая у "Топаза" длина ватерлинии? - спросил он.
- Тридцать четыре, - ответил я. Существует формула расчета абсолютного
максимума скорости судна в зависимости от его водоизмещения. При этом тип
судна и мощность его двигателя особой роли не играют. Это функция трохоидной
системы волн, образуемой при движении судна. Она составляет 1,34 квадратного
корня длины ватерлинии.
Я понял, что Бэкстер углубился в эти расчеты.
- Теоретически "Топаз" может развивать скорость, превышающую семь с
половиной узлов, - сказал я.
Бэкстер кивнул:
- Я бы сказал, что сейчас он делает около шести узлов.
Спускаясь в трюм, чтобы приготовить ужин, я видел, как Бэкстер обернулся
и окинул взглядом исчезающий в дымке берег Панамы. По лицу его было видно,
что он испытывает чувство облегчения. От его прежней угрюмости ,не осталось
и следа.
Солнце зашло, и ветер потерял прежнюю силу. Однако парусник по-прежнему
стремительно шел вперед. Кифер заступил на вахту до полуночи. Мне удалось
соснуть несколько часов. Поднявшись на палубу в двенадцать ночи, я увидел,
что дует совсем слабый бриз, а море успокаивается.
- Какого черта?! - взорвался вдруг Боннер, подходя к нам. - Мы что же,
так и будем перебирать, как эта паршивая лодка ползла сюда милю за милей из
Панамы?
- Если понадобится, мы проследим ее путь фут за футом, - сухо сказал
Слиделл, - пока до конца не выясним, что на ней произошло.
- Таким способом нам этого никогда не сделать. Ваш детектор ни к черту не
годится! Роджерсу с самого начала удалось его перехитрить.
Флауэрс облил Боннера холодным презрением:
- Еще никому не удавалось обмануть детектор лжи. Если Роджерс начнет
врать, он сразу же даст об этом знать.
- Да, конечно... Вспомни, что было, когда он сказал, будто Бэкстер умер
от сердечного приступа, - съязвил Боннер.
- Заткнись! - крикнул Слиделл. - Проваливай отсюда! Отведи девчонку в
кухню, пусть она приготовит кофе. И не прикасайся к ней!
- Почему это?
- Только идиот вроде тебя этого не понимает. Я не хочу, чтобы она кричала
и мешала нам работать. Будет искажена эмоциональная реакция Роджерса...
"Мы все сошли с ума, - подумал я. - Во всяком случае все, кто имел дело с
Бэкстером. Не с Бэкстером, конечно. Ведь его фамилия была Рейган..."
Меня присоединили к сверкающей электронной игрушке, словно корову - к
доильному аппарату. А гномик с лицом капризного ребенка и вытаращенными
глазами вытягивал из меня "истину". Ту самую, которую я и сам до конца не
знал. Рейгана я не убивал. Возможно, сейчас я сошел с ума, но тогда-то я был
в здравом уме! Я помнил все наше путешествие до мельчайших подробностей. Но
почему детектор показал, что я пытался о чем-то умолчать? О чем? Я
дотронулся пальцами до лица и почувствовал, что на нем нет живого места.
Всюду, где я прикасался, меня обжигала боль. Лицо распухло, глаза почти
полностью заплыли. От усталости меня клонило в сон. Я бросил взгляд на часы
и убедился, что было уже около двух часов дня. Мне вдруг пришло в голову,
что, если бы бандиты прибыли минут на пять позже, я успел бы связаться с
ФБР. Но после драки кулаками не машут...
Боннер обернулся к Патриции и сделал выразительный жест головой в сторону
кухни. Девушка поднялась с кушетки и поплелась за ним, словно лунатик или
длинноногая заводная кукла.
- У тебя еще много бумаги? - спросил у Флауэрса Слиделл. Тот кивнул.
- Итак, Роджерс, - продолжил Слиделл свой допрос, усаживаясь в кресло
напротив меня. - На второй день утром Рейган был все еще жив...
- Он был жив и на четвертый день, до половины четвертого.
- Отвечай только на вопросы! - перебил меня Слиделл. - Значит, он был жив
и на второй день и снова не заговаривал с тобой о высадке на берег?
- Он не сказал об этом ни единого слова, - подтвердил я.
Слиделл сделал знак Флауэрсу вновь запустить детектор.
- Что было потом?
Я начал рассказывать дальше. В комнате было тихо. Лишь негромко звучал
мой голос да едва слышно работал кондиционер. Из щели в детекторе медленно
выползала линованная бумага, на которой самописцы оставляли изогнутые линии.
Никаких отклонений в этих линиях не наблюдалось.
На рассвете море совсем успокоилось, дул легкий ветерок. Земли видно не
было. Как только горизонт стал различим, Бэкстер сменил меня на вахте, чтобы
я смог определить наше местоположение по звездам. Я уселся за стол с картами
и при свете настольной лампы произвел нужные расчеты. Рядом, едва слышно,
посапывал Кифер в своей койке. У меня получился очень неплохой результат по
двум параметрам. Мы находились в этот момент на расстоянии восьмидесяти
четырех миль от Кристобаля, а наша средняя скорость составила чуть больше
четырех с половиной узлов. Дрейф "Топаза" в подветренную сторону оказался
чуть больше ожидаемого, так что мне пришлось внести в курс поправки.
В семь часов я разбудил Кифера и принялся жарить яичницу с беконом.
Доставая продукты из холодильника, я обратил внимание на то, что температура
внутри его недостаточно низкая. Явно какая-то неисправность. После завтрака
я проверил аккумуляторы, питавшие осветительную систему лодки, долил в них
дистиллированную воду и на некоторое время включил генератор, чтобы их
подзарядить. Мы уже начали привыкать к регулярным вахтам. С восьми утра до
полудня у штурвала стоял Кифер. Мы с Бэкстером могли поспать часок-другой.
Кифер разбудил меня в половине двенадцатого.
В полдень я произвел новые расчеты. Оказалось, что мы отошли от
Кристобаля уже на сотню миль с лишним. Пока я занимался вычислениями, за
штурвалом стоял Бэкстер. Кифер тем временем приготовил целый поднос
сандвичей с консервированной говядиной и луком. Я ел, стоя за штурвалом; моя
вахта продолжалась с двенадцати до четырех. Бросив за борт пустой бумажный
стаканчик из-под молока, я следил за тем, как он стремительно несется к
корме. Таким способом можно было приблизительно определить скорость
"Топаза". Потом я с удовольствием закурил. Вот настоящая мужская жизнь!
День выдался великолепный. Задул свежий ветер - умеренной силы бриз с
востока. Мы шли на север, перпендикулярно направлению ветра. "Топаз" легко
летел вперед по волнам, оставляя за собой белоснежный пенный след. Начинало
припекать. Под горячими лучами солнца быстро высыхали капли морской влаги на
лице и руках. Белые гребни высоких волн, которые пришли неизвестно откуда,
приподняли парусник и покатились дальше. Я ненадолго поставил парус на
грот-мачте, как и было положено, затем снова его убрал. Когда я кончил этим
заниматься, на палубе появился Бэкстер.
- Хороший моряк всегда при деле, - с улыбкой заметил он.
- Да, это верно. А я думал, вы отдыхаете. Не спится?
- Сегодня замечательный день. Жаль упускать, - ответил Бэкстер. - Хочется
немного побыть на солнце.
На нем был белый купальный халат, из кармана выглядывала пачка сигарет и
зажигалка. Бэкстер закурил, снял халат, сложил его наподобие подушки и,
оставшись в одних шортах, растянулся на палубе, рядом с рулевой рубкой, с
правого борта. Он лежал рядом со штурвалом, ногами вперед по ходу судна,
прикрыв глаза.
- Я только что сверился с картами, - сказал он. - Если мы будем делать от
четырех до пяти узлов, то к воскресенью доберемся до пролива Юкатан.
- Не исключено, - раздумчиво ответил я. В воскресенье это произойдет или
в понедельник - какая разница... Я не торопился. Постановка и уборка
парусов, постоянные наблюдения за ветром, словно скорость судна была делом
жизни и смерти, - все эти работы не имели никакого отношения к срокам
прибытия "Топаза" в пункт назначения. Главное - получать наслаждение, знать,
что ты управляешь движением лодки, а не просто на ней катаешься.
Бэкстер несколько минут помолчал, затем спросил:
- Что собой представляет ваш "Орион"?
- Это шхуна длиной в пятьдесят футов. У нее гафельные паруса на фок-мачте
и кливера впереди. Одновременно она берет шестерых пассажиров и двух членов
команды.
- Давно построена лодка?
- Да. Больше двадцати лет назад. Но она в полном порядке.
- Но все же содержать ее не просто, - заметил Бэкстер. - Как и всякую
старую вещь. Сколько вы берете с пассажиров за один рейс?
- Пять сотен в неделю. Плюс расходы по обслуживанию.
- Понятно, - сказал он. - Но мне кажется, будь у вас более вместительная
лодка, дела ваши пошли бы намного лучше. Скажем, хороший кеч или
двухмачтовый ял, футов шестьдесят длиной. При рациональной планировке
пассажирских кают вы могли бы брать на борт больше пассажиров, и выручка за
каждый рейс была бы намного существеннее. Команда из двух человек вполне
достаточна. А лодка поновее потребует меньше затрат на свое содержание.
- Да, я это знаю. И давно уже присматриваюсь к таким лодкам, однако пока
не удается приобрести что-либо в этом роде. Если даже я продам "Орион", все
равно не хватит пятнадцати - двадцати тысяч долларов.
- Понятное дело, - сказал Бэкстер, - такие лодки стоят довольно дорого.
Мы замолчали. Бэкстер сел и полез в карман халата за сигаретами. Мне
почудилось, что он что-то сказал, и я поднял голову от компаса:
- Простите, что вы сказали?
Бэкстер не ответил. Он сидел, глядя вперед и чуть отвернувшись от меня,
так что я видел только его затылок. Он держал в руках зажигалку, но не
торопился закуривать, словно забыл о своем намерении. Затем поднял голову,
покачал ею и приложил ладонь к горлу.
- Вам плохо? - спросил я. Он ответил не сразу. Я взглянул на компас и
слегка повернул штурвал.
- Нет, - тихо проговорил Бэкстер. - Верно, что-то не то съел.
- Возможно, - с улыбкой сказал я. - Сандвичи Блэки скорее всего не пошли
вам впрок.
Тут я вспомнил про холодильник, и настроение у меня упало. Пищевые
отравления в море - серьезная опасность для экипажа. Но мы ели
консервированную говядину, а она вряд ли могла испортиться. Да и молоко на
вкус было хорошее.
- Это из-за лука, - сказал Бэкстер, - мне нельзя его есть.
- В шкафчике над мойкой есть сода, - сказал я.
- У меня есть с собой лекарство, - ответил Бэкстер.
Он неторопливо сунул зажигалку в карман халата и вытащил пузырек с
таблетками. Достал одну и сунул в рот.
- Подержите штурвал, - предложил я ему, - я принесу вам воды.
- Спасибо, не нужно.
Бэкстер снова улегся на палубе, подложив под голову сложенный халат, и
закрыл глаза. Раз-другой он менял позу, подгибал колени, словно ему было
неудобно лежать.
- Вам лучше? - поинтересовался я.
- Да, - коротко ответил он.
Наступило молчание. Немного погодя он принял еще одну таблетку. Потом
затих и пролежал так добрых полчаса. Я подумал, что он заснул. Лицо и тело
его покрылись испариной. Солнце между тем уже сильно припекало, и я
опасался, что Бэкстер может обгореть. Я коснулся рукой его плеча, чтобы
разбудить, и сказал:
- В первый день не стоит слишком долго жариться на солнце.
Но оказалось, что Бэкстер вовсе не спал.
- Да, вы правы, - согласился он. - Пожалуй, хватит.
Затем он как-то тяжело поднялся и тут же спустился по трапу в трюм. Тут
только я заметил, что он оставил на палубе свой халат. Я поплотнее сложил
его и сунул под сиденье, чтобы его не унесло ветром.
За нами увязалась стая дельфинов, они весело выскакивали из воды перед
самым носом парусника. Мне всегда нравилось на них смотреть. Полчаса спустя
появился Кифер с чашкой кофе в руках и уселся на мостике.
- Хотите кофе? - предложил он.
Я взглянул на часы. Было уже три часа.
- Спасибо, нет. Выпью позже, когда передам вахту Бэкстеру.
- Какие же мы дураки, - задумчиво произнес Кифер. - Нужно было купить
спиннинг... При такой скорости запросто можно было бы поймать дельфина или
барракуду...
- Я думал об этом, а потом забыл. Мы поговорили с ним о ловле рыбы на
блесну. В наше время, когда практически все суда ходят со скоростью порядка
шестнадцати узлов и больше, ловить рыбу таким способом невозможно. А вот
перед Второй мировой войной, когда Кифер только начал плавать, ему
приходилось ходить на старых тихоходных танкерах, делавших по восемь -
десять узлов. Плавали они вдоль берега из штата Техас на Восточное
побережье, а иногда и дальше. У них были очень прочная леска и специальное
приспособление для ее спуска в воду. Нередко рыба откусывала или разгибала
крючок, но иногда им удавалось вытащить ее на палубу. Кифер встал и
потянулся:
- Пожалуй, пойду еще поваляюсь.
И он начал спускаться в трюм. Тут я заметил, что халат Бэкстера стал
влажным от морских брызг.
- Эй! - крикнул я вдогонку Киферу. - Возьмите халат Бэкстера!
Я еще раз потуже свернул его и бросил Киферу. До трапа было не больше
восьми футов, однако откуда-то налетел порыв шквального ветра, и халат,
словно мячик, покатился по палубе мимо рук Кифера. Я оставил штурвал и
помчался за ним. Однако белый клубок грациозно проследовал под гиком
бизань-мачты и упал в воду футах в десяти от корпуса. Его сразу же
подхватило волной, и он понесся к корме...
Какой же я идиот!
- Скорее к бакштагу! - крикнул я Киферу. - Развернемся и подцепим халат!
И тут я вспомнил, что со времени отплытия из Кристобаля мы ни разу не
меняли курс. Пока мы разворачивались и я объяснял Киферу, как это делается,
халат был уже от нас на расстоянии полутораста ярдов.
- Лево на борт! - крикнул я и резко повернул штурвал.
Мы встали носом к ветру, и ларуса начали хлопать. Я убрал кливер с левого
борта и поставил его справа. Блэки мне помогал. Мы значительно отклонились в
сторону, и я снова повернул штурвал, чтобы встать на прежний курс. Наконец
мне это удалось.
- Где халат? - крикнул я, обращаясь к Киферу.
- Прямо по носу, - отвечал он, - примерно в сотне ярдов от нас. Но он
вот-вот потонет.
- Встаньте к штурвалу! - приказал я. Схватил багор и рванулся вперед,
стараясь не упустить из виду халат. Теперь он находился примерно в
пятидесяти ярдах по ходу судна, но над водой оставалась лишь небольшая его
часть.
- Чуть-чуть левее! - крикнул я. - Так держать! Вот он!
Однако халат скрылся под водой. Я запомнил место, где только что его
видел, и, когда мы подошли, перегнулся через перила и начал всматриваться в
воду, держа наготове багор. Лодка прошла над тем местом, где исчез халат.
Потом я увидел его прямо под собой сквозь прозрачную голубизну воды, на
глубине трех или четырех футов. Белое одеяние медленно опускалось вниз...
- Смотрите! - крикнул Флауэрс. Бандиты обступили стол, пристально
вглядываясь в детектор лжи, самописцы которого начали вдруг судорожно
вздрагивать.
Я сидел, вцепившись в подлокотники кресла. Мне вдруг стала понятна
причина необъяснимого страха, временами нападавшего на меня. Она крылась в
малозначительном на первый взгляд случае; произошел он шестнадцать лет назад
на борту другого судна - спортивной рыболовной лодки, недалеко от
Майами-Бич. Случай этот, видимо, здорово засел в моем подсознании.
Бэкстера убил я. Или, по меньшей мере, я был виноват в его смерти.
Боннер издал звук, походивший на рычание, и уже изготовился снова
схватить меня за грудки.
- Ты снова врешь! - крикнул он. - А ну выкладывай, как все было на самом
деле...
Защищаясь от него, я замахал руками. Слиделл, опасаясь, что я, увитый
проводами, случайно сброшу со стола детектор, заорал на Боннера:
- Заткнись! Отвяжись от него, осел! Я сам во всем разберусь! - И сделал
знак Боннеру убраться:
- Отойди!
Боннер ретировался.
- Значит, ты не вытащил халат из воды? - спросил Слиделл.
- Нет, - подтвердил я. Весь мой гнев мгновенно улетучился, я откинулся на
спинку кресла и прикрыл глаза. - Я только коснулся его багром, но подцепить
не смог.
О чем мне безумно не хотелось вспоминать, так это о похоронах Бэкстера.
Но картина эта помимо воли встала у меня перед глазами. Я понял наконец, что
причина этого внутреннего протеста не в зашитом в белый орлоновый парус теле
покойного, навсегда исчезающем в толще воды, а в этом проклятом белом
халате... И всякий раз, когда я стремился загнать это видение в глубины
собственного подсознания, Бэкстер снова вызывал его на поверхность.
- Стало быть, у Бэкстера не было с собой запаса этих таблеток? - спросил
Слиделл.
- Думаю, что нет, - проговорил я глухо. Где-то рядом всхлипывала Патриция
Рейган.
Тут снова прозвучал резкий голос Боннера:
- Что за чушь?
Слиделл не обратил на него никакого внимания. А может быть, молча сделал
ему знак заткнуться. Я по-прежнему сидел с закрытыми глазами.
- И Бэкстер так и не объяснил, что это были за таблетки? - спросил
Слиделл. - И ты ничего не понял, пока не случился второй приступ, который
его убил?
- Послушайте! - взорвался я. - Я же не знал, что он болен! И не
догадывался! Бэкстер сказал, что у него неладно с желудком, и принял
таблетку, а потом еще одну. Затем с полчаса он загорал. После этого пошел в
трюм. Он не стонал, не кричал. Во время второго приступа все было уже
иначе... А в первый раз, вероятно, боль не была такой уж сильной, иначе я бы
заметил.
Мне даже в голову не пришло сопоставлять первую жалобу Бэкстера на
нездоровье с сердечным приступом, который произошел позднее. Теперь я
понимаю, почему он никак не прореагировал на исчезновение халата. Если бы я
знал, какие таблетки принимал Бэкстер, я сразу повернул бы обратно в Панаму.
Бэкстеру это было ясно, и он предпочел пойти на риск и провести в море еще
десяток дней без лекарств, но только не возвращаться! Оснований что-либо
подозревать у меня не было. Я знал о нем лишь то, что он сам рассказал.
Звали его Уэнделл Бэкстер. Он плохо переносил лук.
"Нет, - подумалось мне, - что-то здесь не так".
Но прежде чем я открыл рот, раздался голос Флауэрса:
- Минуточку...
Флауэрс никогда не смотрит никому в глаза. Люди сами по себе для него не
существуют. В его глазах они лишь стимуляторы или источники энергии для
функционирования детектора. Ему остается одно - сидеть рядом и спокойно
наблюдать за тем, как его машина реагирует на изменения в реакциях
испытуемого. Возможно, эта способность имеется в виду, когда говорят об
одностороннем развитии гения.
- Да, верно, все, что я сказал, ложь, - заявил я. - Я обманывал самого
себя. Действительно, можно было поразмыслить и понять, что у Бэкстера
сердечный приступ. Но я это сделал только сейчас. Я вспомнил, что точно
такой приступ был у моего дяди.
- А что было с твоим дядей? - поинтересовался Слиделл.
- У него не было с собой никаких таблеток, - сказал я.
- Ну и что? - спросил Боннер. - Это так важно?
- В таких случаях помогает нитроглицерин, - раздраженным тоном пояснил
Слиделл.
Потянувшись за сигаретой, я привстал в кресле и продолжал:
- Видимо, воспоминание о смерти дяди подспудно жило в моем сознании все
эти годы. Однако сегодня я впервые вспомнил о таблетках, которые не
проглатывают, а кладут под язык, пока они там не растворяются. Рейган именно
так и сделал, но до меня это дошло только сейчас. Тогда казалось, что он их
просто глотает, не запивая водой.
Слиделл закурил и уставился на меня с ехидной улыбкой:
- Очень жаль, Роджерс, будь твои медицинские познания столь сильны, как
твоя дурацкая совесть и инстинкт самосохранения, мы сберегли бы немало
времени.
- Что вы хотите сказать? - нахмурившись, спросил я.
- А то, что, если бы у Рейгана был даже целый флакон этих таблеток, исход
вряд ли был бы иным. Таблетки прекрасно помогают при стенокардии,
предотвращая приступ. Из твоего же описания следует, что Рейган умер от
обширной коронарной недостаточности... А в таком случае его с тем же успехом
можно было лечить таблетками аспирина или брома.
- Откуда вы все это знаете? - спросил я.
- От врача, который мне все это растолковал. Когда дело идет о сумме
порядка полумиллиона, необходимо разобраться во всех тонкостях. Ну да ладно.
Продолжим...
Я с удивлением подумал, что же еще хотел выяснить Слиделл. Однако вслух
ничего не сказал. Теперь он, кажется, убедился, что Рейган мертв и покоится
на дне Карибского моря вместе со своей тайной. Спектакль окончен... Нас с
Патрицией не убивали, пока Слиделл отказывался всему этому верить и пытался
добиться правды с помощью детектора лжи. Теперь же Боннер с нами
разделается. Все элементарно.
- Пожалуй, понятно, почему Рейган не попросил тебя высадить его на берег,
- заговорил Слиделл. - Его напугал первый сердечный приступ, и к тому же он
остался без своих таблеток. Он страдал от стенокардии и принимал
нитроглицерин. Но у него были и более серьезные соображения. Он мог умереть,
не добравшись до Саутпорта. На "Топазе" у него было больше шансов выжить.
Если бы ты высадил его на безлюдном берегу и ему пришлось бы в одиночку
продираться сквозь джунгли, шансов остаться в живых было бы гораздо меньше.
Так что наш герой все хорошо взвесил.
- Да, вероятно так, - согласился я вполне искренне.
- Как он был одет во время последнего приступа?
- На нем были рабочие брюки и кроссовки, - ответил я.
- Ты заметил бы, если бы на нем был пояс с деньгами?
- Конечно. Но на нем ничего такого не было.
Флауэрс и Боннер молчаливо наблюдали за работой детектора. Я обернулся и
посмотрел на Патрицию. Она была бледна, но от меня уже не отворачивалась.
Так-то лучше... Надеюсь, она не думала, что я виноват в смерти ее отца.
- Вы с Кифером ничего не надевали на Бэкстера перед тем, как опустить его
за борт?
- Нет, - сказал я.
- И все его вещи - без исключения - передали начальнику полиции в
Саутпорте?
- Да, все.
Слиделл выдохнул сигаретный дым и уставился в потолок.
- Вот теперь, кажется, кое-что прояснилось. Правда? По-прежнему неясна
судьба девятнадцати тысяч. В полицию вместе с вещами покойного они не
попали. У Кифера их не было, у тебя - тоже. Не думаю, что он их спрятал на
"Топазе". Что же тогда остается?
- Ничего, - сказал я. - Возможно, их у него и не было.
На лице Слиделла появилась холодная улыбка.
- А мне кажется, что были.
И тут я вдруг начал его понимать. На первый план вышли два
обстоятельства. Первое:
Слиделла не так уж интересовала столь незначительная сумма, как
девятнадцать тысяч долларов. Отсутствие этих денег, с его точки зрения, было
хорошим признаком. И второе:
Рейган знал, что он, возможно, не доберется живым до Соединенных Штатов.
По телу моему пробежала нервная дрожь. Отрывочные впечатления начали
вдруг складываться воедино, образуя целостную картину. Как же я раньше не
догадался, где спрятаны эти деньги? Слиделлу нужно было найти письмо
Рейгана. Я мог найти его давным-давно, но подсознательно меня больше
волновала моя причастность или непричастность к смерти Рейгана.
- Вот и кое-что любопытное, - негромко произнес Флауэрс.
Я взглянул на детектор и понял, что они мастерски загнали меня в ловушку.
Самописцы писали свои кривые тогда, когда я просто о чем-то думал. Боннер
прямо-таки не спускал с меня глаз. Слиделл же наблюдал за мной как бы со
стороны, словно охотник за дичью, которой от него не уйти.
- О чем ты сейчас подумал? - спросил он.
Тут зазвонил телефон.
От неожиданности все повернули головы к аппарату. Слиделл невозмутимо
поднялся с кресла и кивнул Патриции:
- Возьми трубку и быстро отделайся от того, кто звонит. Кто бы это ни
был. Если разыскивают Роджерса, скажи, что он уже ушел. И ты не знаешь куда.
Понятно?
Девушка смотрела на него не мигая. Нетвердой походкой она подошла к столу
и подняла трубку. Слиделл уже стоял рядом с ней и жестом велел держать
трубку так, чтобы ему тоже было слышно.
Боннер обернулся и взглянул на меня.
- Алло, - сказала Патриция. Потом:
- Да. Правильно.
После долгой паузы она ответила:
- Да. Он был здесь, но ушел... Нет, он ничего не сказал...
Значит, это звонит Билл. Патриция продолжала слушать. Потом беспомощно
посмотрела на Слиделла. Тот взял у нее трубку и прикрыл микрофон рукой.
- Скажи ему, что нет. Такого быть не могло. И повесь трубку.
Девушка слово в слово повторила то, что ей приказали. В конце она
добавила:
- Спасибо, всего хорошего.
И положила трубку.
Что сейчас предпримет Билл? О чем он спрашивал, я знал. Перед отъездом я
сказал ему, что, если версия с Рейганом ничего не даст, я позвоню в ФБР.
Репортеру газеты легко выяснить, сделал я это или нет. Сколько времени ему
понадобится, чтобы догадаться о том, что произошло. Надежд на это было мало,
а других путей узнать о моей судьбе просто не существовало.
Однако Слиделл все-таки допустил промашку.
Он сделал знак Патриции отойти от стола, а сам взялся за телефонную
трубку.
- Соедините меня с Саутпортом, штат Техас, - сказал он оператору. - Отель
"Рэндел"... Мне нужен мистер Шоу.
И стал ждать соединения. Я взглянул на Патрицию, сидевшую на кушетке. Она
беспомощно развела руками, что можно было истолковать как попытку
извиниться, и чуть-чуть улыбнулась. Я кивнул и тоже постарался улыбнуться,
но это не слишком мне удалось.
- Алло? - произнес Слиделл. - Да. Здесь мы кое-чего добились. Встретили
одного старого приятеля. Все обсудили. А что нового у вас? Понимаю... Но с
ней поговорить до сих пор не удалось? Хорошо... А как насчет другого
знакомого? Великолепно... Это и было нужно. Ладно, будем держать связь. Я
позвоню, как только будет что-либо новое.
И он дал отбой.
Кое-что из этого разговора я понял. Один из бандитов этой шайки оставался
в Саутпорте, следя там за развитием событий. Паула Стаффорд была жива, но
полиция до сих пор не смогла ее допросить. Но кто такой "другой знакомый", я
не разгадал.
Слиделл вернулся на место. Интересно, что может предпринять Билл и каким
временем мы с Патрицией располагаем?
- Давайте подумаем, на что в такой ситуации мог решиться Рейган? -
предложил Слиделл. - Он знал, что может не доплыть до Штатов. В этом случае,
дойдя до пункта назначения, ты наверняка передал бы его чемодан
американскому судебному исполнителю или полиции. И тогда деньги были бы
обнаружены. На первый взгляд это не должно было его так уж огорчить,
поскольку деньги ему больше были бы не нужны... Однако не все так просто. Я
досконально изучил характер Рейгана. Оно и понятно: человек, укравший у тебя
полмиллиона, неизбежно становится предметом твоего интереса. Характер у него
оказался невероятно сложным. Рейган был вором, но вором очень неудобным.
Надеюсь, ты следишь за ходом моей мысли. Он по-крупному играл в казино и
всегда неудачно. Но все это детали. Главное же состоит в том, что Рейган
очень любил свою дочь. Как он сам считал, из-за нее не сложилась его
дальнейшая личная жизнь. И он готов был пойти на что угодно, лишь бы уберечь
дочь от жизненных невзгод.
При этих словах Слиделла Патриция еле слышно всхлипнула. Слиделл окинул
ее безразличным взглядом и продолжал:
- По моему мнению, подлинной причиной или, по меньшей мере, одной из
причин того, что он согласился сотрудничать с нами, было то обстоятельство,
что он постоянно запускал руку в кассу банка "Дроверс нэшнел". За Рейганом
это водилось и раньше. Но он каждый раз находил способ вернуть деньги
прежде, чем это обнаружится. Рисковал он при этом отчаянно. И тогда он решил
прикарманить денежки и исчезнуть.
Так что, если вы слушаете меня достаточно внимательно, - продолжал
Слиделл, - можно считать, что он умер как человек честный. Таким во всяком
случае он хотел остаться в глазах своей дочери. Но если дело с деньгами
будет предано огласке и в результате официального расследования станет
известно, кем в действительности был Рейган, дочери придется похоронить его
еще раз, но уже как незаурядного мошенника, сравнимого разве только с
Диллинджером.
Значит, Рейган должен был что-то придумать, но что? Выбросить деньги за
борт? А если он прибудет в Саутпорт целым и невредимым? Спрятать их где-то
на "Топазе"? Этот выход представлялся наиболее разумным. В случае
благополучного возвращения ему оставалось лишь забрать деньги из тайника и
спокойно удалиться. Однако осуществлению такого плана мешали два
обстоятельства. Во-первых, на судне длиной всего сорок футов почти
невозможно найти подходящий тайник. И во-вторых, Паула Стаффорд. Она конечно
же знала, что при нем были немалые деньги. И в случае их исчезновения могла
предъявить на них права. Это снова привело бы к расследованию, а огласки,
как мы установили, Рейган больше всего стремился избежать. Но он,
безусловно, хотел, чтобы деньги в любом случае достались Пауле. Вероятно, он
все же спрятал деньги на "Топазе", понадеявшись, что их не найдут. Но если
он поступил так на самом деле, куда они исчезли?..
Слиделл постепенно, но неуклонно подводил меня к разгадке главного
вопроса, следуя своему, заранее обдуманному плану. Я и сам приближался к
тому же, опасаясь, однако, что детектор лжи вскоре изобличит меня. Флауэрс
по зигзагам, оставляемым его самописцами, поймет, что я пытаюсь что-то от
них утаить. А сдержать эмоции, которые улавливал детектор, было практически
невозможно.
Слиделл переводил взгляд с детектора на меня, словно хищник,
подстерегающий добычу.
- Нам неизвестно, что в конце концов придумал Рейган, - сказал Слиделл. -
Но всему помешал, конечно, Кифер. Вернемся теперь к последнему приступу
Рейгана... Сколько времени прошло с его начала до наступления смерти?
- Видимо, минут двадцать, - ответил я. - Конечно же я не смотрел на часы.
Наверняка сказать трудно. Это не телевизионная викторина, где у ее
участников все всегда сходится. Прошло минут пять или десять, прежде чем мы
поняли, что он скончался.
"А прочие детали можешь додумать сам, - пронеслось у меня в голове, -
если поверишь, что так оно и было".
- Спасибо, доктор, - едва заметно улыбаясь, проговорил Слиделл. - Сколько
примерно времени он был без сознания? пять.
- Несколько минут, самое большее - Он ничего не говорил?
- Нет.
"Ничего, что имело бы отношение к деньгам", - хотел добавить я, но
передумал. Патриции и так не слишком сладко было слушать все, что тут
говорилось.
- Кифер оставался наедине с Рейганом?
- Нет.
- Но он ведь спускался в трюм, чтобы поискать лекарство в чемодане
Рейгана?
- Да, - ответил я.
Флауэрс с напряженным вниманием следил за самописцами, но пока что не
подавал голоса. Я понял, что мне следует концентрировать внимание только на
одном вопросе. Так было безопаснее. Каждый новый вопрос представлял собой
ловушку, в которую я мог угодить.
- Когда ты составил опись его вещей?
- На следующее утро.
- Но примерно половину времени ты провел за штурвалом... И Кифер тогда
был один в трюме?
- Вас интересует, имел ли Кифер возможность ознакомиться с содержимым
чемодана Рейгана? Разумеется, имел, - сдержанно ответил я. - И видимо, так и
сделал, коль скоро по прибытии в Саутпорт у него оказалось четыре тысячи
долларов. Но взять двадцать три тысячи долларов он был бы способен только в
том случае, если бы они были в купюрах по пятьсот и тысяче долларов. Но
таких денег у Кифера не было, иначе бы их обнаружила полиция.
- Это я знаю, - сказал Слиделл. - Но давайте все расставим по своим
местам... Вы бросили якорь в Саутпорте в понедельник 16 июня в середине дня.
Это было на причале для парусников?
- Нет, - сказал я. - В тот день мы вообще не подходили к пирсу, а бросили
якорь у городского яхт-клуба.
- Кто из вас пошел на берег?
- Я оставался на борту, а Кифер отправился в город. Он попросил у меня
еще двадцать долларов в счет причитающегося ему жалованья и ушел.
- Значит, он был не такой уж дурак. Ты же знал, что он на мели, и у него
хватило соображения попросить у тебя денег. А он взял с собой что-либо из
похищенной суммы? Ты не заметил?
- Мне кажется, взял, но совсем немного, - ответил я. - Когда он умывался
и одевался, я находился в трюме. Никаких свертков при нем не было. Я видел,
как он сунул двадцатку в пустой кошелек. А в карманах много не унесешь.
- А ты не покидал "Топаз"?
- Покидал. Я переправил Кифера на пирс на весельной лодке. Тогда же зашел
в здание яхт-клуба и позвонил знакомым оценщикам, чтобы они пришли и
взглянули на мое приобретение.
- Когда Кифер вернулся?
- На следующее утро, около восьми. Он был в тяжелом похмелье после
ночного кутежа.
- Значит, у него все же были и другие деньги. На двадцатку не
разгуляешься. И что же было утром?
- Он побрился и выпил кофе. Потом мы отправились в полицейский участок.
Тогда он ничего не мог прихватить, на все сборы у нас было примерно десять
минут. И я постоянно находился рядом. Полдня мы провели в разговорах с
начальником полиции и береговой охраной, так что на "Топаз" вернулись лишь
около половины третьего. Я дал Киферу окончательный расчет, он взял свои
жалкие пожитки - две пары рабочих штанов, - и я снова доставил его на пирс
на лодке. Эти свои штаны он сворачивал при мне и ничего постороннего в них
не заворачивал. Разумеется, я был далек от мысли следить за ним. Просто я
стоял рядом, и мы разговаривали. Тут прибыл бензозаправщик из доков Харли,
который привез горючее. Ведь мне было необходимо перегнать "Топаз" в доки.
Бензин у меня кончился еще в Карибском море, когда, после смерти Бэкстера,
мы пытались вернуться в Кристобаль при полном штиле. Кифер уехал на этом
заправщике. А полчаса спустя, как выяснилось позднее, он уже поселился в
отеле. По сведениям полиции, в этот момент у него было от трех до четырех
тысяч долларов... По всей вероятности, он держал их в своем бумажнике.
- Значит, в тот же день ты перегнал "Топаз" в доки? А вечером отправился
в город?
- Нет.
- А в среду вечером?
- Нет, - повторил я. - Оба вечера я лишь выходил перекусить в бар
"Домино" и был там оба раза минут по тридцать - сорок, не больше. И
возвращался на "Топаз" засветло. Мне было не до ночных развлечений, работы
на борту было невпроворот.
- И все это время ты Кифера не встречал?
- Нет, - подтвердил я.
- Но ведь в четверг вечером ты сошел на берег и вернулся лишь в полночь.
И в это время Кифер мог побывать на борту "Топаза".
- Но ведь у ворот стоит охранник, - возразил я, моля Бога, чтобы и на
этот раз пронесло. - Во всяком случае, трюм был на замке.
- Висячий замок и дурак откроет.
- Но при этом охранник у ворот услышал бы шум, - заметил я. - Потому-то
ваш человек сделал это с помощью кусачек.
Итак, мы вплотную приблизились к опасной черте. Нужно было мгновенно
решать, что отвечать в следующую минуту. Если бандиты захотят удостовериться
в правдивости моих слов, они могут послать на "Топаз" своего человека в
Саутпорте. Тогда придется ждать, по меньшей мере, еще часов семь-восемь,
пока он сделает то, что нужно. И хотя этот дом находился в достаточно
уединенном месте, долго здесь оставаться было рискованно. И потом, как
выразился Слиделл, мы постепенно находили ответы на все интересовавшие его
вопросы. Что будет, когда он получит ответ на последний вопрос?
- Сколько было ключей от замка? - спросил Слиделл.
- Один, - сказал я, - насколько мне известно.
- Но должен был быть еще один ключ. Висячие замки обычно продаются с
двумя ключами. И замок, вероятно, был на "Топазе", когда ты его приобрел...
Где хранился ключ?
- В ящике на камбузе. И замок - там же.
- Таким образом, если Кифер намеревался пробраться в трюм без свидетелей,
у него было целых десять дней, для того чтобы подобрать отмычку либо снять
слепок, чтобы потом изготовить ключ. Проще пареной репы.
- Разумеется, - согласился я.
- Итак, предположим, что Кифер спрятал остальные деньги в трюме и
надеялся забрать их в твое отсутствие. Поскольку ты и рабочие доков
крутились на "Топазе" весь день, а ночью ты не покидал судно, Кифер ничего
не мог предпринять. В четверг вечером ты отправился в кино. Ты не успел еще
скрыться из виду, как Кифер стоял у ворот и пытался уговорить охранника
пропустить его на парусник. Охранник не позволил, и тогда он сделал то, что
сделали и мы: взял ялик в соседнем доке, где стояли рыбацкие лодки, и
подошел к "Топазу" с моря.
- Возможно, - сказал я, - но это всего лишь предположение.
- Ничего подобного. Шоу разговаривал с девицей, которую Кифер притащил в
бар "Домино". Она сказала, что Кифер должен был встретиться с ней в половине
девятого. Но потом позвонил и предупредил, что, возможно, немного запоздает.
А появился только в десять часов. Легко догадаться, где он был все это
время.
- Но если он пробрался на "Топаз" и взял деньги, куда он их дел? -
спросил я. - С девицей он встретился в десять, я их видел около полуночи. А
что с ним произошло дальше, вам известно лучше меня...
Слиделл холодно улыбнулся.
- Итак, мы получили ответы на оба интересовавших нас вопроса. Девице он
конечно же эти деньги не отдавал. Минут двадцать спустя он сел в машину,
взятую напрокат, и куда-то поехал. Боннер и Шоу - за ним. Они заставили
Кифера вывернуть на тротуар. Затем затащили его в свой автомобиль. Никаких
больших денег у Кифера не оказалось. Его увезли с собой, чтобы разузнать о
Рейгане. Выяснилось, что девятнадцать тысяч ему так и не достались. Когда он
пробрался на "Топаз", их уже там не было.
- Не было? - переспросил я. - Может быть, вы думаете, что я их нашел?
Слиделл покачал головой.
- Что сняли с "Топаза" в доках для ремонта?
- Холодильник, - ответил я и быстро нагнулся.
Не спуская глаз с Флауэрса, Слиделл потянулся за револьвером...
Я бросился на Слиделла прежде, чем он что-либо сообразил. Кресло, на
котором он сидел, опрокинулось, и мы покатились по полу. Я чувствовал, как
натянулись провода, которые связывали меня с детектором лжи. Позади с
грохотом опрокинулся столик вместе с детектором. Флауэрс издал отчаянный
вопль - то ли ярости, то ли страха - и бросился к входной двери.
Мы со Слиделлом схватились не на жизнь, а на смерть. Барахтаясь на полу
возле опрокинутого столика, каждый из нас стремился завладеть револьвером.
Слиделл уже вытащил его из кармана. Левой рукой я ухватился за его ствол и
барабан, старательно отводя дуло в сторону. Правую руку я занес, намереваясь
нанести Слиделлу удар, однако движения мои сковывал один из проводов, конец
которого где-то заклинило. Над нами стоял Боннер, сжимая в руке острый нож.
Нож просвистел у меня мимо уха и вонзился в плечо. Я взвыл, и Слиделл
оказался на мне верхом. На одно мгновение в поле моего зрения попала
кушетка. Патриции там не было. Вероятно, когда я навалился на Слиделла, она
бросилась бежать. Дай Бог, чтобы ей повезло и она ушла от бандитов.
Мы со Слиделлом продолжали бороться. Боннеру снова удалось полоснуть меня
ножом... И тут я увидел Патрицию. Оказывается, она никуда не убегала. Она
стояла с телефонной трубкой в руке и набирала номер. Я слышал, как заревел
Боннер. Мы со Слиделлом покатились по полу, и я потерял девушку из виду. Но
потом услышал, как Боннер ударил ее, она вскрикнула и упала на пол.
Наконец мне удалось освободить руку от проводов. Я ударил Слиделла в
лицо. Он застонал, но продолжал сжимать в руке револьвер, пытаясь при этом
повернуть его дуло в мою сторону. Я снова его ударил. Пальцы его ослабли. Я
бил его с самозабвенной яростью. Да выпустит он когда-нибудь револьвер?.. Но
тут над нами склонился Боннер и вырвал оружие, за которое мы дрались. Позади
него я увидел Патрицию: она поднималась с пола. Рядом валялся разбитый
телефон: Боннер оборвал провода, затем хватил аппарат об пол. Уцепившись за
угол стола, Патриция подтянулась и что-то с него взяла. Мне хотелось
крикнуть ей: беги скорей из дома. Она должна была понять: окажись один из
нас на свободе, бандиты бросили бы все и поспешили бы скрыться...
Но только Боннер завладел револьвером, Патриция подскочила к нему сзади и
изо всех сил ударила его фотоаппаратом по голове. Удар пришелся бандиту чуть
повыше уха. Боннер со стоном рухнул на колени. Револьвер выскользнул из его
рук. Я тут же схватил его, но теперь Слиделлу удалось уцепиться за его
ствол.
- Беги! - крикнул я Патриции. - Скорей! В полицию!
Тут только девушка все поняла и мгновенно выскочила в дверь.
Слиделл заорал Боннеру:
- Схвати ее!
Боннер покрутил головой, словно поверженный на ринге боксер, услышавший,
как судья произнес "...девять!". Поднялся на ноги, провел рукой по лицу,
огляделся и устремился к задней двери.
- Не туда.., в переднюю дверь! - крикнул Слиделл.
Он потянул на себя револьвер и одновременно попытался ударить меня
коленом в пах. Я увернулся и с такой силой двинул ему кулаком в лицо, что
рука заныла от боли. Боннер тем временем повернул назад и выбежал из дома
через переднюю дверь. Я рванул револьвер на себя, и на этот раз мне удалось
им завладеть. Откатившись в сторону, я поднялся на ноги. Колени дрожали. Я с
трудом ловил ртом воздух. Все плыло у меня перед глазами. Я добрался до
двери и толкнул ее рукой. Мои движения, однако, сковывали провода детектора
с какими-то прикрепленными к ним деталями. Все это болталось у меня на
правой руке... Неожиданно Слиделл набросился на меня сзади и ударил чем-то
тяжелым в поясницу... Мы упали на опрокинутый столик, на котором недавно
стоял детектор. Я с размаху ударился о его край левым боком и вскрикнул от
боли. Было слышно, как при этом хрустнули ребра. Под нашей тяжестью столик
развалился. Револьвер оказался подо мной. Я схватил его левой рукой,
переложил в правую... Слиделл попытался встать на колени. Улучив момент, я
ударил его револьвером в висок. Он рухнул лицом вниз.
Я поднялся на ноги и сорвал с себя остатки любимого детища Флауэрса.
Пришлось повозиться с манжеткой для измерения давления, которая стягивала
предплечье. Пальцы мои дрожали, а заплывшие глаза плохо видели. Тогда я
наступил ногой на провода и шланги и с силой дернул руку вверх. Все
соскочило с меня в одно мгновение. Я бросился к двери. Острая боль пронзила
левый бок. Я согнулся, прижал руку к боку и вышел из дома.
Меня ослепил солнечный свет. Но все-таки я увидел Боннера - он гнался за
Патрицией и находился от меня в сотне ярдов, возле почтового ящика. Бежал
Боннер довольно резво для такого грузного человека. Я тут же устремился за
ним. Девушку я не видел. Боннер, добежав до конца подъездной дороги, свернул
влево, в сторону шоссе.
Тело ныло - на мне не было живого места. Каждый вздох был мучителен.
Бежал я с трудом, благо, что ноги еще слушались... Неожиданно я увидел
Патрицию. Боннер был от нее ярдах в пятидесяти и вот-вот должен был ее
нагнать. Я едва-едва добежал до шоссе. Патриция вдруг оглянулась и увидела
преследователя. Она тут же нырнула вправо, в заросли невысоких пальм и
сосенок, видимо надеясь там укрыться. Мне было их не догнать. Тогда я поднял
револьвер и выстрелил вверх, понимая, что с такого расстояния в Боннера не
попаду. Однако была надежда, что его остановит выстрел. Боннер не обратил на
него никакого внимания. Он тоже нырнул в заросли вслед за Патрицией.
В зарослях я потерял бегущих из виду. Меня охватил страх за жизнь
девушки. Боннеру хватило бы одной минуты, чтобы ее убить... Почему она не
кричит? Я продрался наконец сквозь густые заросли и увидел их возле
небольшого соленого озерка. Патриция, стремясь поскорее оказаться на
противоположном берегу, побежала прямо по воде. Вода была ей чуть выше
колена. Девушка поскользнулась и упала. Боннер настиг ее прежде, чем она
успела подняться, схватил за волосы и окунул ее голову в воду, Я попытался
крикнуть, но не было сил. Тут я споткнулся о корень мангрового дерева и
свалился в тину у самой кромки воды. Боннер, услышав шум, выпрямился и
огляделся по сторонам. Девушка слабо сопротивлялась. Бандит не выпускал ее,
и она должна была вот-вот захлебнуться.
- От.., пусти.., ее... - только и выдавил я из себя.
- Иди сюда, я и отпущу, - презрительно улыбаясь, предложил мне Боннер.
Я взвел курок, положил револьвер на сгиб левой руки и выстрелил. Пуля
попала бандиту в грудь. Ноги его подломились, и он упал в воду. Когда я
добрался до Патриции, вода вокруг нее была окрашена кровью Боннера. Тело его
дергалось в конвульсиях. Я схватил Патрицию за плечи и приподнял. Мне с
трудом удалось вытащить ее на берег; я шел с тяжелой ношей, утопая в вязкой
грязи. На берегу Патриция долго и мучительно откашливалась, но наконец
задышала нормально. Я же сделал несколько шагов и упал на колени. Мне стало
совсем плохо.
Некоторое время спустя мы поняли, что можем идти. Еле-еле доплелись до
шоссе, добрались до телефона и позвонили в полицию. Вскоре на место
происшествия прибыла патрульная машина. Полицейские осмотрели дом и
окрестности. Среди зарослей обнаружили взятую бандитами напрокат машину. В
ней сидел Слиделл, который пытался завести двигатель без ключа. Ключ остался
в кармане у Боннера.
В больнице Маратона врач обработал и перевязал мои раны. Вскоре прибыли
агенты ФБР. Меня отправили в Майами и подвергли тщательному рентгеновскому
обследованию. После новых перевязок меня поместили в специальную палату, где
было много незнакомых мне людей - агентов спецслужб. Они забросали меня
вопросами. Я узнал, что врачи осмотрели Патрицию Рейган, с ней все в
порядке, и она уехала в какой-то отель. После всех этих допросов я
смертельно устал и заснул как убитый. Проснувшись утром, я почувствовал, что
левый бок у меня словно чужой. Глаза заплыли так, что я едва ориентировался
в пространстве. Снова меня атаковали агенты ФБР, а после них в больничную
палату вошел мой друг Билл.
- Ну и изукрасили тебя, браток, - заметил он. - Если это единственный
способ стать знаменитостью, то, увольте, лучше не надо...
Агент ФБР в Саутпорте Соумз сделал находку, имевшую прямое отношение к
смерти Бэкстера. В дверце холодильника с "Топаза", который ремонтировали в
мастерской доков Харли, он обнаружил большой пакет с девятнадцатью тысячами
долларов. Помимо денег, там находилось и письмо к Пауле Стаффорд. Агент
обратил внимание на дверцу холодильника, которая показалась ему необычно
толстой. Снаружи она была отделана деревом, а изнутри закрыта стальным
листом, покрытым эмалью. Между ними - изолирующая прокладка. Кифер, завладев
деньгами Бэкстера, вывернул из дверцы несколько винтов, отвернул стальной
лист, вытащил часть изоляции и на ее место сунул пакет. Разумеется, это не
было причиной поломки. Отказал холодильный агрегат, но я это обнаружил уже
после отплытия "Топаза" из Панамы. Будь Кифер поголовастей, он понял бы, что
по прибытии в Саутпорт я сразу же отправлю холодильник в ремонт.
Рейган все досконально продумал. Письмо к Пауле Стаффорд лежало в
отдельном конверте, который он не стал заклеивать. Деньги он упаковал в
большой конверт одной манильской фирмы, который нашел уже на "Топазе". (В
таких конвертах я держал бюллетени Гидрографического общества.)
Предварительно Рейган разложил купюры в дюжину, а то и больше, обычных
почтовых конвертов, которые тщательно заклеил. Таким образом, создавалось
впечатление, что внутри пакета просто пачка писем. Большой конверт был
запечатан, его вскрыл Кифер.
Вот письмо к Пауле.
"Яхта "Топаз"
В открытом море
3 июня
Моя дорогая Паула! Не знаю, как начать это письмо. Пишу тебе с тяжелым
сердцем; ведь ты прочтешь его только в случае моей смерти. Дело в том, что с
некоторых пор я страдаю приступами стенокардии. А вчера, как мне кажется, я
перенес приступ сердечной недостаточности.
Разумеется, нет оснований думать, что у меня непременно случится еще один
такой приступ до того, как мы прибудем в порт назначения. Тем не менее я
понял, что должен написать тебе на тот случай, если все же умру, чтобы
сказать тебе последнее "прости".
Боюсь, что все это нарушило мои планы, о которых я тебе писал. Однако,
если мне удастся благополучно добраться до Саутпорта, мы наметим новые
планы. Я храню все твои милые письма, которые мне очень дороги. Они
находятся в конверте в моем чемодане. Тебе его перешлют, если очередной
приступ доконает меня раньше, чем мы прибудем в порт.
Моя дорогая! Я надеюсь, что ты никогда не получишь это письмо. Но если
так случится и ты его все же получишь, помни, что я тебя люблю и моя
последняя мысль была о тебе.
Навеки твой
Уэнделл".
- Письмо составлено четко, - заметил Билл. - Оно, кстати, содержало
указание, кого известить о случившемся и куда отправить вещи. И конечно же
никому и в голову не пришло бы вскрывать старые любовные письма. Внутри
конверта с деньгами была еще одна записка Пауле, которую он подписал именем
"Брайан". В ней говорилось, что второй чемодан он оставил на таможенном
складе компании "Рейни трансфер энд сторидж" в Нью-Йорке. К записке были
приложены багажная квитанция и письмо компании "Рейни" за подписью Чарльза
Уэйна с поручением выдать Пауле его багаж. Однако в случае, если ее
настигнет Слиделл, Рейган готов был пожертвовать чемоданом, чтобы не
подвергать себя дальнейшим преследованиям... , Я кивнул в знак согласия и
чуть не взвыл от нестерпимой боли.
- Теперь совершенно очевидно, - заметил я, - что мы ошибались, полагая,
что Кифер впервые увидел эти деньги, когда искал таблетки в чемодане
Рейгана. Конверт с деньгами был к тому времени уже запечатан. Скорее всего
он подсмотрел, как Рейган укладывал их.
- Плутишке Киферу здорово повезло, - улыбнулся Билл. - Он понял, что в
конверте находятся большие деньги, и решил их не упускать. Если бы Рейган
выбросил их за борт, тебе бы до конца дней не удалось доказать, что у него
было больное сердце. Попробуй отыскать врача, который выписал ему
нитроглицерин! Притом, что в последние два месяца Рейган переменил множество
мест и жил под разными фамилиями.
- Хватит об этом! - сказал я. - Мне до сих пор страшно. Интересно, ФБР
удалось выяснить, кто такой Слиделл?
Билл, прикуривая очередную сигарету, жестом указал на газету:
- Отпетый мошенник из Лос-Анджелеса. Был несколько раз арестован за
вымогательства и убийства... Однако каждый раз выворачивался и срока не
получал. Совершил три или четыре нападения на крупные банки в Техасе и
Оклахоме. Отсюда у него и крупные денежные средства. Полиции так и не
удалось доказать, что Слиделл участвовал в этих нападениях. В Южной
Калифорнии он водил дружбу с завсегдатаями кафе и тому подобных заведений,
под вывесками которых скрывались притоны. У него собственный дом в Финиксе.
Любопытно, что он вышел примерно из той же среды, что и Рейган. Получил
хорошее образование и даже несколько лет учился в медицинской школе. Боннер
был его телохранителем и единомышленником, это был человек, способный на
все. Вчера вечером ФБР наконец допросило Паулу Стаффорд. Агенты конфисковали
второй чемодан Рейгана на складе в Нью-Йорке. Однако, сколько в нем было
денег, они не разглашают. В ФБР уверены, что Паула понятия не имеет о том,
откуда эти деньги. Точно так же, как не знает, что ее дружка в
действительности звали Клиффорд Рейган. Покойный умел оберегать свои
тайны...
- Ну а что мне будет за убийство Боннера? - спросил я и отвернулся к
окну. - На эту тему со мной до сих пор никто не заговаривал...
- Твои действия квалифицируются как необходимая мера обороны... А как их
можно еще расценивать? - сказал Билл. - Сегодня Патриция давала
свидетельские показания. Ты же не мог стоять рядом и смотреть, как Боннер ее
убивает...
Я ничего не ответил. Да, это не кино... Ведь только в кинофильмах стоит
герою нацелить на кого-нибудь пистолет, и все в его власти. Видимо, в жизни
не слишком часто встречаются такие типы, как Боннер. У меня просто не было
выбора. Однако пройдет еще немало времени, прежде чем я забуду этот ужас:
окрашенная кровью вода, и Боннер дергается в агонии у самых моих ног. А
может быть, я этого вообще не забуду.
Я с нетерпением ждал, зайдет ли навестить меня Патриция Рейган. Она
пришла в тот же день. Перед этим она заехала в памятный для нас дом на
берегу, забрала свои вещи и заперла его. Она полностью оправилась и
выглядела великолепно. Лишь слегка припухшая щека напоминала о недавнем не
слишком веселом происшествии. Я предложил ей оплатить стоимость разбитого в
доме имущества и установку нового телефона. Мы немножко поспорили, кто
больше виноват в случившемся. Но в конце концов решили поделить расходы
поровну.
Потом немного поболтали, в основном о парусниках и морских путешествиях.
Это было наше общее увлечение. Однако тема постепенно, иссякла, и Патриция
ушла.
На следующий день она снова приехала, и все повторилось. Теперь я ждал ее
прихода с нетерпением. С каждым днем Патриция становилась все краше и,
казалось, тоже рада была меня видеть. Мы самозабвенно обсуждали Багамские
острова, говорили о ее будущем в фотожурналистике. Решили даже вместе
отправиться на эти прекрасные острова, где она сделает свои самые
замечательные снимки... Но потом как-то вдруг сникли, возник какой-то
холодок и подчеркнутая вежливость.
Незадолго до ухода Патриции ко мне неожиданно ввалились Билл и Лоррейн. С
Биллом Патриция уже была знакома. Я представил ей Лоррейн.
Скоро Патриция ушла. Лоррейн взглянула на меня с озорным блеском в глазах
и сказала:
- Роджерс, да это же сногсшибательная девица! Что вам мешает?
- Ее отец, - ответил я.
Из Санта-Барбары Патриция прислала мне одну открытку. Больше мы с ней
никогда не встречались.
ЧАРЛЬЗ ВИЛЬЯМС
ДЕВУШКА С ХОЛМОВ
Боб и Ли Крейны - родные братья, но настолько не похожи друг на друга,
словно они чужие люди. Безалаберный Ли соблазнял "девушку с холмов", дочь
фермера Анджелину, но бросил ее, поскольку был женат. И тогда совестливый
Боб женился на ней, чтобы сласти честь семьи и жизнь брата, ведь отец
девушки грозил Ли расправой. Поначалу этот брак оказался не так ух плох. Но
Ли так и не смог забыть Анджелину, и она его тоже...
Я остановил свой "форд" на уступе пологого холма и, выйдя из машины,
потянулся. Солнце уже не по-утреннему сильно припекало. И на душе у меня
тоже потеплело - я был почти дома.
Стоял октябрь, и разноцветные краски сбегали с гребня холма вдоль
маленьких ручейков, как языки пламени, вольные рваться куда им вздумается.
О легком ночном морозце теперь напоминали лишь темные холодные тени от
столбиков старой изгороди да дышащий холодом заброшенный карьер возле
пыльной дороги.
Листья с плетей ежевики и стелющиеся побеги, отороченные белым в тени,
черные и влажные, там, где их коснулось солнце, походили на спутавшийся
клубок.
Часть большого поля занимали длинные ряды хлопка, извивавшиеся по контуру
холма и террас. Черенки хлопка были сейчас мертвы и голы, а остроконечные
коробочки пусты и влажны после ночного морозца. Это было старое поле
Эйлеров, и я невольно подумал о Сэме Харли. Фермерствует ли он по-прежнему?
Остальное поле, давно никем не обрабатываемое, заросло сорняками, кустами
сассафраса и японской хурмы.
Вдруг на склоне холма я увидел охотничью собаку, пробирающуюся сквозь
заросли к дороге. Это был большой черно-белый пойнтер. Он рыскал по полю
длинными прыжками, высоко подняв голову. И глядя на него, я одновременно
испытывал тоску по дому и счастье оттого, что вернулся. Я с ненавистью думал
о годах, проведенных вдали отсюда. Появился хозяин пса, и пойнтер замер в
великолепной стойке. Держа наготове ружье, человек спустился в заросли, и
тут внезапно с шумом вспорхнула стая птиц. В утренней тишине это прозвучало
оглушающе. Мужчина плавным движением поднял ружье и выстрелил. Одна птица
упала, сложив крылья в воздухе. Он выстрелил снова, но на этот раз
промахнулся. Стая рассеялась, и я, почти механически, заметил пару птиц в
клубке побегов и кустов сассафраса возле дороги.
Когда мужчина двинулся по склону холма к дороге, в его крупной фигуре и
размашистой неуклюжей походке мне почудилось что-то знакомое. На нем была
выгоревшая синяя рубашка, поношенное выцветшее пальто, надетое поверх
старого синего саржевого пиджака, и пятнистые джинсы, заправленные в высокие
зашнурованные ботинки. На плече у него висела связка маленьких холщовых
сумок, в каких мы в свое время носили учебники в школу.
Расстояние между нами быстро сокращалось. Да, конечно, это Сэм Харли.
Пойдя ему навстречу, я пересек дорогу и перелез через изгородь. На первый
взгляд он не сильно изменился. А почему, я тут же усмехнулся про себя, он
должен был измениться? Что такое два года для мужчины, которому за сорок? У
него все тот же несколько приплюснутый нос, высокие скулы и очень яркие
черные глаза, придававшие его лицу выражение некой примитивной силы.
Я помахал ему рукой и крикнул:
- Привет! Как охота?
- Привет, - ответил он достаточно вежливо, но без особой теплоты или
большого интереса. Из-под полей бесформенной шляпы он смотрел на меня с
некоторой подозрительностью. Он явно не узнал меня.
- Я Боб Крейн. - Я протянул ему руку. Взгляд его подобрел, и он широко
улыбнулся, продемонстрировав крепкие, хорошей формы, но потемневшие от
табака зубы. Он перевесил ружье на левое плечо и тепло пожал мне руку:
- Я совсем не узнал тебя. Боб! Ты, право, возмужал. А брата твоего. Ли, я
встречаю. Когда же мы виделись с тобой в последний раз?
- Думаю, года два назад.
Теперь он улыбнулся несколько сдержанно. Что выдавало в нем нелюдима,
привыкшего общаться, только с давно знакомыми ему соседями.
- Да, кажется, чуть более двух лет, - продолжал он, чувствуя
необходимость что-то сказать. - Помнишь, как мы готовили сироп у Сюдли, а
потом все отправлялись охотиться на опоссумов? Это было как раз два года
назад, где-то в первых числах месяца.
- Правильно, - согласился я, оглядываясь в поисках собаки и желая, чтобы
она подошла.
Пойнтеры - моя слабость. Пес в этот момент спускался по склону.
- Это старый Бак? - спросил я.
- Да. - Он вздохнул. - Белл умерла. Прошлой весной. Совсем одряхлела.
Я показал собаке, махнув рукой, на кусты, что росли примерно в
шестидесяти - семидесяти ярдах вверх по холму, ближе к дороге. Взвизгнув,
она бросилась вперед, затем замерла в солнечных лучах, выпрямив хвост,
подняв ногу и повернув голову направо.
В ответ на мою улыбку Сэм тоже улыбнулся, и в его глазах засветилось
торжество. Затем мы оба рассмеялись, и я с тайной завистью проговорил:
- Прекрасная собака, Сэм. Я дал бы за нее двадцать пять долларов.
Сделав вид, что серьезно обдумывает мое предложение, он сдвинул назад
свою старую зелено-черную шляпу, почесал затылок и только после этого
ответил:
- Понимаешь, Боб, я, право, не думаю, что могу уступить тебе его за такую
цену. Он так хорошо натаскан и вообще...
Я покачал головой разочарованно и недоверчиво, как бы удивляясь, что он
отвергает такое щедрое предложение. Хотя прекрасно знал, что он не взял бы
за собаку и пятисот долларов. А ведь эта сумма, возможно, равнялась тому,
что он выручал на земле Эйлеров за год. Но все дело в том, любите вы
охотничьих собак или не любите.
- Ты лучше сходи вон туда. - Я махнул рукой в сторону Бака. - Он не будет
их караулить целый день!
- Да, Боб, похоже, ты неплохо знаешь его повадки! - Он улыбнулся, пытаясь
скрыть нотки гордости в своем голосе, не желая показаться хвастуном чужому
человеку. Кроме того, я ведь приехал из города!
- Возьми! - протянул он мне ружье. Наверное, он заметил, что я смотрел на
него голодными глазами.
Я начал было возражать, но ружье все-таки оказалось в моих руках, и я
направился к Баку. Я очень шумел, пробираясь по старым песчаным кучам через
кусты и высокую траву. Прямо из-под ног, как ракета, вылетела птица и
бросилась направо, вниз. Я мгновенно повернулся к ней, выстрелил, но
промахнулся. Я никогда не мог попасть в птицу, если она летела направо, сам
не знаю почему.
При выстреле вылетела и другая птица, поднявшись надо мной на пятнадцать
ярдов. Хлопанье ее крыльев слилось с шумом выстрела. Я невольно отпрянул. Но
потом выстрелил из левого ствола. Тут у меня редко бывает промах. И она
замерла в воздухе. Будто на нее накинули петлю и тянут за веревку вниз. И
тогда у меня возникло полузабытое острое чувство, чувство сильного
возбуждения и внезапной жалости или чего-то похожего. Белоснежный перепел -
изящный маленький комочек. Никто не смеет убивать! В то остановившееся
мгновение, когда он застывает в воздухе, вы испытываете гордость за ловкое
убийство и одновременно что-то похожее на резкий толчок сожаления. Потом это
проходит и остается только чувство гордости.
Впервые с тех пор, как мне помогли вылечиться в Джерси-Сити, некоторая
горечь и саднящий привкус поражения начали проходить. Это был мой дом, и я
радовался своему возвращению.
Вынув из ружья гильзы, я поднес их к носу и понюхал сгоревший порох.
Потом погладил Бака по голове, взяв у него птицу. И он, похоже, счел вполне
нормальным, что отдает птицу мне, а не своему хозяину. Я передал птицу Сэму,
и он бросил ее в холщовый мешок.
- Хороший выстрел, Боб, если учесть, что пару лет ты ни разу не стрелял.
- Потом, поколебавшись, словно не желая ранить мои чувства, он добавил:
- Но твой брат попал бы в обеих.
Я кивнул, вспомнив, что Ли и Сэм часто охотились вместе.
- Ли - самородок. Прирожденный охотник. Талант, - согласился я. - Он
редко промахивается.
- Кстати, я видел его в прошлую субботу.
- Да? Ну и как он?
- О, он выглядел здорово. Это было не дома. - Он ничего больше не
добавил, будто было само собой понятно, почему Ли приезжал.
У Сэма, у истоков Черного ручья, за его домом, был самогонный аппарат. Я
знал, где он находится, еще будучи ребенком, когда жил с бабушкой здесь, по
другую сторону ручья. Но я никогда никому об этом не говорил: за такую
осведомленность по головке бы не погладили.
- Мне жаль было узнать о твоем отце, Боб, - сказал Сэм через некоторое
время. Майор умер почти шесть месяцев назад.
- Почему? - удивился я. - Разве он не выкачивал из тебя все, что только
можно?
Сэм вспыхнул и взглянул на меня пораженно. Он лихорадочно пытался
что-нибудь придумать для перемены темы.
- Вскоре думаю поохотиться на енотов, Сэм, - выручил я его. - Что, если
как-нибудь вечером я зайду и мы поищем внизу за домом?
- Ну, это было бы здорово! В любой вечер, только предупреди заранее.
Я поблагодарил его за предоставленную возможность пострелять и вернулся к
машине.
Внизу, у подножия холма, пришлось с треском преодолевать разъехавшиеся
доски маленького мостика через ручей. Но мысль о скорой встрече с Ли и Мэри
делала утро превосходным, и я улыбался. Никто не мог сравниться с Ли. Может
быть, он был необузданным, но это свойственно молодости, и со временем он
наверняка остепенится. Смешно, но когда я думал о некоторых его поступках,
мне казалось, что он мой младший брат. На самом же деле он старше меня почти
на четыре года. Он всегда вел себя как старший брат и все же гораздо чаще,
чем я, попадал во всякие неприятности. Он служил хорошим буфером в моих
отношениях с Майором. И если бы не Ли, я покинул бы дом значительно раньше.
Это не значит, что он сражался за меня, с Майором я вел свою собственную
войну. Просто Ли прекрасно знал, как вести себя с людьми. Знал, что
обаянием, но никак не упрямством, можно добиться многого. А неприятности, в
которые он попадал, были всегда эффектными. В семнадцать лет он сбежал из
дома с замужней женщиной...
Было около десяти часов, когда я медленно поднимался вверх по Южной
улице, направляясь к площади. Как обычно, в пятницу город тих и площадь
почти пуста. Зато завтра здесь будет полно "фордов", припаркованных крыло к
крылу. И фермеры со своими женами будут толпиться на тротуарах и сновать из
магазина в магазин. Сейчас же город, казалось, дремал под ярким синим небом,
впитывая солнечное тепло.
Я притормозил у стоянки, где Южная улица переходит в площадь, и взглянул
на старое здание городского суда, красное, пыльное и уродливое. Высоко под
богато украшенными карнизами кружили ласточки и воробьи, и все стены здания
были покрыты белыми пятнами птичьего помета.
Обогнув площадь справа, я свернул на улицу Северного вяза. Здесь деревья
почти смыкались над улицей, образуя тоннель, а все дома представляли собой
памятники старины. Лужайки перед ними были большими и ухоженными.
Через восемь домов я свернул с улицы налево, на покрытую гравием дорожку,
которая вела к центру здания. Почти все прочие дома вдоль улицы стояли
близко к тротуару на небольших участках. Они были построены здесь
значительно позже старого дома Крейна. Дом возвышался в дальнем углу,
образованном двумя склонами, такой же большой, как городские дома. Перед ним
росли два огромных дуба, отделяя дом от тротуара.
Это был один из самых уродливых домов, который только можно было себе
представить. Построенный примерно в 1910 году, он был разукрашен как
имбирный пряник: орнамент из завитушек и прочие отвратительные декоративные
детали того времени. Последнему слою побелки сейчас около шести лет, и она
местами растрескалась. Мой дед, широко признанный мастер едкого юмора и при
этом всеми уважаемый человек, называл его не иначе как "архитектурный
выкидыш". Дом построил Майор, будучи еще молодым.
В день новоселья, как рассказывают, он спросил моего деда, что тот думает
о гостиной. "Не знаю почему, сын, - ответил старик, - но мне все время
кажется: вот-вот войдет мадам и скажет, что девочки спустятся через минуту".
Выйдя из машины, я направился по дорожке между большими дубами к дому, на
душе у меня было тепло. Удивительно, почему, когда я рос, подобные ощущения
никогда не связывались у меня с этим зданием?
Я постучал большим медным молотком в дверь, и через минуту появилась
девушка-негритянка.
- Миссис Крейн дома? - спросил я. - Скажи ей, что у меня ордер на обыск.
Глаза ее расширились, сверкнув белками, и она удалилась по темному
коридору. Я вошел; здесь мало что изменилось. Около вешалки для шляп висело
все то же мутное старое зеркало. Скамейка на широкой подставке, соломенная
дорожка на полу.
Из гостиной в конце коридора раздался стук острых каблучков и показалась
хозяйка дома.
- Привет, Мэри!
Она быстро шла по холлу ко мне своей грациозной походкой, которую я так
хорошо помнил. И очарование ее рыжеватых волос снова согрело мне душу.
Я никогда, кажется, не был влюблен в Мэри. Скорее, я всегда гордился тем,
что она мой друг и я ей нравлюсь.
Она подошла ко мне вплотную, и я взял ее за обе руки.
- Ну здравствуй, большой конек! - сказала она. - Только не наступи на
меня!
- Я рад видеть тебя, Мэри!
- А ты разве не поцелуешь меня? - требовательно спросила она. - Не стой
как столб и не ухмыляйся.
Я слегка коснулся губами ее щеки и прочел насмешку в холодных зеленых
глазах, оказавшихся так близко от моих.
- Ну хорошо, - сказала она. - Давно пора поставить меня на место.
Домашняя хозяйка средних лет.
В свои двадцать три года она была замужем за Ли чуть менее года.
- Ты здорово выглядишь! - заметил я. - Как дела?
- Все хорошо, Боб. Пойдем на кухню, расскажешь о себе. Роз только что
сварила кофе.
Пройдя через гостиную, где в большом камине горел огонь, мы вошли в кухню
и сели за стол.
- Черт возьми, Боб, я рада тебя видеть! Как жаль, что ты упустил Ли. Он
только что ушел и будет через час или два. Как ты? На этот раз ты вернулся
домой насовсем?
- Да.
- Я рада, что ты закончил колледж. Но мне никогда не нравилось, как ты
уехал.
Я отхлебнул кофе и отломил кусочек пирога, который поставила на стол Роз.
- Почему? Мне это понравилось. Она откинулась, посмотрела на меня и
вздохнула, слегка покачав головой:
- Наверное. Удивительно, что ты не стал профессионалом, как прочие
мастодонты.
Мне не хотелось рассказывать ей, что я все-таки стал профессиональным
боксером и сколь ко ударов мне пришлось принять. Я предпочел бы об этом
забыть. Я достаточно хорошо выступал в соревнованиях между колледжами и
поэтому вообразил себя боксером. Однако вскоре обнаружилось, что у меня
слишком медленная реакция и для тяжеловесов я очень удобная мишень. И им
абсолютно несложно меня покалечить, хочу я того или нет. Я проиграл шесть из
восьми профессиональных поединков и бросил это занятие, не дожидаясь, пока
меня изуродуют. Для второсортного боксера это нелегкий заработок.
- Я вижу, твой нос опять сломан. - Мэри оперлась локтями о стол и
положила подбородок на руки. - Думаю, тебе за это засчитали не менее шести
лекционных часов при изучении романских языков!
- А что делает сейчас Ли? Мое лицо казалось мне неподходящей темой для
обсуждения.
- Ничего. - Она внезапно улыбнулась:
- Неужели ты думаешь, что он способен чем-нибудь заниматься?
- Ну, вообще говоря, люди обычно работают.
- Да, он, конечно, работает. Я просто женщина, да еще циничная. Он чем-то
занят; я бы назвала это "участием в мелких делишках". Весьма
распространенное занятие среди современных мужчин.
- Думаю, он продал остатки владений Майора, когда все дела с поместьем
уладились.
- Майор сам продал большую часть владений, Боб. Он проиграл крупный
судебный процесс из-за полосы леса и очень много потерял. Впрочем, я никогда
не пыталась в этом разобраться. Он продал лесопилки и джин <Джин -
хлопкоочистительная машина.>, заявив, что зарабатывание денег не для него.
Ты ведь знаешь, каким он мог быть!
- Да, знаю.
Достав пачку сигарет, я вытряхнул одну. Мэри протянула руку, и я взглянул
на нее удивленно.
- Да вот начала покуривать где-то полгода назад. Что, нельзя?
Я прикурил для нее сигарету. Она затянулась и задумчиво посмотрела на
облачко дыма.
- Ты смешной, - произнесла она, - ты смешной. Боб.
- Почему?
- Почему ты никогда не пытался оспаривать завещание?
- А почему я должен был это делать?
- Ли сказал, что поместье, дом и все прочее стоит около тридцати тысяч. А
тебе он не оставил ни одного доллара. И ты не стал это оспаривать, почему?
- А ты хотела бы, чтобы я это сделал? Ты же знаешь, из чьего кармана я
стал бы вынимать деньги, да?
- Глупый. Я знаю, как ты всегда любил Ли. Но любовь любовью, а деньги
деньгами.
- Нет, - возразил я. - Дело не в этом. Я просто никогда ничего не хотел
от Майора при жизни. Почему я должен был захотеть чего-то, когда он умер?
- Но ведь, в конце концов, ты его сын.
- Тут больше не о чем говорить.
- Но ты тоже во многом виноват. Боб. Мы так хорошо знаем друг друга, что
я могу сказать тебе то, чего никто не скажет. Ты такой же жестокий, как он.
- Ладно, давай забудем об этом.
- Он всегда был так добр к Ли. Он давал ему все, что тот хотел.
- Да, я знаю. Я просто не умел найти с ним общий язык. Может быть, я
недостаточно старался. Но я вполне доволен. Давай оставим эту тему!
- Ты никогда не изменишься. Боб! Ты предпочитаешь быть упрямым, чем
правым. И так всегда.
Она протянула руку и погладила меня:
- Я все равно люблю тебя, ты мой любимый медвежонок! Я улыбнулся:
- А ты мой любимый рыжик! Когда устанешь от Ли, скажи мне!
- Боже упаси! С меня достаточно и одного Крейна!
Вскоре мы перешли в гостиную и уселись на софу, протянув ноги к огню.
- Что ты собираешься теперь делать, Боб?
- Заняться фермой.
- Я так и думала, - улыбнулась она. - Ты всегда этого хотел, правда?
- Мне всегда казалось, что мой дом там. Странно, ведь я жил там только
три месяца в году, во время школьных каникул.
- А может, это из-за твоей любви к деду? Возвращаясь сюда, ты не.., ну...
- Она недосказала, будто не смогла найти слов.
- Да, наверное, отчасти и поэтому. Но в любом случае, мне больше нравится
жить в деревне.
Ли вернулся около полудня. Мы все так же сидели на большой софе перед
огнем, когда услышали шум подъезжающей машины.
- А знаешь, большинство притормаживают, когда сворачивают на дорожку,
ведущую к дому, - произнесла Мэри задумчиво.
Я услышал его шаги в холле, его твердую и быструю, как всегда, поступь. Я
мог представить себе, как он идет. Ли остановился в дверях, и я поднялся с
софы.
- Сэр, - проговорил я торжественно, - ваша жена и я любим друг друга. И
как цивилизованные люди, мы должны это обсудить. Мы хотим получить развод и
три сотни в месяц.
Хлопнув меня по плечу, он схватил мою руку и окинул меня прежним шальным,
счастливым взглядом.
- Ах ты большой, славный негодяй! Я так и подумал, что это ты, когда
увидел перед домом кучу железного хлама! Я приглашу рабочего, чтобы он
оттащил ее подальше!
Никто никогда не принимал нас за братьев. Сколько себя помню, люди
говорили: "Удивительно, как мало сходства между мальчиками Крейн. Они совсем
не похожи".
Ли всегда был дьявольски красив. Скорее всего он даже не проходил через
этот нелепый прыщавый период, который перестрадали мы все. Уже в детстве
девочки не отрывали от него глаз. Он был ровно шести футов ростом, на целый
дюйм ниже меня, но всегда казался выше за счет своей стройной фигуры и
твердой походки. И несмотря на его необузданный нрав, на несдержанность и
энергию, тратившуюся, как правило, впустую, в нем была какая-то мягкость.
Может быть, всех привлекала самоуверенность в его взгляде и манера
одеваться. У него была сравнительно темная кожа и тонкое лицо с высокими
скулами, а глаза - карие и необычайно живые. Обычно в них отражалось
безрассудство и насмешка. Но если он хотел на кого-то воздействовать, взгляд
мог стать суровым и спокойным, совсем как приговор Верховного суда. Когда же
он выбирал почтительный светский тон и пускал в ход шарм, перед ним не могли
устоять и пожилые дамы. Он умел одними лишь взглядами воспламенить страсть
девушки. И это искусство выводило меня из себя, когда дело доходило до той,
что мне нравилась.
Что касается меня, то я думаю, что в семью Крейн некогда затесался некий
швед и мне все досталось от него.
Одна девушка, забыл ее имя, она обычно сидела рядом со мной на занятиях,
как-то сказала, что я выгляжу как коллективный портрет всех футбольных
защитников Миннесоты, начиная с 1910 года. У меня квадратное лицо с
приплюснутым носом, и я, черт побери, выгляжу чересчур здоровым. Это как раз
то, что выбирают, когда хотят пробить брешь в правой линии защиты. В средней
школе из-за цвета волос и бровей меня называли Хлопок. Другое мое прозвище -
Мак - было сокращением от Мак-грузовик.
- Слава Богу, как здорово, что ты вернулся! - сказал Ли в третий раз.
Он стоял прислонясь к камину, куря сигарету и улыбаясь мне. Он, как
всегда, прекрасно выглядел. На нем был серый твидовый костюм, сшитый на
заказ и явно стоивший очень дорого. Он никогда не покупал дешевой одежды.
- Позор, что ты не смог приехать на похороны отца! Но я всем сказал, что
это из-за выпускных экзаменов.
- И никто не рассмеялся тебе прямо в твое классическое лицо?
- Черт побери, Боб, не будь таким дикобразом! Существует такое понятие
как уважительная причина. Не зли меня!
- Ну хорошо, я не мог приехать из-за выпускных экзаменов. Это в
апреле-то! Он раздраженно покачал головой:
- Ты просто безнадежен!
- Я только что говорила, - вмешалась Мэри, - что ему следует поступить на
дипломатическую службу. Он, несомненно, там преуспеет!
- Ага, через неделю мир превратится в большое поле боя!
- Я по натуре застенчив и чувствителен, - запротестовал я, - и не люблю,
когда мою особу обсуждают таким образом в моем присутствии. Мы не можем
поговорить о чем-нибудь другом?
- Можем, Красавчик, - улыбнулся Ли. - Идем, я покажу тебе новое ружье. Я
только что его купил. Извини нас, Мэри.
Через холл второго этажа он провел меня в комнату, когда-то бывшую его
детской.
Там он выудил из ящика комода бутылку виски.
- Это твое ружье? - искренне удивился я.
- Сделай-ка глоток и заткнись! - Он усмехнулся. - А затем дай мне. Ружье
вон там, в углу.
Я выпил, передал ему бутылку и подошел к ружью. Выглядело оно прекрасно.
Двустволка системы Паркер. Оно оказалось таким же прекрасным и на ощупь. В
нем было то великолепное равновесие, которое свойственно всем охотничьим
ружьям, стоящим баснословные деньги.
- Я могу предложить тебе за него свое старое ружье.
- А ты станешь следующей королевой Румынии. Послушай, давай пойдем завтра
на охоту. Мы не охотились с тобой черт знает сколько времени!
- И не говори! Кстати, я только что подстрелил птицу. - И я рассказал ему
о встрече с Сэмом Харли.
- Говорить о Сэме! - Поставив бутылку, он всплеснул руками и присвистнул.
- Господи Иисусе!
- Я не знал, что вы с Сэмом в таких отношениях.
- Заткнись, урод, и слушай. Помнишь его старшую девчонку - Анджелину?
- Не знаю. А, такая девчушка с карими глазами?
- Да, когда-то она была тоненькой девчушкой, это правда. Тебя не было два
года, зубрила! О, какого цвета у нее глаза! Любой, кто посмотрит в них,
тотчас же упадет замертво, сам того не заметив!
- Здорово, должно быть! Ей, вероятно, около пятнадцати?
- Около пятнадцати, дьявол тебя побери! Ей восемнадцать, и она в самом
расцвете.
В пятнадцать лет такого не может быть. Я отдал бы семьсот долларов и
левую лодыжку только за один ее кусочек!
- Ладно, не поднимай крика! Чего ты хочешь? Женить меня? Это шикарное
ружье. Ли. Вот бы попробовать его как-нибудь утром!
Он забыл про ружье.
- Какое ружье? О, конечно. И не беспокойся, Анджелина не про тебя. Лучше
держись от нее подальше. Я ее первый заметил.
Я непонимающе взглянул на него. Он ухмылялся. Мне не нравилось выражение
его глаз. Все это неспроста.
- Ты что, ненормальный? Мне почему-то казалось, что ты женат. Или я
ошибаюсь? Он протянул мне бутылку:
- Глотни еще, бабушка! И не читай мне проповедь. Сегодня не церковный
день.
Я сделал еще глоток и постарался забыть об этом разговоре. Но он прочно
засел в моей башке. И кроме того, я знал Сэма Харли лучше, чем Ли.
Вечером за ужином Ли внезапно обратился ко мне:
- Послушай, Боб. Я собирался написать тебе об этом сразу после смерти
Майора, но все никак не мог придумать, как это выразить. Он поступил с тобой
довольно жестоко в своем завещании. Но ты должен знать, мне ничего не было
об этом известно, пока нотариус не зачитал его.
- Забудь об этом, - сказал я, кивая в сторону Мэри, которая наблюдала за
мной несколько обеспокоенно. - Мы, образованные люди, не думаем все время о
деньгах. Есть вещи поважнее.
Он рассмеялся:
- Вы, образованные люди! Все, чему ты научился за четыре года в колледже,
сводится к тому, как вывернуть руку какому-нибудь бедняге, а затем сделать
ему еще больнее, если тебе кажется, что никто не видит.
Мы проговорили до полуночи, и я отправился наверх спать, преисполненный
счастьем оттого, что снова дома. Я радовался их налаживающейся супружеской
жизни. Хотя, конечно, они были женаты менее года. Но я всегда сомневался,
что Ли вообще когда-нибудь женится или, если это произойдет, сумеет
сохранить брак. Он как-то не был создан для домашней жизни, хотя больше
всего в ней нуждался. Ему нужна была жена, которая обеспечила бы надежный
тыл, ему нужна была именно Мэри.
Но нужно ли это Мэри? Бесспорно, она давно ждала предложения Ли. Для нее
никогда не существовало никого другого. У Ли были дюжины девчонок, и все же
почему-то он всегда возвращался к ней. Она была его прибежищем, его гаванью,
той, что всегда выручала его из любых трудных ситуаций. И хотя я сам никогда
не был по-настоящему влюблен в Мэри, я считал ее самой хорошенькой девушкой
в городе. И кроме того, самой лучшей. Я всегда гордился знакомством с ней.
В детстве Мэри пережила несчастье, которое могло бы сломать многих других
девушек, но она вышла из этой беды с честью.
Когда ей было двенадцать лет, ее отец покончил с собой. Некрасивая
история, одна из тех, что частенько происходят в маленьких городах. Не
раскрытая до конца, она вечно у всех на слуху.
Джон Истерли был одним из самых уважаемых людей в городе, почти со всеми
дружен. Не весельчак и не фамильярный человек, а, наоборот, спокойный,
трезвый, надежный и честный. Говорил он всегда разумно и взвешенно. Джон
Истерли был, по нашим масштабам, довольно богат. То есть владел своим делом
и домом, и его семья ни в чем не нуждалась. Его жена вызывала симпатию, и
все знали, что она предана семье. Он регулярно посещал церковь и принимал
активное участие в церковных делах. Вел размеренную, отнюдь не блестящую
жизнь, которую ведут миллионы подобных ему людей, но, по-видимому, ему это
нравилось. И тем не менее он тихо вышел под сень деревьев за домом, когда
жена и дочь легли спать, и повесился. Это случилось весенней ночью. Ни
записки, ни объяснения он не оставил. Никто не знал причины происшедшего.
Конечно, город был в ужасе. А затем начался шепот. Эти его "деловые"
поездки в Даллас. Не слишком ли он зачастил туда в последнее время? Вот
увидите, похороны не обойдутся без "незнакомки в черном". И действительно,
женщина появилась. Правда, не в черном. Ли, я и Майор разглядели ее в задних
рядах. Молодая, очень бледная, а в глазах читалась горькая безнадежность.
Сидя во время службы в последнем ряду, она смотрела прямо перед собой,
игнорируя шепот и осторожные повороты голов в свою сторону и враждебные
взгляды. Она была не в трауре и ушла сразу после отпевания. И никто никогда
так и не узнал, откуда она пришла и куда отправилась.
Мать Мэри умерла менее чем через год после этого. Магазин и большой дом
были проданы. И Мэри стала жить с бабушкой в небольшом белом домике на улице
Чероки, недалеко от средней школы. Денег хватало на вполне сносную жизнь, и
после школы Мэри поступила в колледж, а затем еще два года изучала музыку.
В ней она не чаяла души. Музыка была такой же неотъемлемой ее частью, как
рыжие волосы и холодные серо-зеленые глаза, все время будто над чем-то
посмеивающиеся.
Я слегка ухмыльнулся, представив себе, что она, при ее любви и понимании
музыки, могла думать о семье, в которую вошла, выйдя замуж. По ее словам,
Крейны были в музыкальном смысле совершенно безграмотны. После смерти моей
матери в семье не осталось никого, кто знал бы и любил музыку. Ни я, ни Ли
не могли отличить хорошую от плохой, а Майор вообще не испытывал ничего,
кроме безграничного презрения, к любым музыкантам. "Длинногривая шайка
сосунков" - вот как он определял их.
Надев пижаму и выключив свет, я долго лежал, вспоминая те дни, когда Ли и
я росли в этом старом доме. Будучи старше и мягче, чем я, он много раз
сглаживал последствия моего упрямого бунтарства и жестокой авторитарности
Майора. Почему-то Майор, обычно весьма подозрительный, безгранично доверял
Ли и часто смотрел на события его глазами.
Я помню случай, когда в тринадцать лет вместе со сверстником отправился
на целый день за город охотиться на кроликов. С собой я взял ружье двадцать
второго калибра и недавно приобретенную Майором суку сеттера. Мы совершили
два непростительных проступка, но были слишком малы и слишком легкомысленны,
чтобы понимать это.
Я вернулся домой на закате, и Майор ждал меня у черного входа. Лицо его
потемнело от ярости. Ли вышел из кухни в тот момент, когда Майор ударил меня
наотмашь раскрытой ладонью. Удар оказался таким сильным, что у меня
зазвенело в ушах, а на глазах выступили слезы. Я покачнулся и зажмурился от
боли.
- Кто тебе разрешил охотиться на кроликов с этой сукой?! - проревел
Майор. - И как ты думаешь, дьявол тебя побери, почему я запер ее на заднем
дворе, ты, маленький болван? Ты что, не знаешь, что у нее течка и ее может
покрыть любой ублюдок! Если у нее будут нечистокровные щенки, весь этот
чертов приплод я повешу тебе на шею!
Онемев от страха и беспричинной злобы, которые у меня всегда вызывали его
нападки, я лишь пятился, пытаясь отойти от него подальше. Но Ли пришел мне
на выручку.
- Думаю, здесь нет большой беды, - заметил он с присущим ему редким
хладнокровием, хотя ему было всего семнадцать лет. - У этой суки не очень
хороший нюх.
Майор немедленно переключил свое внимание на Ли.
- Кто это сказал? - свирепо потребовал он ответа.
- Я дважды брал ее на охоту, и оба раза она прозевала птиц. С ней не все
в порядке.
- Ты уверен?
- А как же, старый пойнтер Билли Гордона оба раза находил птиц, которых
она не замечала. Я знаю еще три таких случая... - Ли пожал плечами, не
считая нужным ставить точки над "i".
Майор что-то подозрительно пробурчал. Мол, надо будет, в таком случае,
избавиться от нее. Затем еще раз гневно окинул меня взглядом и вошел в дом,
хлопнув дверью.
Ли улыбнулся мне и потрепал по плечу. Я прекрасно знал, что он никогда не
охотился с этой собакой. Просто, когда пахло жареным, он быстро соображал.
Только однажды Майор действительно разозлился на Ли - когда в том же году
он сбежал в Новый Орлеан с Шарон Рэнкин, замужней женщиной.
Этой женщине было всего двадцать три года, и скорее всего она сама была
довольно сумасбродной. Ее муж служил кассиром в банке, вместе они прожили
всего около года.
Она была из тех миниатюрных блондинок, что выглядят такими эфемерными, с
невинными глазами, нежной прозрачной кожей и изящной комплекцией. Они
способны довести обычного мужчину до глухоты, немоты и слепоты, а на другое
утро выглядеть по-прежнему свежими, как бутон лилии.
Я никогда, впрочем как и остальные, не мог понять, почему ей захотелось
убежать с семнадцатилетним мальчишкой. Но полагаю, она знала, что делает. Во
всяком случае, она подняла большой скандал, когда их поймали и увели от нее
Ли.
Полиция схватила их в Новом Орлеане, где они жили в гостинице
"Сент-Чарльз", ежедневно посещая скачки. Ни Рэнкин, ни она никогда больше не
возвращались в наш город. Да и Ли никогда не вспоминал о ней. Только один
раз, будучи очень пьяным, он обмолвился:
- Шарон любила лошадей!
Мы сидели вдвоем в глубине кафе Билли Гордона, и я пытался увести его
оттуда, пока так называемая хлебная водка Билли не прикончила его.
- Она говорила, что лошади самые прекрасные животные в мире.
После этой истории кончилось его обучение в средней школе. Майор сунул
его в первое попавшееся военное училище посреди семестра, а затем в разные
другие. Ли умудрялся выскользнуть из них быстро, как ртуть из соломенной
шляпы, оказываясь в самых непредсказуемых местах.
Я вспомнил холодную декабрьскую ночь во время моего второго года обучения
в средней школе, когда я, проснувшись, увидел его. Он склонялся надо мной в
темной комнате, с зажженной спичкой в руке, тряс меня за плечо и улыбался.
Когда я окончательно проснулся и сел, он сделал знак, чтобы я молчал. Он был
в форме военного училища, весь в грязи и угольной пыли от вагонетки, на
которой ехал. Он хотел занять денег и забрал весь мой Капитал - десять
долларов. Затем собрал несколько пар бриджей и сапог, тяжелый дождевик, взял
из своей комнаты винтовку тридцать второго калибра, револьвер и исчез. Он
взял с меня обещание, что я никому не скажу, куда он отправился. Я не сразу
сообразил, что никак не могу его выдать, ведь он не сообщил, куда пошел. А
Ли уже скрылся под порывами черного северного ветра и хлещущим дождем.
На этот раз его нашли через две недели. Он жил с полусумасшедшим
охотником, который ставил капканы в низовьях реки Сабины. Старик напоминал
вечно пьяную болотную крысу. Он отсидел пятнадцать лет за то, что убил в
драке фермера из-за гребной лодки.
Через несколько лет я встретился с помощником шерифа, отправившимся тогда
за Ли. На старика Эпса властей навел какой-то мальчишка.
Помощник шерифа, воевавший в Первую мировую войну, сравнивал поход к
полуразвалившейся хижине старика со второй битвой на Марне.
Ему пришлось оставить машину в нескольких милях из-за опасности
провалиться на болотистой дороге. При подходе к лачуге он совсем ошалел от
страха. Его оглушил грохот ружейных выстрелов, и он увидел, как с крыши под
дождем слетают куски гнилых дубовых досок.
Когда он наконец собрался с духом и решился заглянуть в окно, то увидел,
что Ли и старый Эпс лежат бок о бок на двух парусиновых койках. Эпс был пьян
как свинья. Они оба стреляли: Ли - из револьвера тридцать второго калибра, а
Эпс - из армейского ружья сорок пятого калибра, по бешено мечущейся по
стропилам крысе.
После каждого выстрела в крыше появлялась новая дыра и хижину все сильнее
заливало дождем. Старик Эпс грязно ругался, а Ли хохотал.
Когда помощник шерифа уводил Ли, старик так и лез на рожон:
- Только слово скажи, Бак, и я разбросаю вонючие кишки этого законника по
дну Сабины. Ты не должен возвращаться в проклятое училище, если не хочешь
этого!
Я улыбнулся в темноте, вспоминая про все это. Люди любили Ли! От похожей
на цветок Шарон и до этого старого козла. Он был шальной и независимый, но
он знал, как нравиться людям.
Спидометр большого "родстера" показывал в момент, когда переваливали
хребет холма Пяти миль, шестьдесят. Потом его стрелка доползла до
шестидесяти пяти, потом - до семидесяти и наконец остановилась на семидесяти
пяти. Ли сидел за рулем развалясь, в своем широком охотничьем пальто. Он
поискал в кармане сигарету, щелкнул зажигалкой, и на мгновение маленькое
пламя осветило его склоненное индейское лицо и гладко причесанные темные
волосы. Он улыбнулся мне поверх сигареты:
- Мы перестреляем их всех, сынок.
Затем он начал напевать "Милашку из Сигма Чи". Так же как и я, он не мог
правильно напеть ни одной мелодии.
В холодном полусвете зари, с расширяющейся на востоке розовой полоской,
"бьюик" казался единственным живым существом. Вокруг все было тихо,
призрачно и морозно. Боковые стекла машины были подняты, но я все равно
держал руки в карманах, чтобы они не мерзли. Когда мы пересекли маленький
ручеек ниже владения Эйлеров, повсюду виднелись лоскутья тумана, низкого и
похожего на пелену. Мы разрывали его, поднимая облака красной пыли.
В тихом утреннем воздухе под нашими шинами жалобно пощелкивали
расшатанные доски очередного деревянного мостика. И вот уже мы бесшумно
поднялись на холм, где я встретил Сэма Харли. Причем машина поедала мили
глинистой и песчаной дороги, как краснохвостый снаряд.
Перед тем как отправиться в путь, у нас возник спор. Я хотел поехать на
старую ферму Крейнов, чтобы поохотиться и одновременно взглянуть на
постройки и на землю. Ферма была теперь моей, и я хотел выяснить, в каком
она сейчас состоянии. Однако Ли настоял, чтобы мы выбрали именно этот путь.
Не понимая почему, я все же уступил. Только позднее я понял, что его
привлекало.
Майк сидел между нами, с интересом глядя сквозь лобовое стекло на
мелькавшие за ним картины. Думаю, эта собака была бы сильно удивлена, если
бы ей пришлось ехать с кем-нибудь другим и она обнаружила, что машины могут
двигаться со скоростью тридцать или сорок миль в час. Он повернулся и лизнул
Ли в лицо. Тот похлопал его по голове. В этот момент мы как раз совершали
длинный объезд по крутой кривой и шины под нами жалобно завизжали.
- Ах ты, старый негодяй с холодным носом! Вот сейчас выброшу из машины и
пойдешь пешком! - воскликнул он ласково.
На вершине холма Ли съехал с дороги и развернул машину. Я вылез на
обочину, а старый Майк, выскочив, начал энергично рыскать вокруг.
- Давай ищи, Майк! - крикнул Ли и шутливо ткнул пса в ребра.
Майк посмотрел на него с явным обожанием и, перескочив через канаву возле
дороги, исчез внизу среди стеблей кукурузы и сухих плетей гороха. Зарядив
ружья, мы последовали за ним.
Солнце только-только поднималось над вершиной далекого гребня на востоке,
но я чувствовал, как оно начинает пригревать мне спину. Оно осыпало
бриллиантами замерзшие ветви кустарников. Его красно-золотые лучи падали на
холм впереди нас, экстравагантно расцвечивая деревья кизила, гикори и
красного дуба. В воздухе висела голубая октябрьская дымка, и ее особый
незабываемый запах проникал в наши ноздри. Пар от нашего дыхания слегка
шевелил совершенно неподвижный воздух.
- Он нашел птиц! - обрадовался Ли. И я увидел, что Майк замедлил бег и,
крадучись, приближался к кромке поля. Поза его яснее всяких слов выражала:
"Они здесь. И близко". Затем он сделал стойку и замер.
Небольшая стайка вспорхнула из сплетенных стеблей гороха почти у нас
из-под ног. Полдюжины или около того маленьких коричневых комочков разорвали
тишину утра, как взрыв. Ли безо всяких усилий сбил одну, просто вскинув
ружье. Но я оказался неловок и промахнулся из обоих стволов. Промахнулся
грубо, не задев даже ни одного перышка, как, впрочем, всегда и бывает, когда
промахиваешься.
- Я знал одного парня, - изрек Ли, когда Майк принес ему добычу и он
засунул ее в ягдташ.
- Да? Ну и что?
- Он был, этот парень, настоящим охотником. И что он всегда делал? Он
стрелял в птиц. Или, по крайней мере, в их направлении.
- Ну ладно, ладно, - усмехнулся я, - что делать, не попал в одну!
- В одну? - Он сгреб меня за воротник пальто и встряхнул. - Эх ты,
большой швед! Ты не попадешь даже в задницу коровы!
И так продолжалось почти все утро. Майк находил птиц, мы их поднимали, Ли
сбивал одну, а иногда и двух, а я каждый раз промазывал. Я никак не мог
приноровиться, и Ли безжалостно надо мной подтрунивал.
К полудню в моем ягдташе было всего две птицы.
- Они полетели вон туда, мистер! - весело кричал Ли, указывая на
улетающую стаю, когда я дважды промахнулся при ее взлете.
У всех охотников бывают такие дни с пустыми выстрелами, даже у
исключительных стрелков. Вот и со мной случилось то же самое, поэтому я не
очень огорчался. Стоял чудесный день, и мне было просто хорошо здесь, рядом
с Ли, после двухлетней разлуки.
Ли пребывал в отличном настроении.
- Черт возьми. Боб, - сказал он, - я, право, рад, что ты вернулся. Нам
тебя не хватало. Я не понимаю, почему ты не мог поступить в какую-нибудь
школу рядом с домом? Их везде полно, таких, как твоя. И мне всегда хотелось,
чтобы вы с Майором наконец нашли общий язык и договорились.
- Ну, это как раз одна из причин, почему я уехал.
- Мне кажется, что в прошлом году его это начало беспокоить. Я имею в
виду то, как вы расстались. Он довольно часто спрашивал, знаю ли я
что-нибудь о тебе.
- Неужели? - Я попытался изобразить хоть малейший интерес, но это у меня
не очень-то получилось.
- Ты много потерял. Боб, - продолжал Ли. - Ты знаешь, как много денег он
давал, когда я отправлялся в Райе! А вечеринки, которые мы устраивали в
последние годы перед его смертью! Это было, уже когда я у него работал. Эта
последняя, в Хьюстоне, Боже мой! Он занимал целый этаж в гостинице "Райе", и
я просто не знаю, сколько там было виски, настоящего виски "Мак-Кой", не
самогона! А у меня сохранились все телефоны с тех пор, как я ходил там в
школу. И для человека старше пятидесяти он был для девчонок вполне
подходящим. Немного вредным, особенно если малость перебирал. Иногда они не
знали, как следует его воспринимать. Но все же он был вполне славным малым!
Помнишь, как он, когда перекладывал, вспоминал про Францию, про инженерные
войска? Он даже иногда разговаривал с девчонками по-французски, а они ни
черта не понимали. А потом он пел песню военных инженеров, знаешь, эту: "О,
инженеры с волосатыми ушами! Они живут в пещерах и ямах". А когда он
подходил к третьей строке, им это казалось слишком грубо, если только они не
были тоже навеселе. Но если они начинали морщиться, он издавал рев и
говорил: "Ли, забери этих чертовых девиц, привыкших к бивачному костру.
Отправь их обратно в их общину. А сам сходи на Конгресс-авеню и приведи нам
настоящих баб, с кишками!" Ну, тогда мне приходилось всех ублажать.
- Да, у тебя, похоже, было много дел! - произнес я рассеянно.
Я следил за Майком, который вертелся возле куста черной смородины.
- Я тебе об этом и говорю. И знаешь, если обсуждать вопрос о девчонках...
- Мы обсуждали этот вопрос? - удивился я. - Ну и что они собой
представляют?
- Если говорить о девчонках, дурень, то я хочу в ближайшее время сводить
тебя к Сэму, чтобы ты увидел Анджелину. Поверь мне, пока ты ее не видел, ты
еще вообще не жил на свете!
- Осади, - поморщился я. - Забудь об этой Анджелине. Ты знаешь, что
сделает Сэм Харли, если узнает, что ты крутишь с его девчонкой?
- Какой ты младенец! Если мне удастся что-нибудь там получить, не думаешь
же ты, что я буду делать это на лужайке перед домом, раздав предварительно
приглашения всем вокруг?
- Ради Христа, Ли, перестань говорить так! Я, кажется, скоро поверю, что
ты это всерьез!
- Ладно, ладно, бабуся! Но когда ты увидишь ее, не говори, что я тебя не
предупреждал. За обтягивающими панталончиками скрыто очень много приятного
для парня, только бы это получить!
- Кстати, о спорте. Ты охотился когда-нибудь на перепелов? Там, откуда я
приехал, это любимое развлечение. У тебя, видишь ли, есть собака и ружье. И
эта собака отлично находит птиц...
- Ну хорошо, хорошо! Давай, пожалуй, лучше пойдем, а то я начну корчиться
и лапать землю, думая о ней! Пошли!
Мы поохотились на поле и затем съехали на машине с дороги на хороший
грунт и прошли по нему. К полудню мы были близко от места, где я накануне
встретил Сэма Харли.
Мы пересекли пастбище возле дороги, направляясь к ручейку. Здесь можно
было присесть и съесть сандвичи, прихваченные с собой. Майк обнаружил
большую стаю перепелов в кустах смородины, что росли вдоль старой изгороди,
и Ли снова поднялся. Выстрелив, я опять промахнулся.
- Знаешь что, начни-ка ты лучше играть в крокет. Хорошая игра,
рекомендую, - сказал Ли, когда мы уселись под большим дубом у ручья. - Я
знал одного человека, очень похожего на тебя. У него было одиннадцать
пальцев и три левые ноги, и он был великолепным игроком. Может быть, лучшим
в Америке.
- Ты, вероятно, знаешь очень много людей. А не знаком ли тебе кто-нибудь
по имени Джо?
- Конечно знаю. Всех их. Джо - хорошее имя.
- У одного из них был здоровый синяк прямо под левым глазом.
- Нет, это не тот. У этого была тетка по имени Ирма. Она обычно танцевала
на холостяцких вечеринках лосей.
Я покачал головой:
- Нет, это тоже не тот.
- Ты просто псих. Я рад, что ты вернулся, но ты псих.
Я бросил в него кусок гнилушки. Ли увернулся, и та упала в ручей. Брызги
слегка обдали Майка. Пес недовольно смотрел на нас, сидевших на земле и
хохочущих, как гиены, и нетерпеливо скулил. Потом выскочил из лощины и,
бесшумно ступая, пошел по засохшим коричневым листьям, там, где растаяла
изморозь. Всем своим видом он показывал, что ему надоело торчать в грязи и
нам давно пора вернуться к неотложному делу - охоте на птиц.
Ли свистнул:
- Не надо так усиленно трудиться, Майк. Подожди. Настоящему делу свое
время.
Ли лежал, растянувшись во весь рост на спине; чтобы не касаться головой
сырой земли и листьев, он подложил под нее руку. Сквозь ветви деревьев
прорывались теплые лучи осеннего солнца, и брат нежился в них, откусывая
огромные куски сандвича.
- Вот это жизнь! - произнес он.
Действительно хорошо, молча согласился я. И я был счастлив, видя, что он
так наслаждается. Хотя прекрасно знал, что ему все наскучит еще до того, как
кончится день. Охота на перепелов не так захватывает, чтобы интерес к ней
сохранился на целый день.
После завтрака мы спустились по дороге и остановились поохотиться на том
поле, где я встретил Сэма. Ли больше не поддразнивал меня по поводу моих
промахов. Сам он получал все меньше удовольствия от своих удачных выстрелов.
Молчание между нами затягивалось. Я заставлял его идти дальше, затевая
разговор о наших знакомых, вспоминая смешные случаи, происходившие в прежнее
время. Я пытался развлечь его, но это было бесполезно. Настроение у него
окончательно испортилось, и он стал раздражительным.
К двум часам мы подошли к маленькому ручейку у края большого поля
Эйлеров. Машина оказалась далеко позади, на расстоянии мили или даже больше.
За ручьем лежали наваленные деревья и несколько песчаных полян, а дальше -
открытые пастбища. Все это не подходило для птичьих гнездовий. Но Ли
почему-то упорно продолжал идти в этом направлении.
- Нет смысла переходить через ручей. Вернемся к машине.
- Нет, пойдем дальше. Там наверху, возле дома Сэма Харли, есть птичьи
поляны.
Я начал понимать, в чем дело, но последовал за ним. Ничего другого мне не
оставалось, ведь ключи от машины были у него. А он уже переходил по бревну
ручей и шел дальше по болотистой земле, не оглядываясь.
- Вот что. - Меня вдруг осенило. - Ты и Майк идите здесь вдоль лощины по
направлению к шоссе, а я вернусь, возьму машину и вас встречу.
- Нет, - отрезал он. - Всего четверть мили до дома Сэма. Пойдем туда и
выпьем. Потом он довезет нас до машины. Я хочу взять кварту.
Я пожал плечами:
- О'кей.
Теперь ясно, куда ведет дальше охотничья тропа.
Выйдя из соснового молодняка, мы увидели дом Сэма - тихий и явно
безлюдный. Мимо дома шла песчаная дорожка, поворачивавшая налево за амбар.
Она спускалась к большому полю за домом и вела к проволочным воротам. За
ними находилось скошенное пастбище, окружавшее дом, и различные фермерские
постройки.
Дом был выстроен по-старому: из необтесанных сосновых досок,
серебристо-серых от времени и непогоды. Большая труба из глины и камня
прочно прислонена к южной стене, а длинная "галерея" делала переднюю часть
дома шире.
За домом находился хлев, в котором хранили ссыпанную кукурузу. Коров
держали в загоне, отгороженном полосатыми досками из молодой сосны. Во дворе
под навесом стоял фургон. И еще там находился покосившийся сарай,
используемый как дровяной склад. А над колодцем красовался маленький домик
из серых дубовых дощечек.
В доме, казалось, не было никаких признаков жизни. Дверь сарая закрыта, и
не видно, стоит ли там машина.
Мы остановились у ворот и огляделись.
- Эй там, внутри! Эй, Сэм! - попробовал позвать Ли.
- Вероятно, они все в городе, - предположил я, - сегодня ведь суббота.
- Не похоже на Сэма. - Ли покачал головой. - Он редко ездит в город.
- Ладно, пойдем, - ответил я, - нет смысла болтаться здесь.
- Интересно, где он держит виски?
- Ну конечно не в доме. Это точно.
- Мы могли бы поискать, - предложил Ли.
- Ну да! Шериф пытается поймать его на этом деле уже в течение десяти
лет, а мы так сразу и найдем!
Ли грязно выругался, и мы повернулись, чтобы уходить. Но тут я услышал,
что открывается наружная дверь.
Стоя в дверях, Анджелина смотрела на нас. Я не знаю, как я догадался, что
это она. Возможно, по выражению лица Ли, когда он обернулся. И я понял, что
он шел сюда не ради Сэма.
Она вышла на крыльцо.
- Что вам нужно? - обратилась она к нам. В глазах ее не было ни
дружелюбия, ни даже приветливости. Никаких тебе "здравствуйте", лишь грубый
вопрос.
Она глядела на Ли, и я сомневаюсь, заметила ли она меня вообще. Но я
посчитал своим долгом ей ответить. Ответ Ли в любом случае был бы излишним.
Она видела, чего он хочет, и, кажется, не возражала.
- Мы ищем Сэма, - сказал я, - он дома? Итак, это была Анджелина. Я помнил
ее худенькой маленькой девочкой с широко раскрытыми пугливыми карими
глазами, с тоненькими ручками и ножками и вечно расцарапанными коленками. Я
почувствовал себя неловко и попытался отвести от нее глаза.
Нельзя сказать, что она очень выросла. Крупной ее никак не назвать.
Просто казалось, что она получила по почте добавку в двадцать пять фунтов с
инструкцией, как разместить их там, где это больше всего нужно.
На ней было легкое бумажное платье, из которого она во всех направлениях
выросла. Окончательно утратив свою дешевую бесформенность, оно плотно
облегало бедра и груди, послушно уступая их натиску. Было ясно, что под ним
на ней практически ничего не надето, никакой стесняющей и требующей рабского
подчинения нижней одежды. В ней она не нуждалась.
Волосы ее были светлыми, но не настолько, чтобы их можно было назвать
золотыми. Они ниспадали на плечи. Прямые, шелковистые и слегка влажные. Она
наверняка только что их вымыла и сушила на солнце на заднем дворе. На ее
плечи было накинуто банное полотенце.
Оказывается, Сэм не разрешал ей постричься. Он был довольно строг в
вопросах всяческих правил, за исключением, конечно, самогоноварения. В его
"правилах" ничего не говорилось о том, что женщины могут стричься. Мне
пришлось узнать это, как и многое другое об этой девушке, значительно позже.
Глаза у нее миндалевидной формы, карие. Но в них не было мягкости, обычно
свойственной карим глазам. Напротив, в них виделся какой-то скрытый вызов.
Глаза эти казались одновременно угрюмыми и застенчивыми. Лицо ее было
несколько широким, а губы слишком полными и как бы надутыми, так что их
трудно назвать красивыми. Кроме того, вся она была лишена живости, и поэтому
ее нельзя было назвать очаровательной. Но она была чертовски хорошенькой,
вернее, была бы, если бы ее взгляд выражал хоть что-нибудь, кроме "идите вы
к черту!".
Она ответила, продолжая глядеть на Ли:
- Нет, он заготавливает дрова. Но он должен скоро вернуться.
Странно, но Ли просто молча пожирал ее глазами. Хотя обычно сразу шел к
цели, наступая, как кавалеры Стюарта. Но в ней было что-то, что сдерживало
его. Лицо его покрылось испариной, и он никак не мог закрыть рот.
- Ты не будешь против, если мы его подождем? - спросил я.
- Ждите, если хотите.
Мы протиснулись через калитку и сели у порога, бок о бок, на ступеньках
лестницы, спиной к четырем столбикам, поддерживавшим крышу крыльца.
- Ты не дашь нам по глотку воды? - снова заговорил я.
Мне почему-то хотелось ее разговорить. Я не мог понять ее, и потом,
молчание втроем становилось утомительным, а откровенное разглядывание
заставляло меня испытывать неловкость.
Но ее, по-видимому, совершенно не волновал мой слишком любопытный взгляд,
хотя сам я смущался.
- Могу, - довольно нелюбезно ответила она. - Подождите, я принесу.
Когда она исчезла в доме, двигаясь с природной грацией. Ли взглянул на
меня.
- Иисусе Христе, - прошептал он. - О Иисусе!
- Пойдем-ка отсюда. Ты можешь зайти к Сэму в другой раз!
Он не слышал меня.
Она появилась с деревянным ведерком, полным воды, и ковшом с длинной
ручкой и поставила все это на крыльцо между нами. Затем повернулась и
шагнула за порог, рассеянно и бесполезно одернув платье. Обутая в старые
домашние шлепанцы, она была без чулок. Слишком короткое платье нисколько не
прикрывало длинных, гладких и слегка загорелых ног. Я посмотрел в сторону
пастбища, где Майк исследовал сусликовую нору. Мне больше не хотелось сидеть
и глазеть на нее, уподобляясь лысым старикам в партере на бурлескном
спектакле.
Вновь воцарилось молчание, и я сделал вид, что меня интересует
исключительно собака. Но я чувствовал, что эти двое смотрят друг на друга. И
мне это не нравилось. Не то чтобы мне было дело до того, как они друг на
друга глядят и как себя ведут, но я кое-что знал о мужчинах из глуши, таких,
как Сэм. Я знал, как они реагируют, если кто-то чужой начинает хороводиться
с их женщинами. Да, Сэм разговаривал тихо и был немного застенчив в
присутствии посторонних. Но я отлично помнил, как мальчишкой видел в суде
(дед был присяжным) людей, говоривших очень тихо и выглядевших застенчивыми,
но их судили за жестокие и зверские убийства.
Я помнил также и другое. Однажды ночью, давно, когда мы охотились на
енотов и сидели с Сэмом у костра возле Черного ручья, он говорил, что
Анджелина будет школьной учительницей. Она была неглупой девочкой и
преуспела, занимаясь по своим учебникам. "Она чего-нибудь, да достигнет", -
сказал он своим спокойным тоном, боясь показаться хвастливым перед
посторонними, но все же с плохо скрытой гордостью. Сэм был высокого мнения о
своей старшей дочери и всякий, особенно женатый мужчина, пойманный им на
ухаживании за ней, был бы очень быстро отправлен к чертям. У меня между
лопатками пробежал холод. Хотелось, чтобы Сэм поскорее пришел, тогда бы,
взяв виски, мы отсюда убрались.
Молчание на этот раз нарушила Анджелина:
- Зачем вам папа?
- Мы хотели спросить у него разрешения поохотиться здесь, - нашелся я.
- Да знаю, что вам нужно. Вы пришли за виски.
Я быстро оглянулся на нее. Я знал, Сэм всегда старался скрыть от семьи,
что он гнал самогон. Однако она произнесла это открыто и невозмутимо. И в
глазах ее читался скрытый вызов, будто она предлагала мне опровергнуть этот
факт.
- С чего ты взяла?
- А все вы из города приходите сюда за этим. Все приходят сюда за виски.
- Откуда ты знаешь?
- О, я все об этом знаю. Он думает, что я не знаю, но я давно все узнала.
Самогонщик!
В ее голосе прозвучали едкое презрение и гнев.
- Ну и что здесь особенного? - спросил я. - Очень многие занимаются этим.
И мало кто - так хорошо, как твой отец.
- А твой занимался этим?
- Нет, - ответил я, - но он всегда пил гораздо больше, чем Сэм.
- Ну, думаю, есть небольшая разница.
- А я, право, никогда об этом не думал.
- Ты прекрасно знаешь, черт побери, что разница есть. Как бы тебе
понравилось жить здесь, на этой ферме, в глухом лесу и никогда не ездить в
город, потому что твой папа - самогонщик! И у тебя никогда не может быть
друзей, потому что все знают об этом и шушукаются за твоей спиной!
Черт возьми, подумал я! Я начал немного уставать от Анджелины. Имея тело,
способное вернуть к жизни даже мертвого, она разговаривала так, что вызывала
лишь одно раздражение. Сама мысль, что с ее внешностью можно себя жалеть,
казалась просто нелепой.
- Сколько тебе лет? - спросил я, просто чтобы переменить тему разговора.
- Восемнадцать.
Я был уверен, что она немного прибавляет себе, но ничего не сказал.
- А когда ты поступишь в учительский колледж?
- Не знаю. У меня еще недостаточно знаний, да и денег пока накоплено
мало.
Она стала несколько менее угрюмой, словно учительский колледж
действительно представлял для нее интерес.
Может быть, у нее есть и другие хобби, кроме того, чтобы вертеть перед
глазами у мужчин этими своими "шасси" и ненавидеть отца, подумал я. Но она
мне явно не нравилась.
Через минуту она спросила:
- Кто-нибудь из вас бывал когда-либо в учительском колледже? - Она
немного поколебалась', не зная, следует ли продолжать. Потом уставилась в
пол. - Мне просто хотелось узнать, как одеваются девушки, которые там
учатся.
Я почувствовал обычную мужскую беспомощность перед таким вопросом. Но
прежде чем я смог придумать, как ей ответить, она проскользнула, виляя
бедрами, между нами в дом, сверкнув голыми ногами.
Она вернулась почти тотчас же, неся присланный по почте каталог какой-то
компании, рекламирующей одежду. Она уселась между нами на ступеньках и сразу
открыла его на нужных ей страницах. Каталог был смят и затерт, видно, его
постоянно листали.
- Они выглядят вот так? - спросила она нерешительно.
Черт возьми, ее близость волновала меня. И я не решался открыть рот,
боясь себя выдать.
Когда она нагнулась над каталогом, выбившиеся пряди ее светлых волос
почти коснулись моего лица. Чтобы видеть картинки, которые она показывала,
мне приходилось перегибаться. И тогда мой взгляд невольно падал на ее грудь,
выпиравшую из платья.
Я попытался сосредоточиться на картинках. На них были изображены обычные
манекены, стоявшие в стандартных позах, почему-то отставив в сторону одну
ногу. И платья и костюмы на них, казалось мне, выглядели совершенно
одинаково.
- Ну, - сказала она, - какие тебе нравятся? Какие носят девушки из
колледжа?
Я пробормотал что-то нечленораздельное и сделал вид, что снова их
рассматриваю. Я мог не думать о ней, когда она была угрюмой и позволяла
рассматривать себя или когда жаловалась. Однако когда она была от меня так
близко, бросая молчаливый вызов, она выглядела просто девочкой, просящей о
помощи. Этим она, что называется, доставала меня и задевала глубоко. То, что
она мне не нравилась, не помогало.
- Дай-ка мне взглянуть, - вдруг сказал Ли и слегка к ней придвинулся.
Она переложила каталог на его сторону и с надеждой посмотрела на него. Я
же соскользнул со ступенек крыльца и вышел во двор, вынув и закурив
сигарету. Пальцы мои дрожали. Черт бы ее побрал! - ругнулся я про себя.
Легкий ветерок, который дул во дворе, приятно освежал мне лицо. Я мог
слышать за спиной голос Ли, усиливавший с каждым словом стремительность
атаки и завоевывавший доверие.
- Ну, возьмем вот это, - говорил он, и казалось, что это говорит
крупнейший специалист в вопросах девичьей одежды. - Это не твоего типа, эти
линии не годятся. Это платье чересчур консервативно. Тебе нужно что-то более
броское и живое.
Какой умелый подход к соблазну, думал я. Ну что ты понимаешь в женской
одежде? При чем здесь эти проклятые броскость и живость?
Зачем так пугаться? Ведь ты хорошо знаешь Ли. Конечно, он старался
произвести на нее впечатление. Казалось, к нему вернулась некоторая доля
трезвости. Он не напоминал мне больше так сильно жеребца, готового разнести
свой денник. Когда-нибудь он постарается ее завоевать, но может быть, у него
хватит здравого смысла не доводить до того, чтобы его убили. Если только не
напьется. И при этой мысли меня снова обдало холодом.
Наконец уладив, к общему удовольствию, вопрос о платьях, они продолжили
разговор уже под навесом. Я же вновь вернулся на ступеньки. Больше пойти
было некуда, а Ли совсем не собирался уходить.
- Тебя зовут Ли Крейн, да? - спросила она, взглянув на него искоса.
- Да. - Он кивнул. - Я знаю, как зовут тебя, но откуда ты меня знаешь?
- О, я много раз видела, как ты приходил сюда к папе. А одна моя знакомая
девушка как-то сказала мне, как тебя зовут, когда я увидела тебя в городе.
Ты сидел в большой машине.
- Жаль, что я не видел тебя. Я бы взял тебя прокатиться.
- Мне тоже жаль, - сказала она. - А он кто? - Она имела в виду меня.
Любезная маленькая кошелка, подумал я. Удивительно еще, что она не
указала на меня и не спросила: "А это что такое?"
- Это мой родной братец Боб, - ответил Ли.
Когда он взглянул в мою сторону, я увидел в его глазах насмешливый блеск.
- Твой брат? Но он совершенно на тебя не похож!
То, как она это произнесла, не оставляло сомнений, что она подразумевала:
как такой маловыразительный тип мог быть родным братом великолепного Ли
Крейна? Да, мне нравилось, когда обо мне говорят так в третьем лице. Я
видел, что мы с Аиджелиной можем стать большими друзьями.
- Ты часто ходишь на вечеринки? - спросил Ли.
- Нет.
- Почему? Там очень весело.
- Я никогда нигде не бываю. Пока меня не пускают, - горячо пожаловалась
она.
Ли выразил некоторое сочувствие, нежно проговорив:
- Ну, это просто стыд! Очаровательная молодая девушка, такая, как ты,
должна постоянно ходить на вечеринки. Тебе не кажется, что это позор. Боб?
- Да, - поддержал я, - какой позор! Она сердито посмотрела в мою сторону:
- Ты, наверное, считаешь, что очень весело все время сидеть взаперти на
этой проклятой вонючей ферме!
- Я не говорил этого. Но есть места и похуже!
- Думаешь, девушке не надо повеселиться?
- Ой, ну какое мне дело!
- Ладно, Боб, прекрати, - вмешался протестующе Ли. - Не обращай на него
внимания, Анджелина. Он вообще-то ничего, когда его получше узнаешь.
- А я вовсе не хочу узнавать его. У него не больше соображения, чем у
мула.
Я встал с крыльца и снова вышел во двор. Не знаю почему, но она
действовала мне на нервы.
На задний двор въехал Сэм с большой поклажей дров. Анджелина забрала свой
каталог и ушла в дом.
- Здорово, Сэм, - сказал я.
- Здорово, Боб, - спокойно ответил он. - Охотился на птиц?
Он бросил быстрый взгляд через двор на выходившего из-за дома Ли.
Мы предложили ему сложить дрова, пока он сходит за квартой виски. Он
никогда никому не позволял ходить вместе с ним туда, где припрятывал
самогон.
Когда мы, поднявшись на фургон, стали перекладывать большие поленья вниз,
из дома вышла Анджелина и направилась к колодцу с ведром. Она прошла мимо
нас молча. Но, почувствовав на себе взгляд Ли, окинула его искоса медленным
и внимательным взором.
- Она должна быть объявлена вне закона! - проговорил Ли тихо и
неуверенно, когда она снова исчезла в доме.
- Она и так вне закона, - заметил я. - Существует закон, карающий за
преступления против несовершеннолетних.
- Но ей восемнадцать. Ты слышал, как она сказала это. Она не малолетняя.
Я пожал плечами:
- Сэм убьет тебя.
- Ну, ради такого стоит рискнуть!
- Черта с два стоит! Ничто на свете не стоит этого!
- Да, не стоит, если об этом не думать. Но как можно не думать, когда ее
видишь? Я ничего не ответил.
- Только не говори, что она не действует так же и на тебя. Я видел, как
ты встал и ускользнул. Ты тоже не мог этого вынести!
- О'кей, - согласился я, - о'кей. Итак, она действует и на меня. Но ведь
можно погибнуть!
- Ну, черт возьми, не будь таким идиотом! Я готов поспорить, что она не
девушка. По тому, как она крутит задом, это сразу видно.
- Да, - сказал я, - возможно. Но кто объяснит это Сэму? Кто ему объяснит
это, если тебя поймают или если она влипнет? Учти, объяснять придется тебе.
Или ты думаешь, она сама сделает это? Возьмет и скажет: "Ой, папа, он просто
один из многих. У меня ведь столько друзей!" Черта с два она скажет это!
- Ладно, заткнешься ты, наконец? Мне уже надоели твои бесконечные
проповеди!
Мы уже сбросили все дрова, когда Сэм вернулся из своего тайника. Он
остановился около амбара с кукурузой, так что его нельзя было увидеть из
дома, и сделал нам знак рукой.
- Я не хотел наливать вам на открытом месте, - сказал он, когда мы
подошли к нему, и кивнул в сторону дома, где была Анджелина.
Я вспомнил, с каким презрением она произнесла: "Самогонщик!" - и мне
стало его немного жалко. Такую девушку не обманешь.
- Один из вас может спрятать этой в свой ягдташ.
- Конечно, - кивнул Ли. Он расплатился с Сэмом. - Но давай зайдем сюда и
хлебнем по глотку, как ты, Сэм?
Сэм немного поколебался, но затем кивнул. Мы прошли через узкую дверь в
амбар и закрыли ее за собой.
Интересно, к чему вся эта таинственность. Что должна была думать
Анджелина: чем мы занимаемся здесь? Играем втроем в бридж?
Амбар был построен из расколотых бревен. Внутри - их плоские стороны.
Здесь было прохладно, сыро и пыльно. Только слабый луч солнца проникал сюда
с запада сквозь узкую щель между бревнами. Неочищенная кукуруза, сложенная в
высокую пологую кучу, занимала почти все пространство. Лишь у двери
оставалось небольшое свободное место. Тут мы и примостились. Когда мы сели,
прислонившись спиной к кукурузе. Ли отвернул крышку банки из-под фруктов. Он
протянул банку Сэму.
- Давай! - вежливо предложил он ему. - Это сегодня первая, - сказал Ли и
сделал большой глоток, держа банку с широким горлышком обеими руками. Он
поморщился и сделал глубокий выдох:
- Ух!
Я сделал глоток без всякого желания. Мне не нравилось ощущение, когда
перехватывает дыхание, не нравился и слегка затхлый запах самогона, но я
должен был блюсти ритуал. Если трое мужчин берут бутылку, все трое должны
пить. Что касается самогона, то он был хорош. Просто не понятно, зачем нужно
делать это в такое время дня, на улице, во время охотничьей вылазки.
Сэм принял банку и сделал большой глоток, не меняя выражения лица. Он мог
бы с таким же видом пить воду. Ли быстро сделал еще один глоток и снова
передал банку мне.
- Много настреляли?
- Около дюжины, - сказал Ли. - Этот большой урод делал дыры в воздухе, и
мне пришлось наверстывать за него.
Сэм кивнул и улыбнулся:
- Ну что ж, у каждого время от времени бывает пустой день.
- Давай еще по глотку, - предложил Ли.
- Ну, я, право, не знаю, - медленно ответил Сэм. Потом он все же взял
банку. - Только один, потом мне надо распрягать мулов.
- Ты кончил на сегодня с дровами? - удивился Ли. Было всего половина
четвертого.
- Понимаешь, я думал привезти еще один фургон, но, наверное, уже не
получится. Пожалуй, тогда не успею сделать другую домашнюю работу. Я лучше
распрягу.
"Точно, так будет лучше, - подумал я. - Распрячь мулов и остаться дома.
Ты больше не поедешь в низину и не оставишь двух пьяных валяться в твоем
кукурузном амбаре с квартой самогона и с этой девушкой, которая тут
расхаживает. Это все равно как уйти, оставив непогашенный костер возле
очищенного бензина. Я готов поспорить, что ты будешь счастлив сплавить ее
замуж, чтобы какой-нибудь другой бедняга следил за ней".
Два глотка меня согрели. Тут же мне вспомнилась старая сказка о том, что
два глотка дают возможность видеть окружающее в более ясном свете. И что я
действительно видел теперь яснее, так это то, что пора уводить Ли, пока он
не слишком набрался. Никогда не знаешь, что он выкинет в таком состоянии.
- Нам пора возвращаться, - сказал я, - до машины довольно далеко.
- У нас еще много времени. Осади, - ответил Ли с легким раздражением.
Сэм поднялся и вышел, чтобы заняться своими делами. Уходя, он бросил на
нас обеспокоенный взгляд. Ему все это совсем не нравилось. Это легко
читалось на его лице, хотя он пытался скрыть свое недовольство.
И я знал почему. Если вы гоните виски и продаете его в штате, где сухой
закон, нет более верного способа попасть в тюрьму, чем позволять своим
клиентам выпивать в твоем доме. Тогда легче пареной репы обнаружить, где они
взяли самогон. Кроме того, Сэм держался многих строгих, старомодных правил,
касавшихся его семьи. Он не считал, что его дом - место, где люди могут
напиваться, но ему не хотелось ничего говорить. Ведь Ли, помимо всего,
хороший клиент, и, кроме того, правила гостеприимства не позволяли такому
человеку, как Сэм, указывать кому-нибудь на дверь. Деревенские люди не могут
так поступать. Они могут вспороть тебе живот, если случится что-нибудь
плохое, но они не могут предложить тебе убираться.
- Ты раздавишь птиц в своем ягдташе! - воскликнул я.
Ли лежал спиной на кукурузной куче, а ягдташ с птицами был под ним.
- К черту птиц! Мир полон птичек!
- Знаешь, что я тебе скажу. Мы истощаем гостеприимство нашего хозяина.
Уже истощили. Сэм гонит самогон, но он не держит бар. Давай лучше пойдем.
- Я расплатился с ним за самогон, так? Неужели я должен спрашивать у
него, где мне пить? - Лицо его побагровело от начавшего действовать
алкоголя.
Я молчал.
- Ты видел когда-нибудь в жизни такие формы?
- Как у Сэма? Боюсь, что он не в моем вкусе.
- О Господи! Черт побери тебя с твоими дурацкими остротами! Ты прекрасно
знаешь, кого я имею в виду.
- Хорошо. Я знаю, кого ты имеешь в виду.
- Интересно, правда ли ей так хочется? А она просто не говорит?
- Почему бы тебе не спросить Сэма?
- Послушай, - Ли поставил банку и взглянул на меня с отвращением, - меня
начинает уже тошнить от разговоров о Сэме. Вонючий козел. Почему он не
продолжает свою работу, а ходит здесь и шпионит?
Дело начинало принимать плохой оборот. И я ничего не мог с этим поделать.
Меня беспокоило, что он становился безобразным. Он мог начать ссору с Харли,
ругаться, пытаясь вызвать того на скандал. Сэм, возможно, отнесет это за
счет того, что Ли пьян и не умеет в таком виде управлять собой. Я, по
крайней мере, надеялся на это. Но меня пугало то, что он продолжал сидеть,
пьянея все сильнее, и это вблизи девушки, которая воспламеняла его мозг. А
пьяному если что в голову взбредет, то потом ничем не выбьешь. Очень скоро в
сознании Ли все вокруг начнет исчезать, все, кроме этой девушки.
Ничего не стоило протянуть руку и забрать у него банку с самогоном, чтобы
выбросить за дверь. Меня не зря прозвали Мак-грузовик. Только непонятно,
чего я жду, почему медлю. Нет, я знал почему. Мне мешала мысль о том, что
мне придется потом, когда он протрезвеет, столкнуться с его насмешкой и
объяснять свои действия. Тогда все будет выглядеть глупо и по-старушечьи.
Это смешно. Я подумал еще и о том, как многого в жизни мы боимся, но больше
всего мы боимся выглядеть смешными.
Тут мы услышали, как снаружи проходит Сэм, неся воду мулам.
- Эй, Сэм, - позвал Ли. Ответа не было. Он позвал еще громче:
- Сэм, иди сюда!
Он повернулся и пристально посмотрел на меня, будто хотел запечатлеть мое
лицо в своем мозгу. Он хмурился и слегка покачивался и никак не мог поймать
меня в фокус. Алкоголь быстро действовал на него, а он выпил-то всего около
шести глотков.
- Иисусе, но ты просто кошмарный ублюдок! Откуда ты умудрился раздобыть
себе такое лицо?
"Пожалуй, мне лучше сдержаться", - подумал я. Я взял банку и сделал
глоток.
- Тебе следовало бы снять эту твою рожу и закопать. Ты похож на гориллу.
Что, неприятно?
- У меня такое лицо, которое считается хорошим, чистым и здоровым. Я
хороший, чистый и здоровый американский юноша.
- Ты хороший, чистый, здоровый сукин сын! Вечно ты о чем-то беспокоишься.
О чем ты, бабушка, тревожишься сейчас?
- Правильно. Я всегда о чем-нибудь тревожусь.
- Но сейчас? О чем ты тревожишься именно сейчас?
- Ни о чем.
- Нет, о чем-то ты беспокоишься. Ты, со своим лицом, не был бы
совершенен, если бы постоянно о чем-нибудь не беспокоился.
Я промолчал. Он продолжал осоловело смотреть на меня, безуспешно стараясь
сосредоточиться.
- А почему ты не беспокоишься об этой сиське? Может быть, у нее выскочит
одна из этого ее платья. А может быть, она получит то, чего хочет!
"Понятно, почему ты так часто ввязываешься в драки, - подумал я. - Под
винными парами ты можешь далеко зайти, если сталкиваешься с кем-либо, кому
не по нраву твое поведение".
- Ты видел когда-нибудь что-нибудь подобное?
Он что-то говорил в течение минуты, а затем повторял то же самое снова. И
так несколько раз.
- А почему бы тебе и Сэму не взять ружья и не пойти поохотиться?
В эту минуту дверь приоткрылась и в амбар заглянул Сэм. В его черных
глазах светилось прежнее беспокойство.
- Сэм, старый черт, где ты был? Иди сюда и выпей!
Сэм влез в амбар и остановился в дверях.
- Ты, старый ублюдок! Ты, старый черт! - продолжал Ли, протягивая ему
банку из-под фруктовых консервов.
Сэм попытался улыбнуться мне понимающей и извиняющейся улыбкой. Уголком
глаза он посмотрел на меня так, как два трезвых человека обмениваются
взглядами по поводу буянящего пьяницы. Но улыбка у него получилась довольно
слабой и напряженной.
- Сэм, старик! Я хочу показать тебе лучшее в Соединенных Штатах охотничье
ружье! - громко произнес Ли, протягивая руку за кучу кукурузы за своим
ружьем.
И только тут я вспомнил, что он его не разрядил.
- Да, действительно хорошее ружье, - вежливо сказал Сэм.
- Очень хорошее! Я же говорил тебе, что у меня очень хорошее ружье! С ним
не промахнешься. Спроси вот этого уродца-затычку, сколько раз я сегодня
промахнулся? Ну, спроси его!
- Да, - послушно произнес Сэм, - я, конечно, хотел бы иметь такое! Это,
право, прекрасное ружье!
- Ты вынеси его да посмотри, каково оно в деле. Стрельни во что-нибудь.
Оно заряжено. Слушай, я тебе вот что скажу. Слушай, старый зануда, что я
тебе скажу. Почему бы тебе не пойти и не найти выводок куропаток и не
сделать пару выстрелов? Я хочу, чтобы ты попробовал. Этот дуб пойдет с
тобой, а я останусь здесь и пока немного вздремну.
Сэм с сожалением покачал головой:
- Мне бы очень хотелось. Ли, но скоро надо кормить скотину.
- О, черт побери! Иди, сейчас еще не поздно!
- Нет, мне, право, хотелось бы. Как-нибудь в другой раз.
Слегка остекленевшие глаза Ли остановились на его лице тяжелым взглядом.
- В чем дело, ты, тупой ублюдок? Ты что - боишься?
Сэм вопросительно посмотрел на меня. Затем он снова перевел взгляд на Ли,
как будто не мог решить, как поступить. Я не успел произнести и слова, как
Ли сорвался:
- О, я знаю, о чем ты. Ты шнырял здесь весь последний час, боясь, что я
могу подойти к этой твоей маленькой сучке! Ну ты не так уж умен, черт
побери! Она получает сколько хочет и от кого хочет, запомни это!
У Сэма в руках все еще было заряженное ружье. Я боялся пошевельнуться,
зная, что любое движение может оказаться запоздалым.
Я видел в глазах Ли горячее, сумасшедшее, настойчивое желание. И кожа на
моей спине сжалась и напряглась до боли. Так бывает, когда у вас сильная
простуда и кажется, что каждый волосок пронзает и колется. Так бывает, когда
вы перебираетесь на коньках по тонкому льду. А вода под вами очень глубока,
и вы слышите, как лед под вами начинает трещать. Вы стараетесь как бы
уменьшить свой вес одной только силой воли, задерживаете дыхание и молитесь:
"Пусть он "не проломится! Пусть не проломится!"
Сэм медленно поднял ружье, и я почувствовал, как лед подо всеми нами
начинает ломаться. Однако он поставил ружье в угол, повернулся ко мне лицом,
и из глаз его ушла жажда убийства. В них появилась какая-то боль, острая и
стыдная боль, которую он не мог скрыть.
- Сэм, - сказал я спокойно и положил руку на его плечо, - выйдем на
минуту!
Он молча кивнул, и мы вышли, оставив Ли ругаться у нас за спиной. Но
перед тем как выйти, я вынул из ружья патроны и прихватил с собой также те,
что лежали у Ли в кармане.
- Прости, Сэм. Мне чертовски жаль, - проговорил я, когда мы медленно
отходили от амбара.
Я понимал, как тщетно извиняться в подобном случае. Сэм молчал, и я
боялся, что он не ответит, но он сказал:
- Ладно, Боб. Это ничего не значит. Он просто пьян.
В глазах его все еще оставалась эта ужасная боль, и руки его дрожали.
Наверняка он думал сейчас о том, как близок был к убийству человека.
- Я постараюсь увезти его отсюда. Но лучше всего дать ему еще выпить, и
он заснет.
- Ему вообще нельзя пить. Боб.
- Я знаю.
- Это на него плохо действует.
- Я знаю.
- С этим парнем когда-нибудь произойдет что-нибудь ужасное. - Сэм
произнес это тихо, и в его голосе звучало сожаление.
- Я знаю это, Сэм. - Даже самому себе я впервые признался, что понимаю
это. Я опустил глаза и бесцельно пихнул ногой кусок дубовой коры.
- Ты скажи ему от моего имени, что я больше не буду ему продавать.
- Я скажу.
- Ему вообще никогда не надо больше пить. И кроме того, мне не хотелось
бы, чтобы он снова сюда приходил.
Я промолчал. Сэм постоял какое-то время в замешательстве, а затем пошел
прочь, сказав, что ему пора кормить скотину. Я глядел ему вслед и думал, что
он настоящий мужчина. Если бы это было иначе, мой брат сейчас лежал бы в
амбаре с кишками, разбросанными поверх семидесяти бушелей кукурузы.
- О, Сэм, - позвал я, - я знаю, что прошу очень многого, но не подбросишь
ли ты нас до трассы к нашей машине? Я хочу сказать, что, когда он совсем
отключится, я перенесу его.
- Хорошо, я сделаю это для тебя. Боб, - проговорил Сэм несколько
неуверенно, - но моей машины здесь нет. Один из ребят Раккер повез на ней
мать и двух маленьких в город. Здесь осталась его машина, но это просто
развалюха. Она может перевезти только двоих.
Я вернулся в амбар с кукурузой. Ли сидел на прежнем месте. У него был
мертвый, пустой взгляд сильно пьяного человека.
- А, вот и мой красавец братец! - Он произнес "красавец" так, что я мог
лишь догадываться, что он имел в виду. Он начал снова цепляться к моей
внешности.
- Ты на этот раз действительно устроил черт знает что, - вспылил я.
- Иисусе, но ты просто глупый ублюдок! Да уж, разговаривать с ним сейчас
- это все равно что кататься на карусели.
- Сэм не может отвезти нас до машины. Все, что у него сейчас есть, - это
маленькая полуигрушечная машинка.
- Я сказал ему, что ее уже раздевали! Любой разговор был бессмысленен. Мы
продолжали снова и снова крутить одну и ту же пластинку.
- Давай что-нибудь решать!
- Иди ты к черту!
Я вспомнил про утро, когда все было так прекрасно. Старый Майк упрямо
занимался поиском птиц, и Ли был самим собой, и вообще все было великолепно.
Черт побери, в очередной раз подумал я.
- Почему бы тебе не выпить еще? Хорошо, если бы он выпил еще и
отключился.
- Ты хочешь меня напоить, чтобы получить это самому?
Просто смешно, как пьяные могут сосредоточить свои мысли только на одном.
Но он все же сделал глоток. Когда он поставил почти пустую банку, она
опрокинулась и остаток самогона вылился через щель в полу. Он снова улегся
на кукурузу и закрыл глаза.
- Лошади, - пробормотал он. Я сел и вынул сигарету.
- Что ты там о лошадях?
Не знаю, слышал он меня или нет. Казалось, что он спал, но время от
времени он тупо повторял:
- Шарон любила лошадей. Лошадь - благородное животное!
Я сидел, задумчиво куря сигарету, стараясь быть осторожным, чтобы огонь
не попал на сухую кукурузу.
- Бедная Шарон. Всегда умела словчить. Умела проявить сноровку.
- Кто? Лошадь?
Право, великолепная беседа, подумал я.
- Нет.
Он замолчал, а я сидел и смотрел на него минут пять. Он не шевелился. Это
случилось быстрее, чем я ожидал. Обычно он не отключался так быстро. Но ведь
прошло немногим более полутора часов, и он выпил за это время почти кварту
самогона. Я вышел и нашел Сэма.
- Он заснул, - сообщил я, - отключился. Сэм кивнул.
- Я пойду на шоссе за машиной, а потом вернусь за Ли.
- Это далеко, - произнес Сэм задумчиво, - три или четыре мили.
Он молча направился к кукурузному амбару. Я последовал за ним. Он открыл
дверь и взглянул на Ли, который храпел, разинув рот. В облике его было
что-то странное, но я никак не мог понять, что именно.
- Я отвезу тебя к твоей машине. Боб, - сказал Сэм. - Туда слишком далеко
идти пешком.
- Это будет прекрасно, Сэм. Я очень тебе благодарен.
Он вывел машину из гаража и завел ее ручкой. Я влез в нее вместе с ним, и
мы выехали на дорогу. Уже оказавшись за проволочными воротами, я увидел
Анджелину, выходившую из дома с ведром молока.
Машина, на которой мы ехали, представляла собой просто колеса со старым
мягким сиденьем, брошенным на бензиновый бак. Это был очень старый "форд",
без крыльев и капота. Только главные части. Теперь понятно, что имел в виду
Сэм, говоря, что не сможет погрузить туда отключившегося пьяного Ли. Места
хватало только для нас двоих.
Не знаю, почему эта мысль не пришла мне в голову раньше. Может быть, я
просто не был чересчур сообразительным, особенно после того, что пришлось
сегодня пережить. Как бы то ни было, но только после того, как мы доехали до
"бьюика" и Сэм повернул назад, у меня возникло ужасное подозрение. Ли
слишком быстро и слишком легко отключился.
Я проклял хитрость пьяного, зациклившегося на одной мысли. Он все
правильно рассчитал. Сэму ничего не оставалось, как спокойно везти меня к
машине. И Ли оставался наконец наедине с девушкой. И тут-то я понял, что
было странным в его облике. Он лежал, повернув голову набок, открыв рот.
Впервые я видел пьяного, который спал бы так и слюна не текла бы у него из
угла рта.
К тому моменту, когда я просчитал все возможные варианты, моя машина
набрала скорость пятьдесят миль. Я обогнал Сэма, ехавшего так, будто у него
сломана ось. С протяжным скрипом, подняв облако пыли, я резко свернул с
шоссе на дорогу, ведущую к дому Сэма. Проносясь на гребне холма среди сосен,
я молился, чтобы никто не попался мне навстречу. Ему бы несдобровать. Но на
дороге, к счастью, никого не было. Перед въездом в усадьбу Сэма я изо всех
сил нажал на гудок. Пронесясь через ворота и остановившись перед домом, я
увидел, как девчонка промчалась из кукурузного амбара в дом.
Даже не взглянув на нее, я кинулся к амбару. Завернув за его угол, я чуть
было не опрокинул ведро с молоком, брошенное прямо посреди дороги.
Проклятая, глупая, сумасшедшая маленькая сучка! Проклятый дурак! Через
открытую дверь амбара я слышал, как Ли ползает там, ругаясь, и зовет:
- Вернись сюда! Вернись!
Он кричал во весь голос.
Схватив ведро с молоком, я бросился к дому и ворвался в кухню. Она была
там, по ту сторону покрытого клеенкой стола, прислонившись к нему и
вцепившись руками в его край, тяжело дыша и глядя на меня во все глаза.
- На, ты, дуреха! - сказал я, ставя ведро. - И, ради Христа, застегни
свое платье или надень другое, пока тебя не увидел Сэм. Быстро!
- Иди к черту! - бросила она мне в ответ, как плевок.
Ее глаза, подернутые какой-то пеленой, пылали, волосы растрепались, и
тонкое обтягивающее платье было разорвано спереди почти до живота.
Я вернулся в амбар как раз в тот момент, когда "форд" въехал на дорогу к
дому. Ли уже пытался вылезти из амбара. Я слышал, как Сэм остановился перед
домом, и, по тому, как он двигался, понял, что он спешил.
Я пихнул Ли назад в амбар, без всяких нежностей, просто вдвинул его в
дверь, как мешок тряпья.
- Где она? Где эта маленькая хорошенькая сучка? Скажи ей, чтобы она
вернулась сюда! - продолжал он твердить.
Сэм быстро приближался, и мне ничего не оставалось, как ударить Ли. Я
ударил его сильно, сбоку в челюсть, и он свалился около кучи кукурузы. Я
быстро уложил его так, как он лежал, когда мы уезжали.
Сэм открыл дверь и заглянул в амбар.
- Может быть, мне помочь тебе. Боб, - спросил он, после того как
внимательно осмотрел Ли.
Что бы он ни думал, но в данный момент был удовлетворен увиденным. Ли
лежал в прежней позе.
И тут я почувствовал некоторую слабость.
Пока мы несли его в машину, он не пошевелил ни одним мускулом. Я вернулся
за ружьем, свистнул Майку, а затем просто простоял одну-две минуты, приходя
в себя. Ли, пожалуй, не скоро очухается.
Мне хотелось задержать Сэма еще на несколько минут. Пусть эта проклятая
девчонка успеет переодеться и погасить этот бешеный блеск в глазах. Мы
поговорили возле машины несколько минут, но я даже не могу припомнить, о чем
шла речь. Я просто не слышал ни одного слова.
Прежде чем выехать на шоссе, я остановил машину возле маленького ручейка.
Принеся в своей шляпе немного воды, я вымыл лицо Ли. Еще минут пять он не
приходил в себя, а когда наконец очнулся, то был совершенно белым. Я помог
ему выйти из машины, и его вырвало. Я вытащил из его ягдташа раздавленных
птиц, начавших вонять. Их было девять штук, и я бросил их на землю. Майк
посмотрел на меня вопросительно, и мы оба взглянули на птиц. Я чувствовал
себя ужасно.
На западе собирались большие грозовые тучи. Когда мы выехали на шоссе,
солнце спряталось за ними. Похоже, ночью будет дождь. Ни один из нас не
проронил ни слова за всю дорогу домой.
Следующим утром шел дождь. Не внезапный ливень при голубом небе, а
свинцовый моросящий дождик, который мог продолжаться несколько дней.
Было воскресенье и еще очень рано. Все еще спали. Выпив на кухне чашку
кофе с Роз, я вышел к машине. Хотелось поехать на ферму уже сегодня. Да и
разборку вчерашнего происшествия не мешало бы отложить до утра понедельника.
Когда мы вчера вернулись. Ли все еще был неподвижен и очень пьян. Мне не
хотелось присутствовать при ссоре, которую затеет с ним из-за этого Мэри.
Я позавтракал в кафе Гордона и отправился на ферму. Она находилась в семи
милях от города, прямо против долины Черного ручья, около поместья Эйлеров,
где жил Сэм.
Остановившись против дома, я присел на несколько минут под прекрасные
могучие деревья, чтобы рассмотреть строения.
Ферма находилась примерно в ста ярдах от дороги, и к ней вела песчаная
дорожка. Через дорогу на голом песчаном холме стоял домик арендатора. Перед
ним росло большое дерево.
Дом оказался в лучшем состоянии, чем старый городской. Мой дед всегда
очень гордился тем, что следил за ним. После его смерти на ферме в течение
трех лет из четырех жил арендатор. Сейчас дом казался заброшенным и пустым,
и окна мертво поблескивали под дождем.
Я грустно прислушивался к шуму воды, лившейся в бочку, стоявшую у
переднего крыльца. Потом я пробежал под дождем до дома, доставая ключ. В
прихожей было темно и тихо. Я прошел в столовую, думая о дедушке и бабушке и
о том, как весело мне бывало здесь в детстве.
Комната слева в начале прихожей - это гостиная, там был камин, а комната
напротив - спальня, которую я занимал летом во время каникул. Дальше шел
холл, а из него вела дверь в столовую, направо от нее располагалась кухня, а
налево - вторая спальня, где был еще один камин.
Я вошел в эту комнату и зажег огонь, чтобы несколько рассеять холодную
сырость в помещении.
Мои дед и бабка умерли в течение нескольких месяцев, один за другим.
Бабушка - в апреле, а дед вслед за ней - в июле. Ему уже стукнуло семьдесят
восемь, но я никогда не верил, что причина его смерти в старости. Они с
бабушкой прожили вместе более пятидесяти лет, и после ее смерти он скончался
просто от одиночества.
Он оставил мне ферму и примерно восемь тысяч долларов, размещенных в
различные банки. Кроме того, мне достался лес и кое-какое имущество в
городе. Все это стало моим, когда мне исполнился двадцать один год. Это
случилось около года тому назад. Он завещал все это мне, потому что мы были
всегда так близки и я подолгу жил с ним. А потом он знал, что Майор отрезал
меня совершенно, когда я ушел из дома.
Мой отец воевал в Первую мировую войну в инженерных войсках и вернулся
домой в чине майора; позже его всегда так называли. Ему это нравилось.
Майор был человеком упрямым и необузданным. Полагаю, что его единственная
любовь была такой же всепоглощающей, как и все его прочие страсти. Я всегда
слышал от людей, но никогда от самого Майора, что он был безгранично
привязан к моей матери. Хрупкая и нежная, она отличалась от него по
темпераменту, насколько это только возможно. Значительно моложе его, она
умерла совсем молодой. Он не стал соблюдать траур, но окунулся в работу, еще
более неумело и при этом упорнее, чем когда-либо. Говорили, что на другой
день после похорон он уволил двоих за то, что они прохлаждались на работе.
Когда же они стали возражать, он пригрозил, что застрелит их, если они не
уберутся через пять минут.
Он был большим мужчиной с громким голосом. Он всегда много работал, но
пил еще больше, и с ним было трудно иметь дело из-за его характера. Ли
оказался единственным человеком из всех, кого я знал, который мог с ним
ладить. Что бы Ли ни делал, а он вытворял многое, ему всегда удавалось
перетянуть Майора на свою сторону.
Ли был исключен из колледжа в первый же год за дикий уик-энд, проведенный
им в Галвестоне. Там фигурировала и украденная машина - такси, и девица с
Постофис-стрит. Ли всегда утверждал, что он не крал такси. Просто водитель
был еще более пьян, чем они, он вылез из машины и бросил их. Как бы то ни
было, полиция задержала Ли и девчонку в воскресенье на рассвете, когда они
купались голыми. Машина находилась в семидесяти пяти ярдах от берега и
застряла в песке. Они ехали на ней, пока не заглох мотор, по песку, при
слабом приливе.
Майор оплатил убытки и погасил все обвинения, в том числе и в краже. Он
простил Ли, но никогда больше не пытался отправить его назад в колледж.
С этого времени Ли стал младшим партнером в фирме. В его обязанности
главным образом входило вождение машины на предельно возможной скорости по
скверным загородным дорогам. Ли знал, как ладить с отцом, а Майор, думаю,
всегда в душе гордился им. Ли умел носить хорошую одежду, знал, как
производить впечатление на людей, и имел много подходящих телефонных номеров
различных злачных мест. Майор любил развлечения.
Я до сих пор не могу понять, почему мы с ним не могли ужиться. В эти годы
я часто думал, что он подсознательно ненавидел меня за то, что мое появление
на свет убило мать. Я никогда не мог по-настоящему поверить в это, ведь он
слишком умен, чтобы поддаться такому нелепому болезненному чувству. Скорее,
как сказала однажды Мэри, в нас обоих слишком много одинакового тупоголового
упрямства, чтобы мы могли жить вместе. Боже мой, страшно даже вспомнить,
каким ужасным поркам он меня подвергал. А провокации, которые ему устраивал
я, могли вывести из терпения даже святого.
В тот последний год, когда я был дома, произошло очень многое. В апреле
умерла бабушка. В мае домой вернулся исключенный из колледжа Ли. И в том же
месяце отношения между мной и Майором дошли до окончательного разрыва.
В конце мая я закончил среднюю школу и начал собираться на ферму на лето,
как бывало каждый год. Мой дед ждал меня более, чем когда-либо, теперь,
когда умерла бабушка и он остался один.
Никогда не забуду Майора, каким он был в тот день. Конечно, он не всегда
бывал таким, но этот случай врезался в мою память навечно.
В тот день я вел себя не лучше, чем он, и хотел бы теперь об этом забыть,
но, вероятно, никогда не смогу.
Он встретил меня в гостиной, когда я выходил из своей комнаты с
чемоданом. Он брился и выглянул из ванной. На нем были серые твидовые брюки
с болтающимися подтяжками. Щека под одним ухом оставалась намыленной. Лицо
его потемнело, и я заметил, что правое веко нервно подергивается, что всегда
выдавало его гнев.
- Куда это ты собрался? - спросил он требовательно.
- На ферму.
- Отнеси назад свой чемодан и распакуй. Этим летом ты не поедешь ни на
какую ферму.
- Почему?
- Потому, что я так сказал. Ни один из моих сыновей не станет работать
помощником на ферме всю жизнь. С этим покончено.
- Но ему ведь нужен кто-то.
- Но не ты. У него достаточно помощников. А если нужны еще, он может их
нанять.
Или я найму их ему.
Мне было тогда восемнадцать, и я был крупнее его. Я почувствовал, что
наша вечная ссора достигла высшей точки. Именно в таких случаях Ли всегда
притворялся, что соглашается с ним, пускал в ход свое обаяние и, в конце
концов, уговаривал его. Я никогда не мог поступать так. И тогда меня
подвергали порке или осыпали грубой руганью за мое непокорное поведение. В
результате мне приходилось делать то, что мне приказывали. Но сегодня, я
знал, этому пришел конец.
- Я еду на ферму, - упрямо повторил я.
- Черт побери, ты что, не повинуешься мне?
Не отвечая, я повернулся и пошел.
- Остановись! - прорычал он. Он выскочил из ванной, держа в руке ремень,
которым правил бритвы.
- Ты ударишь меня в последний раз!
- Посмотрим, молодой человек! - ответил он и злобно замахнулся.
Ремень полоснул меня по плечам. Я поймал его и вырвал из его руки. Я
забросил его далеко в холл. Он отпрянул, будто хотел ударить меня правой
рукой - его левую руку ампутировали во время войны.
- Не трогай меня, - сказал я. - Я убью тебя! Впредь тебе понадобятся две
руки, чтобы со мной справиться!
Об этих словах я буду после жалеть всю свою жизнь, но я произнес их, и он
остановился.
Теперь его голос прозвучал негромко, так, будто он задыхался. Его широкая
грудь поднялась, словно он хотел задержать дыхание.
- Уходи и не возвращайся. Здесь с тобой покончено!
- Я не вернусь, - спокойно ответил я. Я взял чемодан и вышел за дверь.
После этого я видел его всего один раз, очень недолго, в июле вечером, на
похоронах моего деда. Но мы не разговаривали.
Когда дождь немного поутих, я прошел в амбар и осмотрел конюшню для
мулов. Все постройки находились в хорошем состоянии. Затем я направился к
домику арендатора. Он не использовался со времени смерти деда, так как
человек, работавший на ферме, жил в большом доме. А домик арендатора одно
время использовался для хранения сена. Однако он не очень пострадал. Его
вполне легко привести в порядок, сделав небольшой ремонт и вставив с
полдюжины разбитых оконных стекол.
Мне хотелось поскорее навести в нем надлежащий порядок. Теперь все здесь
принадлежало мне. Я намеревался сделать все таким же, как было при деде.
Меня всегда восхищало то, как он жил. Если меня спросить, почему я хочу
стать фермером, я не смог бы объяснить. Здесь не предвиделся большой доход,
и, конечно, быть фермером не считалось престижным, как, скажем, быть врачом,
или хорошим адвокатом, или издателем газеты. Но мне нравилось находиться все
время на воздухе и нравилась тяжелая физическая работа, сезонная смена труда
и независимость. А главное - я буду одним из хороших людей, таких, как дед.
Следующий раз я приехал на ферму в ноябре. Я намечал это с тех пор, как
уехал из Нью-Йорка после последнего унизительного поединка. Теперь я был рад
еще и тому, что уехал из городского дома. Ли пил все больше и больше, и было
невыносимо наблюдать, как это переживает Мэри, и ждать, что произойдет в
результате с их семейной жизнью. Причем делать вид, что ничего не замечаешь.
В декабре они часто приезжали ко мне, привозя иногда жареное мясо или
что-то другое, приготовленное Мэри и Роз. Они были убеждены, что я умру от
голода или отравлюсь своей собственной стряпней. И не без основания. Я
ненавидел все, что связано с готовкой. Позднее, когда мне придется
по-настоящему заняться фермерством, у меня не будет времени даже попытаться
приготовить себе что-то поесть.
В первый месяц они приезжали каждые несколько дней. Но после Нового года
визиты их стали реже, а иногда Мэри приезжала одна в нанятом автомобиле. Она
никогда не говорила, чем занимается Ли или почему он не приехал с ней, но я
всегда сам знал причину - его просто не было дома. Иногда он исчезал на
целую неделю. Он сделал некую попытку начать работать. На пару с кем-то он
купил заправочную станцию. Но они не успели проработать и месяца, как
однажды ночью, после закрытия, устроили там вечеринку и станция сгорела.
Думаю, кто-то оставил там горящую сигарету.
В один прекрасный холодный день в январе Мэри, не найдя меня возле дома,
пошла меня искать. Я работал на новой земле, выкорчевывая пни и сжигая сучья
и ветки.
Я весело махал топором под мягким полуденным солнечным светом. Было
прохладно, всего несколько градусов выше нуля, но моя рубашка лежала в
стороне и на моих руках и спине блестел пот. Я забыл о сырости и о не
слишком аппетитном холодном завтраке, который привез с собой из дома в это
утро. Я испытывал удовольствие, занимаясь тяжелым физическим трудом. И вдруг
я услышал у себя за спиной забавный смешок.
- Ты выглядишь, как Тор. Похоже, что у тебя совсем нет мозгов.
Я оглянулся и увидел Мэри, стоящую улыбаясь у горящих сучьев.
- Привет! Откуда ты взялась?
Она слегка поежилась, кутаясь в широкое пальто с поднятым воротником.
- Я из города. Это место, где живут интеллигентные люди, которые
пользуются удобствами в доме и отоплением. Это все пришло на смену каменному
веку, но ты, похоже, об этом не слышал.
Я перекатил кусок бревна и расстелил на нем свой пиджак, чтобы она могла
сесть. Она вытянула свои длинные, одетые в шелковые чулки ноги, и мне
подумалось, как нелепо они выглядят здесь. И как некстати тут острые
каблучки ее туфель, застревающие в сырой земле.
- Ради Бога, надень рубашку, ты, идиот! - сказала она взволнованно.
Натянув рубашку, я подошел к ней, громко шлепая своими подошвами. Из
принесенного с собой бумажного пакета она вынула термос, несколько сандвичей
и большой кусок пирога.
- Я принесла тебе небольшой завтрак. Я хотела бы, чтобы ты женился. Тогда
мне не надо было бы заботиться о том, как ты питаешься.
Она бросила на меня лукавый взгляд. Когда я откусил сандвич, она вдруг
спросила:
- Кстати, а как Анджелина?
Для меня это оказалось полнейшей неожиданностью. Но мне кажется, я был
совершенно спокоен и равнодушен, когда ответил:
- Анджелина? Думаю, хорошо. А что?
- Я просто интересуюсь, часто ли ты ее видишь? Она живет ведь прямо через
ручей, вон там, да?
- Верно, - кивнул я, - это старая усадьба Эйлеров.
Я все еще не мог понять, к чему она клонит. Если она подозревала, что
между Ли и дочерью Харли что-то происходит, она вряд ли была этому рада.
- Она умеет готовить?
- Не знаю. Откуда мне знать!
- Ну, тебе нужна девушка, которая умела бы готовить.
- Это так необходимо?
- Ну правда. Боб, ты серьезно к ней относишься? Ты поэтому здесь
застрял?
- Нет, с чего ты это взяла?
- Пару недель назад Ли как-то упомянул ее имя. А когда я спросила, кто
она, он ответил, что это старшая дочь Харли и что ты, похоже, увлечен ею.
-О! - воскликнул я. Он неплохо вывернулся на этот раз. - Он
преувеличивает, Мэри. Ничего такого нет. Я просто помогал ей делать уроки.
- Помогал делать уроки? А что она изучает? Как ловить мужчин?
Вскоре Мэри уехала. А я упорно продолжал работать всю вторую половину
дня, стараясь разрубить пополам старый орешник, чтобы его можно было бросить
в костер. И я все думал о Ли. Он по-прежнему вспоминал эту девчонку,
особенно когда выпивал. Мэри не сказала, что он был пьян, когда проговорился
об Анджелине, но в этом не было нужды - все и так очевидно.
Первый раз я увидел Джейка в середине января дождливым холодным вечером.
Было около семи часов. Я сидел перед камином в глубине спальни, строгая
ножом черенок для мотыги. Мне было немного грустно и одиноко. В этот момент
около дома остановилась машина.
- Эй! - раздался окрик со двора. Я прошел по темной прихожей,
прислушиваясь, и выглянул наружу. Под голыми деревьями примостился старый
туристский "форд".
- Входи, - позвал я.
Он вошел и, улыбаясь, представился:
- Мое имя Хобард, Джейк Хобард, а вы - мистер Крейн.
- Да, мое имя Крейн, только я не мистер, а Боб Крейн.
Он рассмеялся, и я пододвинул ему стул, чтобы он мог сесть. Он был
примерно моего возраста, может быть немного старше, но менее крупный, чем я.
Движения его были быстрыми и решительными, и в глазах его читалась спокойная
уверенность. За правой щекой он держал большой кусок жевательного табака.
Усевшись на самый краешек стула, как птица, готовая взлететь, он протянул
руки к огню и сплюнул коричневую слюну в золу.
Одет он был в новый комбинезон, старую кожаную куртку с заплатами на
локтях и шапку с опускающимися ушами. Сейчас уши были опущены. В лице его
была какая-то приятная простота, хотя у него был слишком большой нос и он
давно, видно, не брился и зарос жесткой щетиной. У него были также длинные
бачки, доходившие почти до ушей.
- Я слышал, ты собираешься заниматься здесь фермерством?
- Правильно.
- Здесь хорошая земля. На ней можно получать по полтора веса хлопка, по
сравнению с тем, что посеешь.
Я, выжидая, кивнул. Я примерно догадывался, куда он клонит.
- Я заглядывал сюда пару раз, - продолжал он, потирая руки и снова
протягивая их к огню.
- Ты живешь поблизости? - уточнил я.
Раньше я его никогда не видел.
- Нет, я из округа Грег. Просто навещал здесь знакомых - Харперсов,
которые живут вон там, примерно в четырех милях от дороги.
Я закурил сигарету и терпеливо ждал. Он закурить отказался, указав,
улыбаясь, на свою раздутую щеку.
- Я ищу землю, где бы я мог работать за половину урожая. Пару лет я,
правда, не занимался обработкой земли. Я работал на коммунальной службе,
главным образом на строительстве шоссе возле Минеолы. А потом крыл крышу на
мельнице. Но это совсем не то, что снимать урожай. Я вижу, у тебя хороший
дом для арендатора. Во всяком случае он будет хорошим, если его привести в
порядок и вставить несколько оконных стекол. Кроме того, у тебя больше
земли, чем ты в состоянии обработать один. Я подумал, что мы могли бы
договориться.
Он замолчал и вопросительно посмотрел на меня.
- Мне нравится твоя идея. Арендатор мне нужен. Ты, наверное, занимался
раньше сельским хозяйством?
- Всю свою жизнь, за исключением последних нескольких лет. Только дай мне
пару хороших мулов. Никто не вспашет за один день больше земли, чем я.
- Думаю, мы можем заключить с тобой сделку.
- У тебя уже есть скотина? Какие у тебя мулы?
Я покачал головой;
- Еще не купил. Не было времени поискать. Да и не нужны они мне пока.
- Хорошо, - сказал он. - Если мы договоримся, я помогу тебе выбрать
таких, каких нужно. Я знаю мулов, как самого себя. А нам понадобятся мулы с
хорошими ослиными задатками. Ни один из них, мелких чертей, не перестает
окончательно быть ослом.
- Хорошая мысль, - ответил я. Он резко поднялся:
- Я, пожалуй, двинусь. Вернусь завтра, и мы обо всем договоримся. А
сейчас, пожалуй, лучше пойду, пока моя старуха там совсем не замерзла.
- Боже мой, у тебя там мать? Почему же ты не привел ее сюда?
- Нет, это моя жена, - рассмеялся он. - Я просто зову ее старушкой. Она
постеснялась зайти, не зная тебя.
- Ну приведи ее сюда, я сварю кофе!
Он вышел, и я слышал, как он крикнул от двери:
- Эй, старушка, давай сюда!
Я принес из кухни кофейник и поставил его на тлевшие угли в очаге.
Она оказалась крупнее его. Крепкая женщина с черными вьющимися волосами и
веселыми темными глазами. На ней было старое шерстяное платье и вязаные
чулки. Сверху было надето пальто красноватого оттенка с меховым, потертым и
потравленным молью, воротником. Можно было предположить, что со временем она
располнеет, но ее это, по-видимому, не беспокоило. Ибо на ее лице было
выражение доброты и покоя; в общем, это была здоровая женщина, которую
любят. В ней чувствовалась также чистоплотность. Лицо ее порозовело от
холода и, может быть, еще от смущения. Стоя в дверях, она смотрела то на
меня, то на Джейка. И когда она переводила взгляд на мужа, я сгорал от
зависти, таким был ее взгляд.
- Милая, это мистер Крейн. Мы, кажется, с ним сговоримся.
- Я очень рада познакомиться с вами, мистер Крейн, - проговорила она
несколько смущенно, по-мужски протягивая мне руку.
- Мне очень жаль, что мы продержали вас столько времени на холоде.
- Ничего, - рассмеялась она успокоительно. - Я холода не очень боюсь. Да
и входить я не хотела. Мужчины обычно, когда о чем-то договариваются, не
любят присутствия женщин.
Я принес ей стул, налил кофе.
- Вы живете здесь совсем один, мистер Крейн? - Она села.
- Да. Кстати, меня зовут Боб. Давайте отбросим формальности.
Ее звали Хелен, однако муж никогда ее так не называл.
- Он просто зовет меня старушкой, - продолжила она, с гордостью улыбаясь
Джейку. - А кто же вам готовит?
- Я сам, причем довольно плохо.
- Послушай, - вступил в разговор Джейк, - это тоже можно учесть при наших
расчетах. Мужчине, когда он приходит вечером после работы, надо поесть
хорошенько. Он слишком устает, чтобы заниматься готовкой.
- Да, я думал об этом, но пока не нашел решения. Но подожди, кажется, я
придумал! Я передаю тебе половину земли, чтобы ты обрабатывал ее исполу, на
обычных условиях. То есть я достаю орудия труда, семена, скот и так далее. А
жить мы, все трое, будем в этом доме. Он достаточно большой. Здесь есть еще
одна спальня. Хелен будет готовить на троих, и я буду оплачивать половину
расходов на питание. Как вам это подходит? Она улыбнулась с энтузиазмом.
- Правда, неплохо звучит, и старушка умеет готовить. Вот погоди, увидишь!
- сказал Джейк.
Но затем одна и та же мысль пришла им почти одновременно. Они слегка
нахмурились и переглянулись.
- Право, я не знаю, - смущенно начал Джейк, - звучит эта идея прекрасно,
но видишь ли...
- В чем же дело? - Я просто не мог представить себе, что на них нашло.
- Видишь ли, нам не очень хотелось бы жить с кем-нибудь в одном доме.
Нет, мы не имеем ничего против тебя, Боб. Но мы вынуждены были жить первое
время с родственниками, и нам это как-то не очень понравилось. Ты пойми, не
в тебе дело! - Он посмотрел на меня очень серьезно.
Я начал понимать, что их беспокоит.
- Давно вы женаты?
- Около полугода, - сказала Хелен, покраснев.
- Ну, если хотите, мы можем уладить это следующим образом. Вы будете жить
в доме напротив. А кухня и столовая будут у нас здесь. Это вам подходит?
Им это понравилось, и мы так и решили. Затем я нашел колоду карт, и мы
играли в дурака до десяти часов вечера. Хелен сварила нам еще кофе. Это был
первый по-настоящему хороший кофе, который я пил с тех пор, как поселился
здесь.
На следующее утро они приехали рано, и мы сразу начали приводить в
порядок дом через дорогу. Уже спустя два дня мы все сделали, и еще через
неделю они переехали совсем.
На следующий день после их приезда я купил подержанную поперечную пилу, и
мы с Джейком начали трудиться на земле. Мы работали с утра до позднего
вечера. Когда же мы приходили в холодные сумерки домой, то вдыхали запах
дыма - у Хелен уже был готов ужин.
Анджелину я встретил в феврале. Я отправился к Сэму с деталями плуга,
чтобы попросить его наладить их для меня в своей кузнице. Я застал семью за
разделкой свиной туши. Стоял ясный день с холодным северо-западным ветром.
Сэм занимался разделкой туши на столе, за южной частью дома. Миссис Харли
помогала ему, вырезая плоские полоски сала для того, чтобы растопить их.
Рядом стояли две маленькие девочки с сопливыми носами, закутанные в тяжелые
пальто. Когда я подошел, они отодвинулись и стали молча и испуганно меня
разглядывать.
- Ты как раз вовремя. Здесь есть пара лишних ребер. Ты можешь их взять
для своих.
Он уже видел Хобардов, к тому же Джейк оказался хорошим охотником на лис.
Я показал принесенные с собой детали плуга, и Сэм согласился их починить.
Когда я собрался уходить, он подал мне ребра и сказал:
- Загляни в кухню. Там есть коричневая бумага, в которую их можно
завернуть.
На кухне за столом сидела Анджелина и разрезала ножницами большой лист
газеты. На ней было плотное синее шерстяное платье с длинными рукавами,
большое и просторное, оно плохо на ней сидело. Но все равно, даже оно не
могло скрыть ее фигуры. Ее светлые волосы были заплетены в две косы,
завязанные на концах узенькими розовыми ленточками. На этот раз она не
производила такого впечатления, что готова спровоцировать изнасилование. Но
глаза ее были прежними. Она угрюмо посмотрела на меня и ничего не сказала.
- Привет, - произнес я.
- Привет.
- Сэм сказал, что здесь есть коричневая бумага.
- Вон там. - Она коротко кивнула на конец стола.
Я подошел и взял один лист. В кухне было тепло и чисто. Сосновые доски
пола побелели от длительного мытья и скобления. Стоял запах варящейся в
горшке на плите ботвы репы.
Слышалось тиканье часов в комнате и, время от времени, треск и шипение из
очага. Я замешкался, довольный тем, что вошел сюда с холода.
И во мне вновь возникло необъяснимое желание заставить ее заговорить.
Перед ней я почему-то терялся. А потом, она была девушкой. Когда тебе
двадцать два года и ты четыре месяца живешь один, ее присутствие волнует,
даже если она тебе не нравится.
Она совершенно игнорировала меня и продолжала работать ножницами.
- Что это ты вырезаешь?
Вряд ли это были просто полоски бумаги. Она резала по диагонали через
столбцы, в разных направлениях.
- Не слишком ли ты взрослая, чтобы вырезать из бумаги кукол?
Подняв глаза, она взглянула на меня с ненавистью.
- Это выкройка.
- Выкройка чего?
- Блузки, которую я собираюсь сшить.
- А какого она будет цвета?
Меня очень мало интересовали платья и меньше всего - ее платья, но,
странное дело, мне хотелось продолжать разговор.
- Не знаю.
- Ты научилась этому в школе?
- Чему научилась в школе? - спросила она, не глядя на меня.
- Как шить платья и все такое.
- Нет.
Я вышел и закрыл дверь. Разговорить ее было невозможно.
В апреле дни становились длиннее, еще длиннее - в мае, еще длиннее - в
июне, но они никогда не бывают достаточно длинными. Дни начинаются с росы на
траве и длинных теней во время восхода солнца и заканчиваются жалобными
криками козодоев в долине и ласточками, которые кружатся и ныряют в воздухе
в сумерках. И весь день в течение жарких, потных часов продолжается работа.
Я похудел и стал крепче. Но я чувствовал себя лучше, чем когда-либо,
лучше, чем когда учился в колледже, лучше даже, чем когда играл в футбол и
занимался боксом. Я начал снимать рубашку сначала на несколько минут,
постепенно продлевая время, пока не загорел дочерна. Уже в детстве мне
нравилось работать. Я любил уставать как собака и испытывать мирное чувство
приятного изнурения в конце дня. Мысли становились спокойными, и,
потягиваясь в темном коридоре и слушая, как Хелен и Джейк разговаривают на
кухне, я испытывал ощущение абсолютного комфорта. А после того как они
уходили в свой маленький домик, я шел к колодцу. Там, раздевшись, я наливал
ведро холодной воды, смывал с себя пот и пыль. Прямо под открытым небом, в
темноте июньской ночи. Потом я возвращался в дом, голый, в одних ботинках.
Вытягиваясь на чистой простыне, решал вопрос, действительно ли я так хочу
выкурить сигарету, что ради этого стоит вставать, или лучше заснуть? Иногда
я думал о Ли и Мэри, о том, что будет с Ли дальше. Но это были короткие
мысли, и посреди них я засыпал, даже не успев подумать об Анджелине. Это
было чудесное чувство изнеможения.
Я снова встретил ее в июне. Я работал с культиватором, и, когда дошел до
конца полосы и повернулся, она стояла на опушке леса. В шляпе с большими,
защищавшими от солнца полями, она держала в руках бадейку, наполовину
наполненную ежевикой. На ее голых загорелых ногах виднелись красные полоски
царапин.
Я остановил мулов и вытер с лица пот.
- Привет, - сказал я.
Она взглянула на меня с отвращением. С непокрытой головой, я был голым по
пояс, загоревшим до черноты и блестящим от пота. Мои руки посерели от
толстого слоя пыли.
- Тебе, похоже, это нравится.
- Да, и что?
- Заниматься фермерством без особой на то нужды просто ненормально.
Наверное, твои мозги спеклись на солнце. Если они только у тебя вообще
когда-нибудь были.
- А тебе никто никогда не говорил, - спокойно спросил я, - что тебя стоит
как следует отхлестать ремнем по хорошенькой заднице?
- А не пошел бы ты сам в задницу, - ответила она злобно. - Тебе подходит
быть фермером.
- По-твоему, фермер - это вроде как преступник?
- Нет, скорее идиот. Ли прав, говоря, что ты зря потратил четыре года на
учебу в колледже.
Тут она поняла, что сказала лишнее. Но было уже поздно.
Я оставил культиватор и направился к ней.
- Кто? Кто тебе это сказал? Где ты видела Ли?
Она отпрянула:
- Это не твое собачье дело!
- Как сказать! - возразил я. - Ты, проклятая маленькая телка! Ли женат. И
он пока жив. Но если он будет с тобой валандаться, и то, и другое перестанет
быть правдой.
Она выглядела как загнанная старая енотиха. Прислонившись к высокому
ясеню и выставив вперед, как оружие, бадейку, она готова была ударить меня,
если я подойду.
- Кто сказал, что я его видела? Может быть, я получила от него письмо!
- Да, как же! Ли в жизни не написал ни одного письма!
- Почему ты лезешь в мои дела?
- Маленькая шлюшка! Я оборву тебе уши! Она посмотрела на меня с открытой
неприязнью и быстро скрылась в кустах.
За эти месяцы у меня составилось впечатление о Джейке Хобарде как о
человеке цельном и к тому же двужильном. Для него дни никогда не были
слишком длинными. Он вкалывал с рассвета до заката за парой резвых мулов. А
потом на всю ночь, один или два раза в неделю, отправлялся на охоту на лис.
Он обычно шагал за культиватором широкими шагами, напевая и разговаривая с
большим Лу и Ледифингер с любезной фамильярностью: "Эй, черт побери, Лу, ты,
большой мулоголовый тупой ублюдок! Если ты еще раз собьешься, я с тебя
живого шкуру сдеру! У меня нет времени так прохлаждаться. Среди хлопка полно
сорняков, а ты тащишься, как та старая чушка в загоне".
Был июнь. Пахота закончилась, и я гонял культиватор по двенадцатиакровой
полосе поля в долине. Солнце хоть уже и клонилось к западу, но палило так
же, как в полдень. Легкий ветерок сдувал пыль, которую мы поднимали. Среди
деревьев жужжала саранча, налетая со стороны холмов.
Я остановился в конце полосы и повернулся. Джейк к этому времени уже
заканчивал десятую или одиннадцатую полосу.
- Давай пойдем попьем, Джейк! - крикнул я.
Мы замотали ремни вокруг ручек культиваторов и направились к небольшому
ручейку на краю поля. Здесь была тень, и мне сразу стало зябко в мокрой от
пота одежде. Напившись из маленького водоема, мы легли на песок. Джейк вытер
лицо кусочком пакли. Ею он протирал коричневого мула. Через какое-то время
он вдруг улыбнулся:
- Дела идут неплохо. Боб. Хлопок будет здесь хорошо расти. И он будет
прекрасным и чистым.
- Поле хорошо выглядит, правда? - поддержал его я. - Мне кажется, мы с
тобой справились.
Мы немного полежали молча, получая удовольствие от отдыха и прохлады.
Один или два раза мне показалось, что Джейк хочет заговорить. Но, похоже, он
не знал, с чего начать.
- Послушай, Боб, - наконец произнес он.
- Что, Джейк?
- Я привык всегда заниматься только своими делами. Хочу сказать, хоть у
меня и длинный нос, я не привык совать его в чужие дела.
- Это очень лестно характеризует тебя, Джейк. Но все же, в чем дело?
- Я подумал, что, может быть, мне следует тебе сказать это. Но, конечно,
это не мое дело, и, если что, я сразу заткнусь. Речь идет о твоем брате. Его
ведь зовут Ли, не так ли?
- Верно.
- Понимаешь, я слыхал, что, когда речь идет о девчонках, он просто конь.
Но я не об этом. Я всегда считал, что человек должен получать все, что он
может получить, и там, где ему это удается. Это его дело, если только... -
Здесь он посмотрел на меня, и глаза его внезапно стали серьезными. - Если
только он не брат твоего хорошего друга и дело не идет к тому, что его могут
убить. Тогда об этом следует предупредить.
Закурив, я помедлил:
- Ладно, Джейк, рассказывай.
- Ну, ты знаешь, прошлой ночью я охотился с Сэмом и ребятами Раккер. Это
было за землей Сэма. Около полуночи парни Раккер отправились домой, а Сэм и
я пошли вон по той дороге. Я шел немного впереди Сэма, пока мы не подошли к
тропинке, которая ведет от его дома к большой дороге. Это там, на песчаном
холме, среди сосен. Ну так вот, когда я дошел до дороги, я увидел машину с
выключенными фарами. Примерно в ста футах от себя. Вдруг собака Сэма
взвизгнула, и человек в машине меня заметил. Луна-то светила слабо. Он тут
же включил мотор и рванул как бешеный по дороге. Когда машина уже исчезла за
поворотом, я увидел, что Сэм бежит следом за мной. Он не видел, чья это
машина, но я разглядел достаточно ясно. Это был большой род-стер марки
"бьюик". Машина твоего брата. Я не ошибаюсь. Но Сэму я сказал, что не знаю,
что это за машина. Он вроде успокоился, и мы об этом больше не говорили.
- Подожди, Джейк, - заволновался я, - а из машины, прежде чем она
тронулась, кто-нибудь выскочил?
- Ну, - продолжал он тихо, - я скажу тебе, потому что знаю, что дальше
это не пойдет. Я не люблю сплетничать о девчонках и не люблю причинять им
неприятности. Я бы и теперь не сказал ничего. Но считаю, тебе следует знать.
Перед тем как в машине нажали на стартер, оттуда выскочила девушка. Она
юркнула в чащу деревьев, как дикая свинья, и скрылась по другую сторону
дорожки. Она исчезла до того, как подбежал Сэм.
- И далеко это было от дома Сэма?
- Меньше чем в одной четверти мили. Это была старшая дочь Сэма. Точно. На
расстоянии двух миль отсюда нет другого дома. А если бы это была
какая-нибудь городская девчонка, она бы не стала выскакивать. Кроме того,
здесь в округе нет ни одной девушки с такой фигурой. Боже мой, она так
мчалась через дорогу, держа в руках свои штанишки, что я возбудился. Дома
пришлось сразу же будить свою старуху.
- Как думаешь, Сэм вернулся домой не раньше, чем она, и не поймал ее?
- Нет. Уверен, что нет. Я нарочно медленно шел остаток дороги, будто
устал. Она, конечно, добежала раньше его. На этот раз.
На последних двух словах он сделал многозначительный нажим. Я понял, что
Джейк сказал все, что хотел, сочтя свой долг выполненным.
Я докурил сигарету и встал:
- Спасибо, Джейк.
Вечером после ужина я поехал в город. Ли не оказалось дома. Мэри сказала,
что не видела его с обеда. Наконец я нашел его в задней комнате кафе Билли
Гордона. Он и Пиви Хайнс играли в кости. Ли пил пиво, но не был пьян.
- О, ты ли это, старая деревенщина? - улыбнулся мне Ли. - Хочешь
бутылочку пива? Только учти, это вредно для твоих почек!
- Эй, вся Америка! - приветствовал меня Пиви и насмешливо улыбнулся.
Он учился в средней школе в одно время с Ли и никогда мне особенно не
нравился. Он всегда усмехался так, будто видел что-то, подглядывая в
замочную скважину, маленький человечек с дерзким взглядом.
- Прости, Пиви, мне нужно поговорить с Ли пару минут. Ты не против?
- Конечно нет. Давай говори. - Он отбросил кости, сел за один из столиков
и положил на него ноги.
- Но это личный вопрос.
- А это - общественное место. Или, может быть, оно принадлежит тебе?
- Вон отсюда, ты, маленький сукин сын! - Я двинулся в его сторону, и он
быстро выскочил за дверь.
Ли посмотрел на меня:
- Тебя когда-нибудь убьют, если ты будешь так разговаривать с людьми. Я
сел:
- Ладно, если это когда-нибудь произойдет, то убьет меня не Пиви Хайнс. А
если вообще говорить о том, что кого-то убьют, то, может быть, ты
догадываешься, зачем я здесь?
- Не имею понятия. Неужели ты приехал, чтобы я мог вдохновиться твоим
прекрасным лицом? Когда я играю с людьми в кости, мне не нравится, что их
выгоняют. И как раз в тот момент, когда мне должны четыре доллара.
- Сэм Харли чуть не поймал тебя с Анджелиной прошлой ночью. Это говорит
тебе о чем-нибудь?
- Нет, ни о чем, кроме того, что ты дурак. Я не видел эту вертушку с тех
пор, как мы охотились с тобой в октябре.
- Не ври.
- Но это так.
- Ли, - настаивал я, - пошевели мозгами. Держись оттуда подальше. Неужели
ты не понимаешь, что теперь он станет охотиться за тобой? Что, по-твоему, он
сделает, если пой мает тебя? Напишет письмо своему конгрессмену?
- Послушай, Боб. Я не знаю, о чем ты говоришь. А если это то, о чем я
думаю, то ты полностью обделался. И кроме того, почему ты не занимаешься
своими делами?
- О'кей. - Я встал и направился к дверям. Сделав один шаг, я обернулся. Я
попытался начать еще раз.
- Ради Христа, - сказал он, беря в руки бутылку, - почему бы тебе не
научиться вязать?
Шла первая неделя июля, и мы почти закончили откладывать хлопок.
Оставалось не более двух дней работы. Вспахать середину поля - и все с этим
покончено вплоть до сбора урожая. Стояла жаркая летняя ночь. Джейк и Хелен
ушли в свой домик примерно в половине девятого. А я, как всегда, вымылся во
дворе и отправился спать. Однако я чувствовал какое-то беспокойство и не мог
уснуть. За последнюю неделю работы стало меньше, но я все равно ощущал
перенапряжение. По-видимому, я настолько выдохся, что перестал испытывать
приятную усталость с наступлением ночи. Я слишком яро взялся за работу и
слишком надолго отказался от девушек и от танцулек. Пока работа целиком
занимала мое время и я чувствовал к ночи изнеможение, все было в порядке.
Теперь же я начал ощущать, что мне чего-то не хватает.
Я вдруг проснулся. Часы, лежавшие на столике рядом с кроватью, показывали
один час ночи. Я лежал потный из-за духоты в комнате, чувствуя беспокойство,
ненавидя себя за то, что проснулся, зная, что больше не усну.
В конце концов, я выругался, встал и не одеваясь вышел на заднее крыльцо.
Напившись колодезной воды, я опрокинул ведро себе на голову, окатив себя
всего. Вода была великолепно холодной. Я стоял в жаркой тьме босыми ногами
на стриженой, колючей траве и слышал, как в хлеву топчутся мулы. Один из них
стукнулся обо что-то так, что доски хлева бухнули.
Вернувшись в дом, я натянул шорты, зажег керосиновую лампу и сел за
покрытый клеенкой стол, собираясь почитать. Однако я не мог сосредоточиться
на книге. Я уже хотел погасить лампу и пойти покурить на крыльце, когда
услышал, что от дороги в мою сторону мчится машина. На короткое мгновение
фары осветили холл, потом завизжали тормоза, и машина остановилась перед
домом. Я не успел подняться, как входная дверь открылась и кто-то быстро
зашагал по коридору. Это был Ли. В белом полотняном костюме и белых ботинках
он, как всегда, выглядел патрицием. Однако лицо его было почти таким же
белым, как костюм, а в глазах застыл ужас. Он остановился в дверях столовой.
- Боже, как мне повезло, что ты дома. Я боялся, что ты куда-нибудь ушел!
- Да, тебе очень повезло, - ответил я. - Я только что вернулся со
Средиземного моря, где катался на своей яхте. Где, черт побери, я мог быть?
- Ладно, ладно. Сейчас не время для острот, Боб. - Он не мог спокойно
стоять на месте и нервно ходил взад-вперед. Лишь иногда он останавливался,
чтобы прислониться к притолоке. Он закурил, но, сделав пару затяжек,
выбросил сигарету через заднюю дверь во двор. - У тебя есть при себе
какие-нибудь деньги? Мне нужно не много, но позарез. И поскорее.
- В чем дело? Ты что, уже все просадил из наследства Майора?
Он сделал нетерпеливый жест:
- Да нет, у меня есть деньги, я верну тебе. Но банк до девяти закрыт, а
мне не на что купить бензин. Мне бы поскорее выбраться отсюда. Есть у тебя
десять или двадцать долларов?
Я вынес из спальни бумажник и дал ему двадцать пять долларов - все, что у
меня было дома. Он нервно сунул их в карман. В глазах его все еще таился
страх, но он все же немного успокоился, получив деньги. Он коротко
поблагодарил меня и повернулся, чтобы спешно уйти. Но от дверей вернулся
назад.
- Что, плохи дела?
Он снова сел за стол и закурил сигарету:
- За мной гонится Сэм Харли. Спичка обожгла мне пальцы.
- Он что, наконец поймал тебя?
- Поймал? Я был бы рад, если бы только поймал. Это было просто ужасно!
Он задрожал. Потом сел напротив меня под светом керосиновой лампы и начал
барабанить пальцами по столу.
Я вспомнил о старом поверье, что животные чуют запах страха. Интересно,
какой запах исходил сейчас от него? Почувствовали бы его животные?
Ему, по-видимому, надо было выговориться. И ни к чему задавать вопросы.
Это пустая трата времени. Особенно если учесть, что Сэм Харли гонится за
ним. Случилось то, о чем я пытался предупредить его уже давно. Но он
оставался глух к моим словам. Теперь все происходило в самом дурном
варианте. И необходимо выкарабкиваться. А что дело очень плохо, ясно из
того, как ему хотелось поговорить.
- Только ради Бога, Боб, не читай мне проповедей. Я признаю, что
подъезжал к этой Анджелине и ты меня предупреждал, но, ради Бога, не читай
нотаций!
Я не произнес ли слова.
- Он уже однажды чуть не поймал меня. Или это был не он, а кто-то другой.
Но тогда я успел уехать. У меня не хватило здравого смысла держаться
подальше. Господи, если бы я только мог! Я говорю тебе, эта девушка -
ведьма!
- Очень похоже, - согласился я.
- Он хитрый. Чтобы поймать меня, на этот раз он затаился. Но я оставил
машину подальше от дома, и мы вышли из нее. Я расстелил одеяло прямо на
сосновых иголках в пятнадцати или двадцати ярдах от машины. Понимаешь, ей
это нравится! Боже, как ей это нравится! Она просто может затрахать тебя на
сиденье машины! Ну, я взял это одеяло. Она мне шепнула раньше, что в эту
ночь Сэм отправится на охоту и она сможет улизнуть. У нее есть своя комната,
а мать спит крепко. Но на этот раз он никуда не пошел. А выждав, пробрался
назад и обнаружил, что ее нет. Потом скорее всего он отыскал машину. Но нас
он никогда бы не нашел, если бы эта проклятая девка не наделала такого шума.
Можно подумать, что ее убивают.
- Послушай, - перебил я, - я живу здесь один уже долгое время,
по-настоящему один. Будь любезен, опусти подробности о том, как ей это
нравится и какой шум она поднимает.
Он меня даже не услышал. Он попытался закурить сигарету, но руки его так
дрожали, что он не мог чиркнуть бумажной спичкой.
Мне пришлось прикурить ее для него. Он продолжал отрывисто говорить:
- Первое, что я услышал, когда мы затихли, - это внезапно раздавшиеся
шаги позади нас и щелканье затвора ружья. Сэм сказал:
"Выходи, Крейн. Я не хочу убивать и ее!" О Боже мой. Боже! Я выскочил и
бросился бежать. Он выстрелил дважды, но было страшно темно среди сосен, и
он оба раза промахнулся. Один раз пуля скользнула по дереву и взвизгнула
рядом со мной. Я совсем ошалел. Наткнулся на дерево, ободрал бедро. А потом
еще и упал. Уж не помню почему, но, к счастью, я оставил ключи в машине, а
не в брюках. Я был голым. В одной рубашке. Вся одежда осталась на одеяле.
Если Сэм нашел сначала машину, я не понимаю, почему он не вынул ключи. Если
бы он это сделал, он поймал бы меня. Наверное, он просто не сообразил. Во
всяком случае, я завел машину и дал газу, даже не закрыв дверцу. Думаю,
когда тронулся, я разбросал песок на сто ярдов вокруг. Он выстрелил еще раз
и прострелил сзади крышу машины и пробил дырку в ветровом стекле. Раньше бы
я не поехал с такой скоростью по этой дороге даже за тысячу долларов.
Дома я проскользнул через окно и надел вот это. Потом собрал чемодан и
только тогда вспомнил, что все деньги остались в кармане брюк в лесу. Мэри
спала, я не стал ее будить. Но в ее кошельке я нашел всего два доллара.
Тогда я поехал к Билли Гордону, а потом еще в несколько других мест, но
никого не оказалось дома. Но я не могу уехать совсем без денег. Вот я и
примчался сюда. Да, когда проезжал по площади, встретил машину Сэма,
ехавшего в город. Он меня не видел.
- Он приедет сюда. Лучше уезжай! Я не представлял его себе таким. Он был
напуган до смерти. Если Харли поймает его, то убьет. Единственное, что может
его спасти, - это расстояние. Но он никак не мог подняться и уйти. Казалось,
ему хотелось еще что-то сказать.
- Думаю отправиться утром в Даллас. А потом, как только получу деньги из
банка, отправлюсь в Калифорнию или еще куда-нибудь.., на время.
- На время? - переспросил я. - Ты имеешь в виду, навсегда. Если ты
вернешься сюда даже через пять лет, Сэм все равно убьет тебя.
- Ты просто дразнишь меня. Он скоро все забудет.
Я покачал головой:
- Я что, разыгрывал тебя, когда предупреждал раньше? Дразнил? Когда я
говорил, что ты вляпаешься в ужасную историю, если не бросишь все это, я
знал, что говорю!
- Думаешь, Сэм никогда не забудет?
- Послушай. С тобой здесь покончено раз и навсегда. Ты не сможешь
вернуться, пока Харли жив. И я думаю, что с Мэри у тебя тоже все кончено.
Как ты ей все объяснишь?
- Не знаю, может быть, я что-нибудь придумаю.
- Ладно. Но ты лучше уезжай поскорее. Сэм приедет сюда, как только
убедится, что тебя нет в городе.
И тут мы оба услышали, как вниз по дороге едет машина. Было понятно, что
она мчится на предельной скорости. Она свернула на боковую дорогу. Фары
осветили холл сначала слабо, потом очень ярко, когда она переезжала песок. Я
видел лицо Ли при этих вспышках, и это было не очень приятное зрелище.
Человек, охваченный тошнотворным страхом, выглядит непривлекательно.
- Беги через задний ход. - Я схватил его за руку. - Я попытаюсь его
задержать, пока ты не доберешься до машины. Ключи у тебя?
Он кивнул и похлопал по своему карману. Он не мог говорить. Выйдя через
заднюю дверь, он исчез в темноте. А я сел за стол, глядя на дверь в холл.
Какая нелепая шутка - быть одетым в белый костюм, когда тебе приходится
играть в прятки с человеком, который гонится за тобой с ружьем!
Хлопнула дверца "бьюика", и я понял, что Сэм влез в машину за ключами. Он
уже раз промахнулся сегодня, забыв о них. Слава Богу, на этот раз они были у
Ли с собой. А затем я услышал что-то иное. Бесспорно, это подняли капот.
Понятно, Сэм возится с проводами зажигания. Теперь "бьюик" не сможет
тронуться с места.
Я слышал, как открылась входная дверь, затем медленные шаги Харли по
коридору. Он вошел в столовую и пристально посмотрел на меня. Затем шагнул в
сторону и прислонился к стене.
- Привет, Боб, - спокойно сказал он.
- Привет, Сэм.
Он был в комбинезоне, заправленном в большие башмаки со шнурками, без
рубашки. Выцветший голубой джемпер, мокрый от пота под мышками, плотно
обтягивал широкие плечи. Я мог видеть его спутанные черные волосы на груди в
вырезе комбинезона, там, где джемпер был расстегнут. Из правого кармана
джемпера на груди выпирал большой пистолет тридцать восьмого или сорок
пятого калибра. Лицо его лоснилось от пота, а глаза были влажными и блестели
в свете лампы, как черный мрамор. Он зарос двух- или трехдневной щетиной.
Когда он провел по лицу, чтобы вытереть пот, я услышал, как эта щетина
шуршит под жесткими мозолями его ладони.
- Где он. Боб? - Он не повысил голоса и говорил так, будто спрашивал у
чужого человека, как найти мужской туалет.
- Кто?
Я спросил его спокойно, хотя мне было неприятно играть в эту игру.
Интересно, как он воспримет эту попытку задержать его? Он охотился не за
мной, но трудно сказать, как он воспримет эту простодушную находчивость при
том, что он сейчас чувствовал и был вооружен.
- Я не хочу с тобой ссориться, Боб. Мы всегда были в хороших отношениях.
Мне нужен твой брат, и я знаю, что он здесь. Пусть слышит, он не сможет
сдвинуть машину с места. Я позаботился об этом.
Кажется, я принял решение еще до того, как он кончил говорить. Может
быть, даже до того, как он вошел. Другого выхода не существовало. Рано или
поздно он найдет Ли. Сэм такой человек. И очень вероятно, что это произойдет
сегодня ночью. А ведь еще есть Мэри. Что будет с ней? Я чувствовал себя
круглым дураком.
- Ли здесь нет, - проговорил я, - он уехал в Даллас неделю тому назад.
Мне по-прежнему не нравилось это вранье. Волосы у меня на затылке встали
дыбом, и я покрылся гусиной кожей. Я представлял себе, что он испытывает, в
таком состоянии очень трудно рассуждать холодно и разумно. Все было очень
плохо. Нельзя предугадать, согласится ли он поторговаться со мной и как
быстро поворачиваются его мозги. Даже поверив мне, он сможет выстрелить до
того, как сообразит, в чем дело.
- Боб, я еще раз говорю, что не хочу с тобой ссориться, но лгать
бессмысленно. Его машина стоит перед домом.
- О, машина! Он оставил ее мне, потому что моя еле тянет. Тормозные
колодки совсем износились. Я езжу на его машине.
Как скоро он сообразит, куда я гну?
- Но это проклятая ложь! И вдруг до него дошло. Он все понял. Ну что ж,
брат, ты получишь, чего добивался!
Прежде чем что-нибудь произнести, Сэм постоял с минуту, пытаясь принять
решение. Тишина в комнате становилась гнетущей. Я предпочитаю более шумные
конфликты.
- Ты ездил на этой машине сегодня вечером?
Кажется, между нами возникло взаимопонимание.
- Ну да. Надеюсь, ты не очень ее сейчас повредил?
- Да нет, - медленно ответил он, - думаю, мы сможем ее быстро починить.
Только зачем? Ты что, собираешься куда-нибудь ехать?
- Да, я планировал небольшую поездку. Может быть, в Шриверпорт. Видишь
ли, Сэм, я решил больше не ждать, то есть, - продолжал я быстро, - не ждать
твоего благословения. Надеюсь, ты дашь нам свое разрешение?
"Осторожнее, Сэм, ты понятливый сукин сын, - подумал я. - Давай не
разыгрывать слишком большого удивления и не портить этот прекрасный
спектакль. Ты ведь помнишь, я всегда был поклонником Анджелины".
- Ладно, Сэм, садись. У меня где-то есть бутылочка. Может, нам следует
обмыть это дело?
Он сел за стол. И я заметил, что он старается не поворачиваться спиной к
открытой двери и окну. Я достал бутылку и принес стаканы.
- Ну, за вас. Боб! - сказал он, поднимая свой стакан.
Я предложил ему выпить по второй и вынул свою безопасную бритву. Потом
принес кувшин воды и поставил на стол зеркало. Я повернул лампу так, чтобы
видеть себя, и начал бриться. Мое лицо выглядело очень забавно в мыльной
пене. За месяц работы под солнцем оно загорело до черноты, а волосы выгорели
и были белыми, как хлопок.
Интересно, где в это время находился Ли? Под крыльцом? Или в амбаре?
Вероятно, он слышал, как Сэм отключил провода зажигания в машине, и знал,
что выходить бесполезно.
Я упаковал чемодан, вынул из гардероба серый фланелевый костюм и почистил
ботинки. Мы с Сэмом поговорили об урожае, о погоде и о куропатках,
гнездящихся возле его усадьбы.
Мы вышли вместе. На востоке становилось светлее. На другой стороне долины
Черного ручья появились розовые полоски. Утро было безоблачным, без
малейшего дуновения ветра. Ясно, что день будет жарким.
Мы снова подключили зажигание в "бьюике". Но, как я и предполагал, после
этого Сэм не ушел из машины. Он прекрасно знал, что Ли где-то поблизости, и
не хотел давать ему шанс. Сэм боялся, что мы можем перехитрить его и сбежим
вместе. Он остался сидеть в машине, а я вернулся в дом, сказав, что мне надо
взять чемодан и ключи. Я прошел дом насквозь и отправился к амбару,
расположенному вблизи пастбища. Я был уверен, что Ли побежит именно туда,
когда станет слишком светло, чтобы прятаться около дома.
И он действительно был там. Сидел на сене и курил.
- Ради Бога, выброси сигарету! Ты что, хочешь сжечь амбар вместе с
мулами? Ли мрачно выбросил сигарету наружу:
- Где Сэм?
- Перед домом. В машине. Дай ключи!
- Куда ты собираешься ехать?
- На свадьбу, - сказал я. Он посмотрел себе на ноги:
- Прости, Боб!
- Давай ключи!
Он достал их и подал мне:
- А как же я вернусь в город?
- Мне совершенно наплевать на это. Иди пешком или бери мою машину. Она в
сарае для инструментов.
- А почему бы тебе не поехать на своей и не оставить "бьюик" здесь?
- И потом сказать Сэму, что твой "бьюик" выехал отсюда сам? Он ведь
знает, что ты здесь. Ты что, хочешь столкнуться с ним лицом к лицу? Особенно
сейчас, когда у него в руках ружье?
- Ну ладно.
- И кроме того, не забывай, что я еду на свадьбу. Только самое лучшее для
молодой невесты! Возможно, она будет чувствовать себя уютнее в этом
"бьюике".
- Прости.
- Ты просто заставляешь меня прослезиться! - сказал я и пошел вниз по
лестнице.
Он молча смотрел мне вслед.
Около дома я встретил Джейка и Хелен, которые шли готовить завтрак. Когда
они подошли и сказали "Доброе утро", обращаясь к нам обоим, я увидел в их
глазах недоумение и тревогу. Они поняли, что произошло нечто серьезное.
Джейк, вероятно, знал, что именно.
- Джейк, я уезжаю на несколько дней. Если ты закончишь вспахивать между
полосами, я рассчитаюсь с тобой за свою половину, когда вернусь.
- О, не беспокойся об этом. Боб! Здесь не больше трех дней работы для
одного человека.
Входя в дом, они оглянулись на нас с любопытством. Глаза Хелен были полны
тревоги. Она беспокоилась, чтобы со мной не случилась беда.
- Ну, поехали, - сказал я.
Сэм вылез из-за руля моей машины.
- Я поеду впереди. Боб, а ты в "бьюике" за мной.
- Черта с два я поеду за тобой. Я сказал тебе, что еду туда, и этого
достаточно.
Мне надоело, что меня все время подталкивают, и будь я проклят, если
поеду за этой девчонкой под конвоем папаши с ружьем в руках.
- Когда ты приедешь, я буду уже на месте.
Он понял. Я сел в машину и выскочил на дорогу. Я смотрел на дыру от пули
в ветровом стекле. И надо сказать, это было зрелище не из приятных.
Я гнал всю дорогу, получая удовольствие от быстрой езды и от ровного хода
большой машины. Я хотел договориться с этой чертовой девкой до того, как
приедет Сэм. Трудно было предположить, что выкинет эта маленькая дурочка.
Солнце только начало освещать верхушки сосен, когда я въехал в ворота.
Передняя дверь дома была распахнута, и из печной трубы на кухне поднимался
дым. Стоял горячий запах летнего утра. Хотелось отправиться в поле или пойти
удить рыбу с Джейком, как мы собирались после работы.
Я прошел через парадный вход. Миссис Харли и две маленькие девочки
завтракали. Анджелины не было видно. Девчушки были так напуганы моим
приходом, что мне стало их ужасно жалко. Они настороженно смотрели на меня -
какая таинственная история, папа в бешенстве бросается куда-то ночью, а сюда
является этот незнакомый большой мужчина. Их огромные карие глаза
рассматривали меня со страхом. Они даже забыли о еде.
- Доброе утро, миссис Харли, - сказал я.
- Доброе утро, мистер Крейн, - тихо ответила она. В ее лице угадывалось,
что происходило с ней всю ночь. За последние несколько часов она пережила
настоящий ад.
Каково же быть женой человека, который может провести остаток своей жизни
в тюрьме за убийство! А ты все остальные годы будешь жить с обесчещенной и
опозоренной дочерью и маленькими детьми без отца, который содержал бы их.
- Сэм будет здесь через минуту, - пояснил я.
- Он.., я хочу сказать, он... - Она не могла больше выговорить ни слова.
- Все в порядке, миссис Харли, ничего страшного не случилось, - успокоил
ее я.
Она облегченно вздохнула. Слезы выступили на ее глазах.
- Может быть, вы позавтракаете с нами, мистер Крейн?
- Спасибо, я не голоден. Но от чашки кофе я бы не отказался. Только
сначала мне надо повидать Анджелину.
- Она в своей комнате. Это справа от входа.
Я постучал в дверь.
- Кто там? - спросила Анджелина.
- Боб Крейн.
- Что тебе надо?
- Ничего особенного. Я хочу войти. Ты одета?
- Да, но я не хочу разговаривать с тобой. Я вошел, закрыл дверь, чтобы в
кухне не было слышно. Анджелина сидела на своей постели в белом купальном
халате и мрачно смотрела на меня.
- Одевайся, - приказал я, - и собери вещи.
- Зачем?
- Мы едем с тобой в Шриверпорт. Сегодня день нашего счастливого
бракосочетания.
- Ты что же думаешь, что я выйду за тебя? - Она плюнула в мою сторону.
- Да. Теперь оденься и заткнись.
- Но я не выйду за тебя даже.., даже... Убирайся отсюда!
Я сел на большой сундук, закурил и посмотрел на нее. Она была очень
хорошенькая: эти растрепанные светлые волосы, нежный румянец и карие глаза,
метавшие в меня молнии.
Комната ее выглядела мило, с легкими бело-зелеными занавесками на окнах и
сделанными вручную тряпичными ковриками на полу. Стены украшали картинки,
вырезанные из журналов, и три печатные репродукции с картин Фредерика
Ремингтона, обрамленные коричневым картоном.
Я затянулся и стряхнул пепел на коврик:
- Вдолби это в свою дурацкую голову раз и навсегда. Ты начала эту
историю, и теперь закончим ее единственно возможным путем. Мне наплевать на
то, что ты думаешь и чего ты хочешь. Уж не знаю, что происходит в этом твоем
так называемом мозгу, но думаю, ты понимаешь, что после того, в каком виде
Сэм застал вас этой ночью, твое положение здесь довольно паршивое. Он может
тебя избить до смерти или вышвырнуть вон из дома. Мне совершенно
безразлично, что он сделает с тобой. Но есть невинные люди, которые могут
пострадать, если поскорее не умиротворить Сэма.
- Что же ты предлагаешь? - Она бросила на меня сердитый взгляд.
- Ничего особенного. Сэм будет здесь через десять минут. Ты лучше
собирайся, пока он не появился. Боюсь, до твоей башки еще не дошло, в какую
историю ты и Ли вляпались. Сэм поймал тебя в кустах, распластанной на спине.
Ты думаешь, он напишет об этом письмо в "Тайме"? Попробуй сообрази. Либо мы
поженимся сегодня же, либо Сэм убьет Ли. И не обманывай себя, что шериф или
какая-нибудь другая власть остановит его.
- Если он думает, что это был ты, зачем он хочет застрелить Ли?
- Он не думает, что это был я. Но я не женат, и он предпочитает иметь
жениха, а не покойника!
Она поерзала на кровати, потом повернулась ко мне спиной и стала смотреть
в окно.
- Хорошо, - произнесла она с горечью. - Я согласна. Но жить с тобой я не
буду. Даже если ты будешь мне платить.
- Ты мне об этом как-нибудь напиши! Дети вышли, а миссис Харли все еще
сидела за столом. Она налила мне кофе.
- Миссис Харли, - сказал я, - не знаю, как сообщить вам, но Анджелина и я
сейчас едем в Шриверпорт, чтобы пожениться.
- Да, я догадалась.
Она вспыхнула и отвернулась. Я тоже почувствовал себя неловко. Ей
понадобилось довольно много времени, чтобы решиться сказать правду. Она
начинала несколько раз, но все время прерывалась в смущении. Наконец она
произнесла:
- Я знаю, это были не вы. Я хочу сказать, этой ночью. Сэм говорил...
Я промолчал. Мне казалось, что на это нечего ответить. Не было смысла
врать ей, потому что она все знала. Да и я ничего не выиграл бы, лишний раз
подтверждая тот факт, что ее дочь валялась в лесу с женатым мужчиной.
Она начала плакать, положив руки на стол и уронив на них голову. И мне
стало очень плохо. В ее горе была такая бесконечная безнадежность, что ясно
виделось: утешить ее ничем нельзя. Успокоившись, она проговорила:
- Все не так, как вы думаете, мистер Крейн. Это не ее вина и не вина
вашего брата. У нее не было... Ведь Сэм был всегда так строг с ней, и она
никогда не получала никаких удовольствий, как другие девушки. Он был с нею
так суров!
В тот момент, когда к дому подъехал Сэм, Анджелина вышла из комнаты с
маленькой сумочкой из искусственной кожи. Она была одета в плохо сшитое
дешевое платье, и на ногах у нее были бумажные чулки и стоптанные, грубо
починенные туфли. Но даже эта ужасная одежда не могла скрыть ее превосходной
фигуры.
Она даже не попрощалась с матерью и только холодно взглянула на Сэма.
Тот, когда мы выходили, пожал мне руку. Миссис Харли попыталась что-то
сказать, но лицо ее сморщилось. Она убежала в комнату и тяжело упала на
кровать. Оттуда раздались сдавленные рыдания, заглушенные одеялом.
Всю дорогу она сидела молча, глядя прямо вперед и полностью меня
игнорируя. Она заговорила, когда мы уже почти въехали в город.
- Где ты меня выбросишь?
- "Выбросишь"? Откуда у тебя такая мысль?
- Но ты же не собираешься все это проделать по-настоящему?
- Конечно собираюсь.
- Но почему? Я не думала, что тебе нравлюсь.
Я закурил сигарету:
- Не нравишься.
- Тогда почему, объясни, ради Бога...
- По-моему, мы уже недавно все обсудили.
- Но если это только ради Ли, то он уже успел скрыться. И если папа такой
дурак, что отпустил нас с тобой одних...
- Это было соглашение. И свою часть он выполнил, а я не собираюсь его
обманывать. Может быть, ты не знаешь, с чем играешь, но я знаю.
Она фыркнула, и я стал объяснять ей ситуацию. Но вдруг подумал: "О, черт
возьми, зачем пытаться вдолбить что бы то ни было в ее тупую башку? Зачем
пытаться объяснить ей, что, если бы Ли уехал этим утром, это ничего бы не
изменило. Ему все равно нельзя было бы вернуться. Сэм Харли никогда не
перестал бы его преследовать. И я тоже, если он мне теперь встретится. Зачем
пытаться втолковать ей, как важно, чтобы Мэри ничего не узнала?"
Мы поднимались по Южной улице в молчании. Я остановил машину в переулке
за банком и вышел.
- Мне надо получить деньги по чеку. Может быть, ты хочешь что-нибудь
купить или позавтракать? А может, что еще?
- Нет, - резко ответила она, - я ничего не хочу.
- Как угодно, - пожал плечами я. Когда банк открылся, я выписал чек на
триста долларов. Прочитав указанную сумму, Джулиан Крид в удивлении поднял
свои аккуратные брови.
- Что ты собираешься делать. Боб? Покупать новых мулов? - спросил он
тонким голосом.
- Можно сказать, да.
Я вернулся в переулок. Уже становилось жарко. Я снял фланелевый пиджак и
бросил его на заднее сиденье. Потом влез в машину.
- Ну, как себя чувствует страстно жаждущая свадьбы невеста?
Глаза ее пылали ненавистью.
- Иди ты к черту!
Затем мы остановились в начале переулка и я увидел Мэри с какой-то
девушкой. Они шли по другой стороне улицы. Она была в белом льняном платье и
белых туфлях. Она не видела нас, так как направлялась в другую сторону. За
ее грациозной походкой было просто любо-дорого наблюдать. Она помахала через
улицу кому-то, кого я не видел, и я нажал на газ так, что резиновые
прокладки загорелись. Мы пролетели по переулку и повернули на восток.
- Ты мчишься как сумасшедший, - сказала Анджелина.
Я молчал, и она продолжила:
- Кто эта девушка?
- Какая девушка? Где?
- Та, на которую ты смотрел. Рыжеволосая, в белом. Ты должен ее знать, ты
на нее так пялился!
- Ты что, хочешь сказать, что не знаешь ее?
- Я бы не спрашивала тебя, если бы знала.
- Вам следовало бы познакомиться. Ты выполняла значительную часть ее
работы. Это была миссис Лиленд Крейн.
- О! - произнесла она и помолчала. - Я не считаю, что она очень
хорошенькая, а ты?
- Я должен считать иначе?
- Мне наплевать, что ты считаешь. Я просто спросила.
- Спроси меня о чем-нибудь еще. Давай поиграем в вопросы и ответы.
Например, спроси меня, какой город - столица штата Омаха?
- Иди ты к черту!
- Ты что, не хочешь быть образованной девушкой? Считаешь, что достаточно
просто уметь вертеться?
Она посмотрела на меня и ничего не сказала. Следующий час пути мы провели
в полном молчании. Я ехал быстро и внимательно следил за дорогой, а она,
сидя прямо, сложив руки на коленях, смотрела только вперед. Мне все время
казалось, что она вот-вот расплачется. Но она не плакала, и я начал
чувствовать к ней нечто вроде уважения. Она пережила достаточно для
восемнадцатилетней и воспринимала все стойко и мужественно, без слез и
истерик. Все это уже не было для нее развлечением, как, впрочем, и для меня.
А я не облегчал ее положения, обращаясь с ней так. Мне становилось стыдно.
Мне хотелось выместить зло на ком-нибудь или на чем-нибудь, и я вымещал его
на ней, потому что она была рядом. Я осуждал ее за всю эту вонючую историю
еще и потому, что она мне не нравилась. Но ведь осуждать за все надо было
только Ли, и я это знал.
- Я сожалею, что был таким противным, - сказал я через какое-то время.
- А ты думаешь, что не всегда был противным? - ответила она рассерженно.
Ну, теперь сдержись, не давай ей повода снова разозлиться! Может быть,
она напугана и весь этот стойкий антагонизм - просто защитная реакция? Может
быть, она разговаривает так, вместо того чтобы плакать, как это сделала бы
другая девушка?
- Нет, я не всегда такой. Бывают моменты, когда я даже добрый.
- По тебе этого не скажешь. Ты слишком большой и слишком уродливый, чтобы
быть добрым!
- Да, ты, безусловно, любезная маленькая паршивка! - воскликнул я,
начиная забывать о своих благородных намерениях. - Что тебе требуется, так
это хорошая порка!
- Только тронь, большая обезьяна, и я пну тебя туда так, что ты этого
долго не забудешь!
- Ладно, ладно, маленькая специалистка по мужской анатомии. Этому теперь
учат девушек в десятом классе?
- Я просто не понимаю, как такой, как Ли, может иметь такого брата? Я,
право, не верю, что вы родные. Ты уродливый и злобный!
"Какой смысл, - подумал я, - стараться вести себя цивилизованно? Это ведь
пустая трата времени".
Мы въехали в Шриверпорт до полудня. Сначала я отыскал врача, чтобы
получить медицинское свидетельство. Затем мы приобрели лицензию на
вступление в брак. Но тут пробило двенадцать часов, и все мировые судьи
отправились обедать.
Не зная, как убить целый час, мы немного потоптались перед зданием суда.
А потом медленно направились в закусочную, чтобы съесть по сандвичу и
чего-нибудь выпить.
Мы проходили мимо большого магазина готового платья, рассеянно и
бесцельно разглядывая витрины. Анджелина приостановилась на минуту напротив
дамских платьев. А я, закурив, наблюдал за проезжающим мимо транспортом. Она
снова пошла вперед, оглядываясь через плечо на витрину, полную платьев. И
только на одно мгновение я увидел ее глаза без этой мрачной воинственности.
Они были голодными и безнадежными, и мое сердце дрогнуло.
Она со скучающим видом ждала, пока я подойду, а я смотрел на ее одежду.
Пожалуй, я впервые обратил на это внимание с тех пор, как она вышла из
комнаты утром, и внезапно остро почувствовал нелепую бесформенность ее
дешевого платья и то, как грубо были починены ее стоптанные башмаки.
- Подожди минутку, - сказал я, - на что ты смотрела?
- Ни на что. Пошли.
В витрине стояли четыре манекена, одетых в разные платья. Один
демонстрировал коричневую бумажную юбку и маленький жакетик. На костюме была
указана цена - тридцать пять долларов.
- На это?
- Ну, я просто так посмотрела.
- Тебе нравится?
- Какая разница?
Я взял ее за руку и пошел к дверям. В магазине, после яркого солнца, было
несколько сумрачно и пахло новой одеждой и составом, которым чистили пол.
Из-за стеклянного прилавка к нам подошла седая продавщица.
- Я могу быть вам полезна? - улыбнулась она.
- Да, - ответил я, - моя жена хотела бы взглянул" на этот коричневый
полотняный костюм, который выставлен у вас в витрине.
- Конечно, - сказала она, бросая быстрый взгляд на Анджелину. - Кажется,
у нас есть как раз ее размер.
Я заметил женское одобрение в серых глазах продавщицы и полускрытую
зависть к поразительной фигуре Анджелины.
- Сюда, пожалуйста. - Она направилась в глубь магазина.
Лицо Анджелины горело. Мне кажется, единственное, что она увидела во
внимательном взгляде продавщицы, было презрение к тому, как она одета.
- Я не могу купить это, - прошептала она растерянно и сердито. - У меня
всего около семи долларов.
Я вынул пять купюр по двадцать долларов, сунул их в ее сумочку и вернул
ее ей:
- Теперь у тебя сто семь. Пожалуй, хватит, чтобы купить все самое
необходимое. И ради Бога, когда дойдет до чулок, купи нейлоновые и самые
лучшие. Для девушки с такими ногами преступление носить чулки, которые
надеты на тебе.
Она снова вспыхнула:
- Я не думала, что тебе во мне что-то нравится!
- Ладно, давай сейчас в этом не разбираться. Просто смотри на меня как на
покровителя искусства. Я люблю прекрасное. - Я пошел к двери. - Вернусь
где-то через полчаса. Давай беги. Продавщица ждет тебя.
Анджелина изумленно посмотрела мне вслед. Смущенной улыбки у нее не
получилось, и она, повернувшись, быстро пошла между рядами.
Оказавшись снова на улице, я вдруг вспомнил, что мне нужно обручальное
кольцо. Купив его, я с нашими вещами отправился в гостиницу. На
регистрационной карточке значилось: мистер и миссис Роберт И. Крейн.
Поднявшись в комнату, я дал коридорному денег и попросил найти мне бутылку.
Он вернулся с ней буквально через пять минут. Выпив большой стакан, я сел в
кресло у окна и стал смотреть на залитую солнцем улицу. Я кисло думал о том,
какой я дурак. Зачем я дал этой грубой девчонке сто долларов? Я столько не
истратил за последние четыре месяца. "Сладкий папочка из страны хлопка", -
усмехнулся я, делая большой глоток и содрогаясь от огненного вкуса. Я
называл себя тупоголовым идиотом, и в то же время передо мной стоял ее
убитый взгляд, когда она отвернулась от витрины.
Черт возьми, оправдывал я сам себя, разве девушка не должна получить
что-нибудь к свадьбе? Даже если она упрямая маленькая грубиянка, которая не
имеет никакого понятия о цивилизованных отношениях, и даже если свадьба
состоится по милости "Винчестер рипитинг армс компани". Она все же должна
получить при этом что-то, о чем могла бы вспомнить без желания перерезать
себе горло. Правильно. Давай поплачем. Давай придумаем ее. Ты знаешь, что
происходит, когда ты начинаешь жалеть Анджелину, свою молодую невесту?
Анджелина - юная невеста! Дурак!
Я вылил остаток напитка в раковину в ванной и вернулся в магазин.
Анджелина еще не освободилась. На прилавке были разбросаны открытые пакеты и
коробки. Анджелина стояла ко мне спиной и не видела, что я подхожу. Но
продавщица улыбнулась, и она повернулась ко мне.
Такой Анджелины я никогда не видел. Она оставалась все еще в прежнем
платье, и в ней ничего не изменилось, кроме выражения глаз. Они стали
совершенно иными. Конечно, ничего особенного, кроме того, что они были
счастливыми. Я никогда раньше не видел их такими.
Она улыбнулась несколько смущенно:
- Тебе это нравится. Боб?
Она впервые назвала меня по имени. Она держала в руках пару очень
прозрачных нейлоновых чулок, держала их так бережно, как только мать может
держать дитя.
- Очень милые, - сказал я, стараясь преодолеть традиционное мужское
безразличие к чулкам.
- И взгляни на туфли, которые я купила. - Она порылась в куче товаров и
подошла ко мне с парой белых туфель на шпильках и очень тонких подошвах.
Каждый раз, когда она извлекала что-нибудь из кучи товаров, она счастливо
глядела на меня, ожидая одобрительных комментариев.
Но я не успевал произнести и слова, как она уже отправлялась за следующим
предметом.
Уходя, я попросил доставить все покупки в гостиницу. Лицо Анджелины
слегка потемнело.
- А мы не можем отнести их сами. Боб? - спросила она с надеждой. - Они
ведь не очень тяжелые.
- О'кей, - ответил я.
Мы собрали все свертки и вышли из магазина. На улице, глядя поверх
пакетов в руках, она просто сказала:
- Спасибо. Я не знаю, почему ты это сделал, но никто никогда не доставлял
мне такого удовольствия! С тех самых пор, как я появилась на свет!
- Очень рад, Анджелина, - ответил я неловко.
"Глаза ее прекрасны, - подумал я, - когда она не пользуется ими, как
оружием".
Мы поднялись в номер, чтобы она могла переодеться в свои новые вещи до
церемонии. Она сразу же бросила покупки на кровать и начала возбужденно их
распаковывать. Она вынула комбинацию и с восторгом ее рассматривала. Потом
она повернулась ко мне:
- Я просто не могу прийти в себя. Боб. Но я все же не понимаю, почему ты
это сделал.
- Я тоже не очень хорошо соображаю. Меня слишком часто били по голове,
когда я играл в футбол.
- Нет, ты не такой противный, каким притворяешься!
- В душе я член женского общества "Костер", - сказал я рассеянно, наливая
себе выпивки. Я сдвинул часть покупок на край постели, чтобы можно было лечь
поперек нее.
Я лежал нахмурившись, опираясь на локоть, потягивал виски и наблюдал за
Анджелиной. Никто никогда не поймет их. Они представляют собой какой-то
особый класс. Вы включаете их в каталог, подбираете этикетки, но не
успеваете эту этикетку нацепить, как она уже другая. Мрачная маленькая
девочка, которая была зажата оттого, что топала на круглых толстых каблуках,
и которая попалась. А теперь это - молодая девушка с широко раскрытыми
глазищами, собирающаяся отправиться на свой первый бал. И она решает, какое
из своих новых платьев надеть.
Теперь Анджелина не выглядела ни сердитой, ни вызывающей. Мне просто
хотелось проанализировать все это. Я с любопытством смотрел на нее. Она была
возбуждена и счастлива, и ее глаза сияли, когда она раскрывала очередной
пакет. Интересно, не забыла ли она, зачем мы здесь?
Она вбежала в ванную и открыла кран.
- О, здесь такая чудесная ванная! - сказала она взволнованно. - Как ты
думаешь, я успею принять ванну?
- Конечно, - ответил я и подошел к телефону. Я заказал содовой и льда и,
когда их принесли, приготовил себе хороший напиток.
Было жарко, даже несмотря на работающий над головой вентилятор. Я снял
пиджак и размешал лед в стакане. Я слышал, как Анджелина плещется в ванной,
и сердито думал, почему она там так долго? Я проклинал жару, и ожидание, и
Шриверпорт. А затем я начал проклинать Анджелину, Сэма и Ли. А потом снова
жару.
Что там, черт побери, задерживает молодую невесту? Скорее бы выбраться
отсюда и покончить со всем этим. Я сразу уеду в Новый Орлеан или еще
куда-нибудь. Это будет здорово. Я слишком долго жил один, слишком долго для
двадцатидвухлетнего парня, со своей болью и мечтами. Жить в деревне и
заниматься фермерством - удовольствие, но нужно когда-нибудь и
расслабляться. И все страсти необходимо время от времени утолять, или ты
просто сойдешь с ума. Ты перестарался. Ты становишься злым, и тебе хочется
со всеми драться. Нет, не со всеми, ты, болтливый ублюдок. Ты ведь не хочешь
убить Сэма, не так ли? Нет, и не потому, что у него ружье. Чтобы сдержать
тебя, потребовалось бы не менее шести-семи человек. Ну, не начинай думать об
этом. Ты влез в эту вонючую историю не потому, что испугался Сэма. Ты влез в
нее, потому что не хотел, чтобы Мэри узнала о Ли и Анджелине. И кроме того,
ты не хотел, чтобы Ли оказался застреленным из винтовки тридцать восьмого
калибра. По крайней мере, так оно звучит лучше. И твой поступок принесет
много хорошего, но что дальше? Что потом? Ты что, собираешься на всех них
жениться? Ли твой брат, и ты любишь его, и он чудесный парень, но он не муж.
Он жеребец.
Я снова подумал о Новом Орлеане. Надо было проглотить черт-те сколько
выпивки, чтобы изгнать из моего рта вкус всего этого.
"Ладно, - думал я, - у меня есть деньги, к которым я почти не
притрагивался, есть у меня и время, и ничто меня не останавливает. Кроме
жены, конечно! Не забывай о молодой невесте!"
Я услышал сзади шлепанье босых ног. Молодая невеста вышла из ванной.
Голос ее прозвучал счастливо:
- Ты не хочешь обернуться и посмотреть? Я хочу показать тебе мою
остальную одежду.
Я обернулся. Анджелина стояла рядом с моими вытянутыми на постели ногами.
Я выронил сигарету прямо на покрывало, и оно начало гореть. Я схватил ее и
не почувствовал горящего пепла между пальцами.
Остальная одежда Анджелины оказалась не слишком обременительной. На ней
были очень маленькие трусики и тоненькая рубашонка. Волосы ее рассыпались по
плечам. Она нежно мне улыбнулась:
- Мне кажется, они невероятно хороши, правда?
Я отвернулся к окну:
- Да, очень хороши! - Я должен был что-то сказать, но голос изменил мне.
Меня словно душили.
Не забывай, что это Анджелина. Она сопливая маленькая девчонка и тебе
абсолютно не нравится. И ты здесь для того, чтобы жениться на ней и
развязать этот поганый узел, потому что не хочешь ухудшения ситуации! Ты не
можешь выносить ее вида! Клянусь жизнью, братец! Ты не можешь больше
выносить ее в таком виде!
- Пойди и надень свое чертово платье! - сказал я.
Интересно, как прозвучал для нее мой голос? С моей точки зрения, он
звучал не очень многообещающе.
Она схватила меня за лодыжку и потрясла ее.
- Оглянись, Боб, что ты думаешь об этих вещах? Ты не сказал ни слова. Но
ты ведь купил их мне, и я хочу, чтобы они тебе нравились!
Оглянувшись, я увидел ее дразнящую улыбку. Из моих рук выпал стакан с
выпивкой и разбился. Лед рассыпался по ковру. Я встал с кровати и грубо
сгреб Анджелину, как какой-то старый мешок. Я не вполне сознавал, что делаю,
не испытывал ничего, кроме дикого желания схватить ее. Первый поцелуй она
восприняла довольно спокойно. Но потом ударила меня, и довольно больно,
своим сжатым кулачком. А затем начала колотить меня по лицу обеими руками и
вырываться. Я отпустил ее. Она отбежала, схватила со столика стакан и
швырнула в меня. Он попал мне в шею и, отскочив, стукнулся о стену, но не
разбился.
Глаза ее горели, и она смотрела на меня, как дикая кошка.
- Я тебя научу, я научу тебя, как бросаться на меня как сумасшедший!
- О'кей, - сказал я, - оставайся в своей рубашке. Мне надо было свернуть
твою чертову шею!
Я снова лег поперек кровати, закурил и стал смотреть в окно.
Последовало долгое молчание. Казалось, она не сдвинулась с места. Что она
там делает за моей спиной? Я был так зол, что мне стало все безразлично. К
черту ее!
Внезапно она оказалась рядом со мной на кровати, глядя на меня с
раскаянием и положив голову на согнутую руку.
- Прости, - проговорила она, - мне очень жалко, Боб. Ты меня простишь?
- Ладно, забудем об этом!
- Нет, я хочу, чтобы ты сказал, что простил меня!
Глаза ее смотрели на меня умоляюще, и волосы ее, рассыпавшиеся по руке,
были всего в нескольких дюймах от моего лица. Это были прекрасные волосы,
немного темнее золота, и я подумал, что это цвет дикого меда.
- Да пустяки, - отмахнулся я, - я сам виноват.
- Нет, это я виновата. Но ты напугал меня. И меня взбесило, как ты дико
вел себя. Ты был так груб!
- Прости.
Она рассматривала меня одно мгновение широко раскрытыми глазами, а потом
мягко произнесла:
- Не надо быть таким грубым, ладно?
На этот раз она меня не ударила. Она обхватила мою шею руками и притянула
мою голову вниз, словно пловца, который тонет.
Потом мы долго лежали рядом, ничего не говоря и просто испытывая
спокойствие под ветерком вентилятора.
Через какое-то время она вздохнула и что-то пробормотала.
- Что ты говоришь? - спросил я.
- Я сказала, что здесь хорошо. Боб. Тебе нравится? - И тут же добавила:
- Ты понял, что я имею в виду? Хорошая у нас комната.
- Зачем ты это сделала? - спросил я. Я начинал думать, что никогда не
пойму Анджелину. В ней было слишком много всего, разного.
- Сделала что? - тихо переспросила она.
- Ты что, ничего не сделала?
- Я просто хотела, чтобы ты посмотрел на мои новые вещи, потому что ты
был таким милым и купил их мне.
- Да, я знаю, - ответил я. - И затем произошла странная вещь. Похоже, ты
за это не в ответе!
Она повернула ко мне лицо и лениво улыбнулась.
- Если тебя действительно интересует беспристрастная критика этих тряпок,
то позволь дать тебе один совет. Демонстрируй их не на себе. Когда ты их
надеваешь, ты только смущаешь.
- Я не думала, что я тебе нравлюсь. - Она все время возвращалась к одному
и тому же.
- Дело не в том, нравишься ты мне или нет. Но это все равно как получить
удар кувалдой между глаз. Эффект тот же самый.
- Знаешь что? - Она внезапно поднялась и оперлась локтями о мою грудь. В
глазах ее прыгали бесенята. - Когда-нибудь ты сорвешься и все же скажешь мне
что-нибудь хорошее!
- Несомненно.
- Мы станем с тобой добрыми друзьями, да?
- Конечно, конечно, - охотно согласился я, - особенно если будем ломать
лед вот такими дружескими поступками, как сейчас. Можно мне называть тебя
теперь по имени? Раз мы спим с тобой? Мне кажется, мы с тобой уже немного
знакомы.
Я готов был треснуть себя за эти слова. Зачем я продолжал задевать ее? Но
она не вспыхнула, как я ожидал.
- По-твоему, я очень испорченная, да? Она не сердилась. Напротив, она
была тихой, и глаза ее немного погрустнели. Я ненавидел себя, потому что из
глаз ее исчезла улыбка.
- Нет. И прошу извинить меня за эту последнюю остроту.
- Ничего. Не стоит притворяться, правда? После долгого молчания я
произнес:
- А как ты относишься к замужеству? Ты думала об этом раньше?
- Какая девушка не думает?
- За кого-нибудь определенного?
- Нет, - сказала она задумчиво, - я ведь знаю мало мужчин. Папа никогда
не разрешал мне нигде бывать или ходить на свидания. Единственное, как я
могла встречаться с мальчиками или даже видеть их, - это выскользнув из дому
потихоньку. И ты знаешь, чего они ожидают, если ты делаешь это.
- А что бы он сделал, если бы ты просто сказала, что идешь на танцы или
куда-нибудь еще вопреки его приказу?
- Он выпорол бы меня кожаным ремнем.
- Когда ты была маленькой?
- Нет, в последние два месяца. - Она произнесла это спокойно, но с
затаенной горечью.
- Он что, не знает, что так нельзя воспитывать девушку? Так нельзя
обращаться даже с собакой!
- Я знаю. Он понимает собак. Он говорит, что нельзя ломать характер
собаки, если хочешь, чтобы из нее получился хороший охотничий пес.
- По-моему, ему не удалось сломать твой характер.
- Нет. Ему бы это никогда не удалось. Мне кажется, я такая же
несгибаемая, как он. Да, я убегала и не стыжусь этого. Я не думаю, что я
хорошая, в том смысле, как ты это понимаешь. Но я предпочитаю быть плохой,
чем такой, как он хотел. Я туда больше никогда не вернусь.
- А твоя мать? Она ведь никогда так с тобой не обращалась? А ты даже не
сказала ей "до свидания", когда мы уезжали.
- Мне ее жаль. У нее нет никаких своих мыслей. И я с ней не простилась
только потому, что боялась расплакаться. Я ненавидела тебя и его, и я скорее
умерла бы, чем один из вас увидел бы меня плачущей.
- Но ты ведь не ненавидишь меня так теперь?
- Нет, потому что ты был добр ко мне. И потому, что ты купил мне всю эту
одежду. Может быть, дело даже не в самой одежде, а в том, что кто-то
поступает со мной по-доброму. Ты можешь подумать, что купил меня этими
вещами. Наверняка это приходит тебе в голову. И может быть, это в какой-то
мере правда.
- Неужели эти тряпки имеют для тебя такое большое значение?
- Да, Боб. Что мне сделать, чтобы ты понял, как много они для меня
значат. Чтобы понять это, надо быть женщиной.
- Ты влюблена в Ли?
- Нет.
- Нет? Совсем нет?
- Он мне нравится, и он может быть удивительно ласковым. Но это все.
- По-твоему, он в тебя влюблен?
- Он говорил, что разведется и женится на мне.
- И ты ему поверила? Как же, разведется он!
- Нет, конечно, не поверила.
- Совсем не поверила?
- Ты что думаешь, у меня совсем нет мозгов? Конечно, я ему не поверила. Я
знала, чего он добивается. Он хотел только этого.
- Тогда скажи, ради Христа, зачем ты делала это?
Она долго молчала, так что я потерял надежду на ответ. В конце концов,
это не мое дело. Но она вдруг спокойно произнесла:
- А разве для этого нужны какие-то причины?
- Но, черт побери, причины есть у всего!
- Может быть, мне просто хотелось, чтобы кто-то сказал, что любит меня.
Даже если бы он лгал. Для меня это не имеет значения.
Я лежал и думал, как это может не иметь значения, если тебе восемнадцать
лет?
Пока она собиралась, я смешал себе еще один напиток и сел на стул у окна.
Выпив, я переоделся в чистую рубашку. Потом привел себя в полный порядок и
стал нетерпеливо ходить по комнате, ожидая Анджелину. Жара раздражала, но
все же не так, как недавно.
Когда она вошла, я оторопел. Не знаю, было ли дело в ее новой одежде или
в новом выражении ее глаз, но Анджелина казалась совсем иной.
Коричневый полотняный костюм ей очень шел. Так же как и тонкая желтая
блузка. На ногах ее красовались очень тонкие нейлоновые чулки и белые туфли
на шпильках.
Она выглядела как девушка из колледжа, за исключением, пожалуй, волос.
Она туго собрала их в "хвост" на затылке, и не верилось, что у нее длинные
волосы. Все же не понимаю, зачем женщины стригутся?
Она повернулась на каблуках, склонив голову, чтобы я мог как следует ее
оценить. В ее миндалевидных глазах сияла дразнящая улыбка.
- Ну и как я выгляжу?
- Великолепно!
- А как тебе нравятся мои чулки?
- Блеск. У тебя такие красивые ноги!
- Спасибо. Знаешь, Боб, - продолжала она, - ты милый, но почему к тебе
так трудно подступиться?
- Я антисоциальный человек. Давай идем. Ты не забыла, нам надо к мировому
судье!
- Ты еще не передумал?
- Что значит - не передумал? Я никогда этого не хотел.
- Ну, спасибо. Если я вызываю у тебя такое отвращение, почему ты
настаиваешь?
Кажется, мы начинаем все снова, устало подумал я.
- Идем, ради Христа! Идем поженимся! Она посмотрела на меня неприязненно
и повернулась к двери:
- Хорошо, я уступаю. Никогда, наверное, не пойму тебя. Чуть скажешь
что-нибудь хорошее, как тут же, на одном дыхании, говоришь гадости!
Еще не пробило трех часов, и улицы были опалены послеполуденным солнцем.
Мы медленно шли к зданию суда, и Анджелина то и дело выгибала шею,
заглядываясь на свое отражение в витринах. Она никак не могла привыкнуть к
своему новому облику.
В офисе мирового судьи было жарко и не очень чисто. Он что-то долго
бормотал сквозь небрежно подстриженные усы, коричневые от табака, при двух
свидетелях, приглашенных нами с улицы. Когда процедура закончилась, я вручил
судье конверт с десятью долларами и мы вышли на улицу. На ступеньках
крыльца, в тени здания, я медленно начал сознавать, что больше не холост. Я
был женат. Я рассмеялся, и Анджелина взглянула на меня удивленно:
- Что тебя так рассмешило?
- Я просто вспомнил одну смешную историю. Вот и все. Были два ирландца.
Одного звали Пат, а как звали другого, я забыл. Кажется Моррис.
- А ты понимаешь, что мы женаты? - прервала она меня.
- Знаешь, нет. Я как-то не подумал об этом.
- Мне кажется иногда, что ты просто сумасшедший!
- Ну и куда мы отсюда? - спросил я. Она посмотрела на меня озадаченно.
Никто из нас не представлял, что делать после церемонии. Все это было нам
как бы навязано, и мы торопились пройти через формальности, по крайней мере
я. Теперь же, когда все позади и женитьба - свершившийся факт, мы испытывали
чувство пустоты. Теперь некуда было торопиться.
- Я думаю, что мы уже пришли, - проговорила Анджелина взволнованно. Она
смотрела на улицу.
- Наверное, да. Ты вернешься домой?
- Нет.
- Ну, ты теперь сама себе хозяйка.
- Да, я знаю.
Мы помолчали с минуту. Потом она спросила:
- А ты куда поедешь?
- Думаю, что в Новый Орлеан. Но эта идея уже потеряла для меня свою
привлекательность. Я не мог вызвать у себя по этому поводу прежнего
энтузиазма.
- Я хочу поехать сегодня вечером. А ты можешь остаться в гостинице. Я
только заберу свои вещи и уеду.
Она покачала головой, все еще не глядя на меня:
- Нет. Это твоя комната, и я не хочу быть тебе обязанной. Я уже и так
слишком много тебе должна. - Она показала на полотняный жакет.
- Ты мне ничего не должна.
- Нет, должна. Я бы рада обещать тебе вернуть долг, но не знаю, смогу ли
когда-нибудь.
"В ней есть какая-то упрямая честность", - подумал я. Мы постояли в
некотором замешательстве еще какое-то время. Затем она обернулась ко мне:
- Ну, спасибо за все. Прощай.
- Прощай, - беспечно ответил я.
Она медленно спустилась по ступеням на тротуар, постояла несколько
мгновений, будто решая, в какую сторону повернуть, и затем уверенно пошла по
улице.
Я смотрел ей вслед, чувствуя себя почему-то ужасно. О, эта прямая спина,
эти упругие, прекрасные линии ее ног, эта гордо поднятая голова!
Анджелина, бесспорно, очаровательная девушка, такая гордая и упрямая и,
может быть, более одинокая, чем кто-либо на свете. И у нее, возможно,
осталось всего около двадцати долларов. Конечно, она ни за что не вернется
домой, хотя не знает, как заработать себе на жизнь. И существует только
один-единственный путь, на который она может вступить. И при этом она была
слишком твердой, чтобы заплакать.
Ну, подумал я, меня это не касается. Не открывать же мне женскую школу.
Она сама впуталась в эту историю, пусть сама и беспокоится. Но беспокоилась
ли она?
Что с Ли? Да, что с Ли? В такую историю попадают двое. Если бы она не
захотела, он один, вероятно, не влип бы так. Да, после всего пережитого у
нее очень много претензий к Ли, не так ли?
К чему все это морализирование, прервал я себя. Какая разница? Если в
такой неприятности никто не виноват, то что же мне беспокоиться? Ведь для
меня она никто, так почему я должен волноваться? Пусть идет.
Я догнал Анджелину посреди следующего квартала.
- Подожди минутку, Анджелина. - Я взял ее за руку. - Ты не можешь уйти
одна. Давай вернемся в гостиницу и все обсудим.
Анджелина не сбросила мою руку, а просто остановилась и холодно
посмотрела на меня.
- Зачем?
- Откуда я, черт побери, знаю? Конечно, это неразумно, но я просто не
могу отпустить тебя так. Что с тобой будет?
- А какое тебе дело?
- Не знаю. Сам в толк не возьму. Но она пошла со мной, не сказав больше
ни слова. Мы промолчали весь путь до отеля. Войдя в номер, она села у окна и
выглянула наружу.
- Что ты собираешься делать? - спросила она.
- Честно говоря, я ничего еще не придумал. Мы вместе попробуем принять
какое-нибудь решение. Единственное, что я знаю, - я не могу оставить тебя
так: без средств, без всего. Куда ты пойдешь без денег?
- Мне не нужны твои деньги. Я сел и закурил сигарету:
- Мне наплевать на то, что тебе нужно или не нужно. Факт, что я не могу
оставить тебя скитаться одну.
Она не ответила. Только раздраженно пожала плечами, продолжая смотреть в
окно. Черт побери эту упрямую девчонку! Ну почему мы не можем не ссориться?
- Послушай, ты была когда-нибудь в Галвестоне? Может быть, нам съездить
туда на недельку и пожить в гостинице" на берегу? Мы могли бы отдохнуть и
решить дальнейшее. Смотришь, и придумаем, что делать с тобой. А может быть,
ты передумаешь и вернешься домой?
Она обернулась. Взгляд ее стал несколько дружелюбнее.
- Я никогда не была в Галвестоне, но мне всегда хотелось увидеть океан. Я
даже мечтала об этом. Но я заранее тебе говорю, пытаться уговорить меня
вернуться домой - зря терять время. Я не вернусь.
- Точно?
- Я скорее умру.
- Ну хорошо. Что же ты собираешься делать? Ты явно не захочешь жить со
мной притом, как мы ссоримся.
- У меня нет никаких планов. Я даже не собиралась выходить за тебя замуж.
Это ведь была твоя идея, не так ли?
- Послушай, сестренка. Если ты думаешь, что я мечтал о тебе в своих
одиноких грезах все эти годы, то позволь мне прямо сказать тебе, что это не
так. Ты знаешь, почему мы поженились, и давай оставим это.
- Ты все время будешь напоминать мне об этом, да?
- Нет, не обязательно. Но мне кажется, мы постоянно будем ссориться, пока
находимся в одном штате. Почему мы не можем ладить, черт побери? Кто в этом
виноват - ты или я? А как с другими людьми? Ты с ними тоже ссорилась? Ты
ссорилась с Ли?
- Конечно нет. Он славный и знает, как обращаться с девушками.
- Ну, значит, дело во мне. Я сел рядом с ней на кровать. Она повернулась
ко мне, вопросительно подняв брови.
- Ну ладно. Скажи, что во мне не так? Почему мы начинаем ругаться сразу,
как только оказываемся один на один?
- Хорошо. Я скажу тебе. Ты все время нарываешься на неприятности. Ты
большой и сильный, по крайней мере внешне, и в тебе много сарказма. Ты
никогда не стараешься относиться к людям по-дружески и не хочешь, чтобы люди
относились к тебе так же. Ты просто хочешь, чтобы тебя оставили в покое, и
начинаешь воевать, если кто-то не делает этого. Сегодня ты впервые попытался
быть милым, но это продолжалось не более часа. Ты умеешь говорить девушке
приятные вещи, если хочешь. Но беда в том, что ты не хочешь. Ты все время
делаешь мне гадкие замечания и несешь какую-то бессмыслицу. Пытаешься дать
понять, что я - маленькая сучка. А мне безразлично, что ты обо мне думаешь.
И кроме того, у тебя нет никакого права судить. Вот так. Ты удовлетворен?
- Да, это, пожалуй, ответ на мой вопрос.
- Ты упрям. По-твоему, ты единственный, кто может быть прав. И ты слишком
крутой, чтобы ладить с кем бы то ни было. Тебе безразлично, что думают люди.
И ты можешь говорить вещи, которые причиняют другим боль, только потому, что
считаешь правильным говорить такое.
Ладно, добился чего хотел. Глаза ее сверкали гневом, и я поймал себя на
мысли, что даже такие они прекрасны.
- И еще одно.
- Ты что, еще недостаточно наговорила?
- Нет, было бы нечестно, если бы я не сказала еще и это. Ты мог бы быть
лучше всех, если бы хотел. В тебе есть что-то необыкновенно приятное, но ты
стараешься тщательно скрыть это, будто боишься. Вот, теперь ты тоже можешь
сказать, что обо мне думаешь. Это будет справедливо. Что тебе во мне не
нравится?
Я задумался на минуту, глядя на нее, ожидающую ответа.
- Ну?
- Будь я проклят, если знаю! Может быть, то, что ты такая упрямая
маленькая девчонка? И кроме того, я боялся тебя.
- Боялся? - переспросила она недоверчиво.
- Боялся, что ты можешь причинить несчастье Ли и Мэри, если не отстанешь
от него. Они - два человека, которых я очень люблю, и я не хотел, чтобы
между ними произошел разрыв из-за тебя. Мэри ему необходима.
- С каких пор ты стал заниматься чужими делами?
- Это не важно, - буркнул я. - Но мы пытаемся выяснить, почему не можем
провести не ссорясь даже остаток дня. Давай сделаем вид, что мы молодожены и
у нас медовый месяц.
- Но это так и есть!
- Давай сделаем вид, что мы молодожены, - снова повторил я и тотчас же
себя одернул. Может быть, она права? Я все время напрашиваюсь на ссору. Если
перестать ее под девать, может быть, у нас появится шанс мирно
сосуществовать?
- Думаю, мне все же стоит постричься, - внезапно сказала она. Она явно
собиралась проигнорировать мои последние остроты. - Первое, что я сделаю
утром, - это пойду и постригусь. Мне уже до смерти хочется этого многие
годы, но папа не разрешал.
- Это глупо. У тебя красивые волосы, зачем ты хочешь их остричь?
- Тебе они правда нравятся?
Она быстро вынула несколько шпилек из своей прически, тряхнула головой, и
волосы рассыпались по ее плечам, окутав ее, как облако.
- Но они слишком длинные.
Приблизившись, Анджелина заглянула мне в лицо. Она взяла мою руку и
засунула ее в массу своих волос. На ощупь они были прохладными, мягкими и
приятными. Они струйками сбегали между моими пальцами.
- Так ведь лучше, чем ссориться? - Она придвинулась еще ближе и
улыбнулась.
Я зарылся лицом в каскад ее белокурых волос и прижался к ее шее. Кровь
сильно билась в моих висках, вызывая такой шум, словно колотили по большому
мешку: раз-два, раз-два!
- И я куплю духи. Какие тебе нравятся? Никогда в жизни их у меня не было.
- Тебе они не нужны.
- Почему?
- Это будет все равно как стрелять птиц на земле.
- Кто говорил о птицах?
- Не знаю, - пробормотал я. - Кто-то говорил.
Шум на улице становился далеким, и в мире не оставалось никого, кроме нас
двоих. Я почему-то не мог вздохнуть. Казалось, что в моей груди просто нет
места для вдоха. То, что говорила Анджелина, звучало где-то далеко. Я с
трудом разбирал ее слова.
- Ты можешь быть таким чудесным, когда хочешь, Боб!
Я обхватил ее, потом встал, обошел кровать. Откинув голову, она спокойно
смотрела на меня темными и широко раскрытыми глазами.
- Ты не такая уж твердокаменная!
- Я и не хочу быть жесткой. Ты делаешь меня мягкой!
- Ты и не очень взрослая. Не такая взрослая, чтобы все время
напрашиваться на неприятности. Ты просто маленькая, и я мог бы выбросить
тебя из окна!
- Выброси меня из окна. Боб! Только после.
- Может быть, я так и сделаю. Она обхватила мою шею рукой и,
подтянувшись, коснулась губами моего лица.
- Скажи мне что-нибудь хорошее. Боб, - прошептала она. - После ты опять
скажешь гадость, но сейчас скажи хорошее! Хоть немного хорошее!
- Ты самая проклятая девчонка, которую я когда-либо встречал!
Глаза ее вопросительно рассматривали меня на расстоянии трех дюймов,
очень нежные, широко раскрытые и прекрасные.
- Это хорошо, что ты сказал?
Мне было трудно говорить, и я просто кивнул. Она поразила меня сильнее,
чем что бы то ни было до сих пор.
Что-то разбудило меня в темноте. Я взглянул на светящийся циферблат своих
часов. Три часа ночи. И затем я снова почувствовал то, что вывело меня из
сна. Это была рука, нежно поглаживающая мое плечо. Мягкая и прохладная
маленькая ручка, которая ласкала.
- Ты не спишь. Боб? - спросила Анджелина тихо.
- Нет.
- Мне жаль, что я тебя разбудила.
- Но все равно слишком жарко, чтобы спать.
- Сколько сейчас времени?
- Три. Я, вероятно, спал пару часов. После того как мы вернулись,
перекусив, было около одиннадцати.
- Не знаю. Мы сами определяем для себя время. Но я, право, жалею, что
разбудила тебя. У тебя большие мускулы на руке. И у них такие красивые
линии. Почему ты такой сильный?
- Правильный образ жизни. Избегал алкоголя, табака и женщин легкого
поведения.
- Ты все время шутишь, да? Боб, ты решил, что же мы будем делать? Ты
отправишься сегодня в Новый Орлеан?
- Нет, я больше не хочу туда ехать.
- Почему? Ты же хотел.
- Теперь не хочу.
Все было спокойно, только время от времени по улице проезжала одинокая
машина. Мы лежали, ничем не прикрытые, в темноте, слушая жужжание
вентилятора над головой.
- Боб, - позвала она через несколько мгновений.
- Что?
- Я хочу знать, почему ты передумал.
- Не знаю почему. Просто потерял к этому интерес.
- Потому что считаешь, что должен позаботиться обо мне? Но ты знаешь, что
не обязан.
- Нет, дело не в этом.
- Но ты ведь не хочешь, чтобы я осталась с тобой?
- Не знаю.
- Ты ведь никогда не врешь, правда? Ты никогда не врешь только ради того,
чтобы не задеть чувства людей. Ты ведь мог сказать, что должен заботиться
обо мне. И это звучало бы приятно, хотя ничего бы не значило.
- Прости, - сказал я. - Я, вероятно, не очень умею говорить приятное.
- Но мы не должны притворяться друг перед другом, правда? Меня вроде как
навязали тебе, и ты не должен делать вид, что я тебе нравлюсь. Или я
нравлюсь тебе?
- Нравишься.
- Очень нравлюсь. Боб?
- Может быть.
- А сегодня утром ты сказал, что не нравлюсь.
- Это было очень давно. Похоже, с тех пор прошли годы.
- Да, мы оба с тех пор изменились, верно?
- Не думаю. Может быть, мы просто друг друга получше узнали.
- Ну и что же ты узнал обо мне?
- Что многое, что я думал о тебе, - не правда.
- По-твоему, нам может быть хорошо вместе? Будет хорошо, если мы поедем в
Галвестон, как ты говорил? Я имею в виду, если мы сделаем вид, что мы как
другие женатые пары и у нас медовый месяц?
- Думаю, что да, а ты?
- Но ты уверен, что тебе будет хорошо именно со мной? Ты уверен?
- Нет, не знаю. А ты? Ты думаешь, тебе понравится?
- Да, конечно. Мне всегда хотелось увидеть океан. И когда ты не бываешь
насмешливым и гадким, я больше всего хочу быть с тобой.
- Прости меня, что я бываю таким.
- Значит, мы поедем, да?
- Да. Сегодня же.
- А почему бы нам не отправиться прямо сейчас? Тебе не кажется, что это
будет здорово? Двинуться в путь в темноте. Я имею в виду, пока прохладно. В
этом есть даже что-то волнующее!
- Ты сама достаточно волнующая! Разве нам нужно еще что-нибудь?
- Я вовсе не волнующая. Почему ты так думаешь?
- У меня есть кое-какие основания.
- Ну, так как насчет того, чтобы отправиться в Галвестон прямо сейчас? Я
бы хотела, а ты?
- Вообще-то это сумасшедшее время, чтобы отправляться в путь. Но может
быть, мы и есть сумасшедшие? Поехали!
По выезде из города мы заскочили в круглосуточное кафе, чтобы выпить по
чашке кофе. Там нам встретился лишь сонный человек за стойкой. Пока он
готовил кофе, я взглянул на наши отражения в зеркале над стойкой. Анджелина
возбужденно оглядывалась по сторонам, а я, изучая ее лицо в стекле,
удивлялся, почему я раньше не замечал в нем оживления? Может быть, на ферме
этого и не было, но теперь оно просто светилось. Глаза ее сияли. Она
посмотрела в зеркало и поймала мой взгляд. Она улыбнулась мне:
- Мы хорошо смотримся, да?
- Да. И ты особенно.
- У тебя белые брови. Правда забавно, что мы оба блондины?
- Мы могли бы быть сестрами, - сострил я.
- Подумай, я ведь ничего о тебе не знаю. Сколько тебе лет, какое у тебя
второе имя, что ты любишь и что не любишь, ведь так?
- Когда я буду писать мемуары, я обязательно пошлю тебе экземпляр.
- Ты играл в футбол?
- Да.
- В средней школе или в колледже?
- И там и там.
- Ты не очень разговорчив. Почему я должна все из тебя вытягивать?
Ручаюсь, ты был хорошим футболистом.
- Я играл на линии. Меня никогда не приглашали в команду. Мое имя
печаталось обычно внизу программы: Крейн, ПБ.
- А что означает ПБ?
- Правый бек. Правый защитник.
- Ты вел мяч мелкими пасами?
- Нет, не в этих розыгрышах.
- Почему? - потребовала она. - Ты, вероятно, мог вести мяч лучше всех?
- Не знаю. Мне никогда не пасовали. Популярностью я как-то не
пользовался.
- Ты меня разыгрываешь.
- Забудем о футболе. Ничто не ушло так далеко в прошлое, как футбольные
матчи.
Когда мы выехали из города на шоссе, еще было темно. Я вылез и откинул
верх машины, и в лицо нам ударил прохладный ветер. Я смотрел на освещенный
тоннель, который создавали огни фар, и время от времени поворачивался к
Анджелине. Она сидела, положив руки на колени, как и раньше. Но только
теперь в глазах ее не было угрюмого вызова и, когда я встречался с ней
взглядом, они счастливо улыбались мне.
Перевалив через холм, мы начали спускаться в долину реки. Впереди, на
востоке, занималась заря. Было тихо и безоблачно, и летнее утро обещало
жару. Но в долине воздух все же оставался прохладным, и вдоль дороги у земли
лежали лоскутья легкого тумана.
В сером свете утра я остановил машину слева у обочины в конце моста,
чтобы посмотреть на реку. Под мостом находилась большая заводь и песчаная
отмель, где вода была чистой и прозрачной. Среди разбросанных клочьев тумана
большие дубы в долине выглядели призрачными и темными. А на тех, что росли
вблизи, виднелись серо-коричневые кольца от воды зимнего половодья. Под
журчание воды над песчаной отмелью вдруг раздалось пение птицы пересмешника.
- Правда красиво? - спросила Анджелина.
- Да. В реках всегда есть что-то такое... На дороге не было никакого
движения, и вся долина вокруг принадлежала нам, нам двоим и пересмешнику. Мы
долго молчали, глядя на реку. И вдруг я почувствовал на себе пристальный
взгляд Анджелины. Она повернулась ко мне, откинув голову на спинку сиденья,
прижавшись щекой к коже.
Я долго смотрел на нее. Никогда раньше я не испытывал ничего подобного.
Теперь я знал, что будет с нами дальше. Потом я обнял ее и стал целовать
страстно и нежно. Я поцеловал ее в закрытые глаза.
- Поцелуй еще раз, - мягко попросила она, - мне нравится, когда ты
целуешь меня так!
Я уже потянулся к ней, как внезапно с отвращением подумал, что занимаюсь
с ней любовью в машине Ли. Неожиданно руки мои застыли, и я почувствовал
тошноту в желудке, как при ударе ниже пояса. Вспомнились слова Ли: "Боже, но
ей это нравится! Она может просто до смерти затрахать тебя на сиденье
машины!"
Она вопросительно посмотрела на меня. А я отодвинулся и достал сигарету.
- В чем дело. Боб? - Она непонимающе посмотрела на меня.
- О Боже, ни в чем! Просто мне захотелось закурить.
- Что-то случилось? Пожалуйста, скажи мне!
- Я просто вспомнил о твоем опыте. Говорят, ты потрясающа на сиденье
автомобиля!
- Не понимаю, о чем ты. Почему ты вдруг переменился?
Не знаю, почему я не заткнулся сразу. Но меня понесло:
- Черт возьми, почему мы так церемонимся? Нам не надо проходить через эти
вздохи под июньской луной, чтобы просто получить удовольствие в машине, да?!
Я не представляю, как ты могла так долго оставаться в ней в штанах! Или ты
снимала их только для Ли?
Она отпрянула, словно от удара.
- Тебе обязательно надо это говорить? - И это все, что она сказала,
спокойно глядя на воду.
- А почему я не должен говорить этого?
- Да, действительно, почему? - произнесла она грустно и вяло.
- Ну конечно. Ты могла бы вообразить, что я - это Ли, если ты в него
влюблена. И здесь где-нибудь наверняка лежат твои старые трусы. Может быть,
в отделении для перчаток, чтобы ты чувствовала себя более по-домашнему,
привычно.
И тогда в ее глазах я прочел прежний вызов, это выражение: "Иди ты к
черту!" , Я снова схватил ее, грубо, как пьяный матрос с танкера тискает
свою двухдолларовую шлюху, и опрокинул ее, целуя. Она сильно ударила меня по
лицу, не царапаясь, как поступило бы большинство девушек, а кулаком. Из моих
глаз брызнули слезы, а во рту возник соленый привкус крови, так как она
разбила мне губы. Но я рассмеялся и снова поцеловал ее. Ее левая рука
упиралась мне в грудь, а правой она продолжала бить меня по лицу. Я снова
рассмеялся и поймал ее руку. Тогда она остановилась и ослабла.
- Ладно, - сказала она, - ладно.
Анджелина уставилась в пол. И все, что я видел, это затылок ее
наклоненной головы, волосы цвета темного меда и безнадежно опущенные плечи.
Она не плакала. Думаю, она не смогла бы заплакать, даже если бы хотела. Она
всегда отбивалась, всю свою жизнь. Когда ее стегали ремнем, она молча
переносила побои, ненавидя, но не плача.
Теперь она лежала в моих объятиях, безразличная ко всему. Она не могла
противостоять моей силе. Поняв наконец ее отвращение, я отпустил Анджелину и
отодвинулся. Я сжал руль так, что косточки моих пальцев побелели.
Она попыталась привести в порядок смятую одежду. Затем открыла дверцу и
вылезла из машины, взяв свою новую сумочку с сиденья. Она пошла по дороге,
не оглядываясь.
Опустив голову на руль, я не смотрел ей вслед, но слышал постукивание
каблучков по мосту. Звук удалялся все дальше и дальше. Потом не стало слышно
ничего, кроме журчания воды внизу, над отмелью.
Когда я поднял голову, то увидел в отдалении ее все уменьшающуюся
фигурку. Дорога здесь была прямой на протяжении пары миль, а затем
поднималась вверх по высокой насыпи. Я смотрел ей вслед, пока она почти
совсем не исчезла из виду. И тут из-за моей спины появилась машина. Именно в
нее через несколько секунд села Анджелина. В следующее мгновение машина
исчезла за холмом.
Солнце поднялось и начало припекать. Мимо меня время от времени проезжали
автомобили, грохоча по мосту и поднимая красную пыль. Она щекотала мне
ноздри. Где-то зажужжала саранча. Я чувствовал и слышал все то, что всегда
раньше наполняло меня ощущением счастья и радости оттого, что я живу в
деревне в середине лета. Я вспоминал о зреющих арбузах и белых окунях на дне
реки. Но сейчас это не вызывало у меня прежних ощущений. Я долго просидел в
машине, куря одну сигарету за другой. А затем спустился с моста и смыл кровь
с лица в канавке у реки.
Я подобрал несколько кусков дерева и бесцельно швырял их в реку. Лениво
текущая вода расходилась от них кругами и выплескивалась через загородку
плотины. Мои мысли все время крутились, как эти куски дерева, и никак не
могли перейти в другое русло. Они все время возвращались к склоненной
белокурой головке и голосу, безнадежно повторявшему: "Ладно, ладно".
К склоненной белокурой головке! И почему ты не ударил ее топором? Самое
подходящее оружие. Я слышал и другой голос: "Боже, как ей это нравится! Она
может затрахать до смерти в машине!" И снова голос, произносящий с горечью:
"Ладно, ладно".
Братья Крейн - действительно уверенные в себе ребята и очень способные.
Вдвоем они вполне могут справиться с восемнадцатилетней девушкой. Совершенно
без труда, так же легко, как, играючи, поднять стофунтовую гирю! Вы
сотворили хорошее дело! Вы все уладили. Теперь вам не о чем беспокоиться.
Впредь тебе не должно причинять боль то, что говорил о ней Ли. Конечно нет.
И ее это тоже не будет тревожить, верно? Возможно, ее вообще никогда ничто
не будет тревожить. Ты влюбил ее в себя, заставил выбраться из-под защитной
скорлупы и поверить тебе, а затем ударил наотмашь всем этим. Ее теперь уже
ничто не взволнует. Нет, теперь все здорово и тебе не надо вспоминать, какая
она хорошая. Ты не влюбишься в нее. И больше не будешь испытывать этого
разъедающего чувства ревности к Ли. К черту!
Я сел в "бьюик" и тронулся в путь. Стоило вернуться в Шриверпорт, вот
только зачем? Машина ехала в другом направлении, и разворачиваться было
слишком сложно.
Поздно вечером я оказался в Бьюмонте; бесцельно объехав его несколько
раз, я все же вернулся на шоссе в Галвестон. Около девяти часов я поднялся в
свой номер в гостинице, принял ванну и переоделся. Я не мог больше
находиться в пустой комнате и спустился вниз. Я провел всего одну ночь с
Анджелиной, и теперь мне казалось, что без нее повсюду пусто.
Потом я поехал на такси до Рыночной площади, решая, пойти мне в кино или
нет. Но понял, что там я не высижу. Снова взяв такси на городской стоянке, я
сказал:
- Вперед, по улице!
- Какой-нибудь точный адрес?
- Нет, - отрезал я.
Шофер высадил меня у маленького кафе на углу. Когда Ли жил в Раисе, мы
иногда заходили на Почтовую улицу. И вот много лет спустя я опять здесь.
Поднявшись по ступенькам большого двухэтажного дома, я позвонил.
Служанка-негритянка, посмотрев на меня в окно, открыла дверь. Гостиная была
направо от холла. Она пустовала. В углу стоял фонограф, пол был голым, а
около стен стояли софы. Сверху свисали две яркие лампы. Я сел на одну из соф
и закурил.
Вошли две девицы. Одна из них, высокая блондинка в коротком платье и
золотых босоножках, курила сигарету в длинном мундштуке. Другая была
темноволосой, менее крупной и весело улыбалась мне.
- Привет, дорогой! Купи мне выпить! - сказала она.
- Конечно, - охотно согласился я. Они обе сели, причем маленькая брюнетка
- ко мне на колени, а блондинка - напротив. Короткое платье ее задралось, и
я заметил коричнево-красный кровоподтек на ее ноге, под коленом. Вошла
негритянка:
- Что вы хотите, хлебной водки или пива? Мы все заказали виски, и я
равнодушно спросил, хотят ли девушки холодного чая.
- Ты какой-то очень тихий. Что тебя беспокоит? - проговорила блондинка.
- Мне просто интересно, почему у блондинок в публичных домах всегда
бывают синяки?
- Ну, - сказала она, - я легко переношу кровоподтеки. Ты не хочешь
подняться со мной наверх, папочка, и поставить пару синяков?
- Оставь его, Пегги, - прервала ее маленькая, - он мой милый. Ведь верно,
беби?
- Конечно.
- Пойдем со мной наверх, милый. Я люблю крупных мужчин. У меня еще
никогда не было такого большого!
- Уверен, что не было!
- Что ты хочешь этим сказать, ты, большой ублюдок?
- Да так, черт с ним, забудь!
Она слезла с моих колен и поставила на фонограф пластинку. Под музыку
вышла на середину комнаты и стала ритмично пристукивать каблуками и вертеть
бедрами.
Я присоединился к ней.
- Как тебя зовут, великан? - Она глядела на меня снизу вверх. Ее голова
доставала мне только до плеча.
- Белобрысый.
- А меня зовут Билли. Я тебе нравлюсь?
- Да, очень.
- Да, похоже, я тебе действительно нравлюсь. Вот только что у тебя на
уме?
- Ничего. Просто я еще не разогрелся. Надо еще выпить!
Мы выпили еще, и я потанцевал с Пегги. Она была бы хорошей танцовщицей,
если бы не профессиональное усердие, с которым она ко мне прижималась. Она
слишком заботилась о том, чтобы заработать, а не о том, чтобы получить
удовольствие от танца.
Вошел матрос береговой охраны и составил пару Билли. А когда мы перестали
танцевать и выпили, он уселся в углу, посадив Пегги себе на колени.
Полупьяный, он настаивал на том, чтобы угостить нас выпивкой. Итак, мы
выпили еще по одной, а потом по одной, которую купил я. Он меня все время
спрашивал, нет ли у меня брата в береговой охране. Видите ли, он служил на
патрульном судне на Аляске с парнем, очень похожим на меня.
Мы еще послушали музыку, и моряк с Пегги попытались изобразить танец
апачей. Но моряк упал, а она отлетела и плюхнулась в углу на софу. Они
разразились хохотом и отправились наверх.
- Это ее парень, - пояснила Билли. - Он все время приходит к ней. И они
дерутся прямо черт знает как. Это он наставил ей синяков. А в прошлом месяце
она съездила ему туфлей между глаз и он ходил с подбитым глазом.
- Очень мило, - усмехнулся я.
- Ты брюзга, беби. Пойдем развлечемся немного. Ты поднимешься со мной
наверх?
- Конечно.
Почему бы нет, подумал я. Когда мы вошли в ее комнату, она сняла туфли,
достала из комода полотенце и легла на кровать, глядя на меня. Она была
худенькой девушкой, довольно хорошенькой и милой, в мальчишеском стиле. Я
сел на край постели и закурил сигарету.
- В чем дело, белобрысик? Ну, давай!
- Не торопи меня.
- Ну, я, кажется, промахнулась. Это впервые, чтобы я сняла платье, а
мужчина просто сидел и курил! - пожаловалась она.
- Нет, ты не промахнулась, Билли. - Я положил на постель около ее руки
пятидолларовый банкнот. Потом встал. - Как-нибудь увидимся!
Когда малышка закрыла за мной дверь, я услышал, как она произнесла:
- Будь я проклята! Они все сумасшедшие ублюдки!
На следующий день около трех я отправился в бар на Двадцать четвертой
улице. На этот раз я был в своей машине. Не помню зачем, но я возвращался в
отель. С тех пор как приехал в город, я постоянно пил, но это плохо
помогало. Мне становилось только хуже.
Это было дешевое заведение с баром из грубых досок и несколькими
неуклюжими столиками. У стойки приземлилась компания матросов, беседуя и
громко смеясь. Я сел у другого конца и заказал виски. Бармен, крупный
мужчина, примерно моих габаритов, выглядел довольно крепким. Весь его облик
указывал, что он бывший боксер.
- Оставь здесь бутылку, приятель. Может, я захочу еще.
- А откуда мне знать, есть у тебя деньги или нет? - процедил он с
подозрением.
- Правильно. Ты не знаешь. Оставь, и все. Он оставил бутылку и оперся
руками о стойку бара.
- Больно ты умный. Ладно, дам тебе небольшой совет. Не устраивай здесь
ничего!
- Ты напиши мне как-нибудь письмо на эту тему. Будет очень приятно
услышать о тебе.
Он сурово посмотрел на меня. А я спокойно налил себе еще и бросил
несколько монет на стойку бара. Тогда он отошел, искоса глядя на меня.
Где Анджелина может быть сейчас, в эту самую минуту? Где угодно, только
не дома. Она никогда не вернется домой. Сколько у нее осталось денег? Как
она сможет заработать себе на жизнь? Ты прекрасно понимаешь, что у нее для
этого только единственный путь. И после твоего хамского обращения ей,
возможно, все равно, когда начать. Чего вообще можно ожидать от людей после
той великолепной демонстрации, которую ты ей устроил. Ты, право, здорово
помог ей! И себе тоже, не так ли? Почему бы тебе не вернуться в отель, не
принять душ и хорошенько не выспаться? Но ты прекрасно знаешь, почему это
немыслимо. Но ведь, как бы то ни было, ты же не влюблен в нее? Конечно нет.
Ты сидишь в этих маленьких модных кафе только потому, что тебе нравится их
обстановка и особенно общество этого симпатичного бармена. Сукина сына. Ты
мог бы отправиться в центр и посмотреть какой-нибудь фильм. Ты бы получил
удовольствие. Еще бы! Или мог бы вернуться на ферму. Так приятно жить одному
и проводить часы в предположениях о том, где Анджелина и что делает. И о
том, что она должна думать о тебе. Не забывай об этом! Это очень важно. Ну
все же тебе есть что вспомнить приятного из суток, проведенных с ней.
Склоненная белокурая головка и убитый голос: "Ладно, ладно". Сэм Харли не
смог сломить ее характер за восемнадцать лет, а тебе это удалось как никому,
всего за десять минут. Ты просто исключительный парень, правда?
На соседний табурет сел человек с очень большими подложенными плечами.
Приблизительно моих лет, он выглядел как какой-то "мелкий стрелок" - шулер
или, может быть, сводник.
- Парень, ты не против, если я налью себе из этой бутылки?
- Можешь даже вылить ее себе на голову, если хочешь.
Он налил виски в стакан, который бармен поставил перед ним.
- Эй, Джек, здоровый черт! Как делишки? - поприветствовал он бармена.
По-видимому, они были старыми знакомыми. Не обращая внимания на их
беседу, я закурил сигарету. Этот, с квадратными плеча ми, налил себе еще.
Джек остановился передо мной.
- Это будет восемьдесят центов, - сказал он, расставив свои огромные
веснушчатые лапы на стойке бара.
- Что будет восемьдесят центов?
- Два стакана. - Он кивнул на пустой стакан широкоплечего.
- Хорошо. Пусть восемьдесят центов. И что дальше?
- За тобой восемьдесят центов. Плати.
- Знаешь, что ты можешь сделать со своими восьмьюдесятью центами?
- Минутку, белобрысый, - сказал человек с квадратными плечами, - ты,
может быть, не понимаешь, во что ввязался. Джек славный малый, но не надо
поступать с ним плохо. Я прав, Джек?
- Ты будешь платить? - спросил Джек. Я почувствовал, что он не собирается
долго толковать. После первых нескольких выпадов разговор надоедал ему.
- Давай, белобрысый, - произнес широкоплечий, кладя руку мне на плечо. -
Ты же предложил мне выпить с тобой оба раза, да?
- Покупай себе сам свою выпивку, ты, проклятый сводник, - ответил я и
ладонью оттолкнул его.
Он упал, опрокинув на себя табуретку. Джек вышел из-за стойки, и я
поднялся ему навстречу. Он выглядел очень большим. Пожалуй, фунтов на
двадцать тяжелее меня. Но содержание бара не очень полезное дело, и на его
животе нарос жирок. По крайней мере, я надеялся, что это жир.
Я нанес ему удар первым, и это, похоже, очень его удивило. Он,
несомненно, колотил пьяниц и скандалистов в баре так давно, что уже забыл,
что может произойти, если противник выходит из-под его контроля. Он двинулся
перед и ударил меня. Для человека его габаритов он оказался довольно
подвижен.
Он ударил меня еще пару раз, и я понял, почему он предпочитал держать
бар, а не заниматься боксом. При его размерах он не мог протиснуться из
картонной коробки. Я позволил ему ударить себя еще раз, а затем подошел
поближе и начал молотить жирную складку на его животе. Самое слабое его
место. Он втягивал живот каждый раз, когда я наносил удар. Широкоплечий
попытался улизнуть, но я выставил ногу, и он упал лицом к двери. С
окровавленным ртом и носом ему наконец удалось скрыться.
Конечно, пока я им занимался, Джек сбил меня с ног. Нельзя все-таки
отвлекаться на боковые движения, когда дерешься с профессионалом, пусть даже
слабым.
Когда прибыли полицейские, все в кафе стояло вверх дном. Они растащили
нас и сунули меня в патрульную машину. Все лицо у меня было в крови, но я не
знал, сколько там моей крови и сколько - Джека. Он здорово разбил мне
физиономию в нескольких местах, и у меня очень сильно болела левая рука.
На следующее утро в суде меня приговорили к штрафу в десять долларов за
нарушение общественного порядка в пьяном виде. Учитывая общий ущерб,
нанесенный бару, это было не много. Я понял, что заведение Джека не
пользуется особенным уважением и никого не волновало, что там произошло. Я
отказался платить штраф. Хотя в этом не было никакого смысла. Уже потому,
что расходы на гостиницу окажутся больше, чем этот штраф, к тому времени,
когда я выйду. Но я чувствовал себя плохо, и мне все было как-то
безразлично.
Около двух часов дня пришел тюремщик.
- Эй ты, великан!
- Что тебе?
- Выпускаю тебя. Твой штраф уплачен. Ворча, я пошел за ним. Что он,
спятил? Или просто спутал своих "посетителей"? В Галвестоне не было ни
единой души, которая могла бы заплатить за меня штраф. И даже, между прочим,
никого, кто знал бы, что я в тюрьме. Но в конце концов, это его проблемы, а
не мои.
У выхода мне вернули мой нож, часы и конверт с деньгами. Там лежало около
восьмидесяти долларов.
- Забавно, - сказал сержант, наблюдая за тем, как я пересчитываю деньги.
- У тебя такая пачка денег, а ты заставляешь жену платить за себя штраф!
Я мельком подумал о том, что чья-то жена будет разочарована, когда ее
старик не вернется домой.
- Подожди, вот обрею волосы, и мы с тобой тогда поплачем!
- Ладно, убирайся, умник, пока мы снова не забрали тебя!
И я убрался. Я спускался с крыльца, когда увидел ее. Анджелина стояла в
дверях дешевого ресторана, расположенного на противоположной стороне улицы.
Почти скрытая, она наблюдала за выходом из участка.
Я не подал вида, что заметил ее, и занялся бессмысленным делом - закурил
последнюю сигарету. Я решал, как мне поступить. Если я махну рукой и
направлюсь к ней, она может попытаться скрыться, так как явно не хотела,
чтобы я ее видел. А потом ищи ее! И это с моим-то разбитым лицом и в одежде,
которая выглядела так, что меня задержали бы как сексуального маньяка или
сумасшедшего, сбежавшего из лечебницы, не успею я пройти и трех кварталов.
Или меня стукнет по голове какой-нибудь возмущенный гражданин еще до того,
как схватит полиция.
Медленно перейдя улицу, глядя прямо перед собой, я подошел к ресторану. Я
не смотрел в ее сторону, но был уверен, что она поспешит войти внутрь. Она
так и сделала. Когда я внезапно быстро повернулся ко входу, она была там, и
мы оказались лицом к лицу.
- Здравствуй, Анджелина! - окликнул я ее, понимая, что ставлю новый
рекорд по глупости, но ничего другого придумать не мог.
В ответ она молча взглянула на меня, а потом, отведя глаза, направилась
мимо меня к тротуару. Я догнал ее и взял за руку. Она остановилась.
- Прямо не знаю, что сказать. Давай немного пройдемся по улице,
Анджелина. Может быть, я что-нибудь придумаю.
- Давай.
Мы медленно шли под палящим солнцем, и люди с ужасом оглядывались на
меня. Я все время держал ее за руку, словно боясь, что она каким-то образом
исчезнет. Но мне никак не давались слова. Мы продолжали идти по Двадцатой
улице к берегу, проходя в молчании квартал за кварталом. Наконец она
сказала:
- Ты очень крепко сжимаешь мне руку. Она начинает затекать.
- Прости. - Я ослабил хватку. - Как ты попала в Галвестон?
- Мужчина и его жена довезли меня до Бьюмонта. Оттуда я приехала
автобусом.
- А откуда ты узнала, что я в тюрьме?
- Я была вчера у моря недалеко от отеля и видела, как ты отъехал на
машине в сторону города. Я долго смотрела на воду. А около полудня я снова
увидела твою машину. Она стояла там. - Она махнула рукой в сторону Двадцать
четвертой улицы. - И сегодня утром она оказалась стоящей на том же месте. Я
спросила у мужчины на стоянке такси через улицу, не видел ли он тебя. И мне
рассказали, что полицейские увезли тебя в своей карете. Я не знала, что
такое полицейская карета, но сообразила, что, вероятно, тебя забрали в
тюрьму. Там мне сказали, что тебя освободят, если я заплачу штраф. Я
заплатила.
Я не мог спокойно смотреть на нее.
- Но почему ты это сделала?
- Не знаю, - просто ответила она.
- Но ведь должна же быть какая-то причина!
- Я подумала, что тебе, может быть, нужна помощь. Может быть, у тебя нет
денег на штраф. А я должна тебе.
- Да уж! Ты мне глубоко обязана!
- Но ведь ты потратил очень много денег на мою одежду и ты был со мной
иногда удивительно милым.
Я почувствовал, что больше не могу этого вынести. Она действительно так
думала. Я глубоко ранил ее, и все же бескомпромиссная честность не позволяла
ей забыть мои хорошие поступки.
- Ты не хотела встречаться со мной у тюрьмы? Она долго молчала, прежде
чем ответить:
- Я не знаю, Боб. Все так перепуталось. Я хотела снова увидеть тебя и
даже, может быть, быть с тобой, но в то же время и не хотела. Ведь быть с
тобой - прекрасно, когда ты ведешь себя как влюбленный. Но ты можешь вдруг
стать гадким и ужасно жестоким. И то, что ты говоришь, причиняет такую боль!
Остановившись на углу, я взял ее за обе руки и повернул лицом к себе. Мы
стояли перед афишей на открытом месте под палящим солнцем. Мимо нас по улице
проезжали машины, но мне было все равно. Я должен был сказать ей это:
- Я обещал тебе однажды, что никогда не буду больше злым с тобой, да? И
на следующий же день нарушил свое обещание. Поэтому я не буду больше ничего
обещать, но попытаюсь объяснить тебе, что случилось у реки. Я не знаю, как
сказать тебе, не уверен, что сам все точно понимаю... Единственное, что
приходит мне в голову, - это была ревность.
Меня просто всего перекорежило.
- Но из-за чего? Я не понимаю, из-за чего твоя ревность?
- Из-за Ли и прочих дел. Из-за машины. Ты знаешь, что я имею в виду. Я не
пытаюсь сейчас причинить тебе боль, Анджелина. Я просто стараюсь объяснить.
- Но почему это вдруг подействовало на тебя? Раньше ведь такого не было.
- Но это было раньше. Очень давно.
- Не очень. У нас ничего не было давно. Мы провели вместе всего три дня.
Она смотрела вниз, чертя носком туфельки узор на тротуаре. И я заметил,
какими потертыми и грязными были ее туфли. Белые туфли не приспособлены для
путешествия на попутных машинах.
- Да. Всего три дня. Но тогда я не любил тебя. А теперь люблю.
Она ответила после минутного раздумывания:
- У меня то же самое. Боб.
- Ты уверена?
- Да. Вот почему я сюда приехала. Я надеялась увидеть тебя снова. Я
считала, есть шанс, что ты все же приедешь сюда, а не отправишься в
какое-нибудь другое место.
- Ты не ненавидишь меня за то, что я сказал и сделал?
- Нет. Теперь нет. Думаю, я наконец поняла, в чем дело. И поэтому я
здесь. Но ты больше так не поступишь. Боб? Я не переживу этого больше.
- Нет. С этим покончено.
Я скрыл от Анджелины страх, но себя не обманешь. Где гарантия, что это
больше не случится? Как можно быть уверенным?
Дежурный посмотрел на меня с подозрением, когда я пришел снова
зарегистрироваться, на этот раз с Анджелиной, и попросил двойной номер. Мое
заросшее, разбитое лицо с очевидными следами двухнедельного пьянства и жена,
которая появилась неожиданно без всякого багажа, - все это было немного
чересчур, чтобы не вызывать сомнений. Однако он преодолел их и поселил нас в
комнате с видом на берег.
Когда мальчик, провожавший нас, ушел, я поднял Анджелину на руки и сел в
кресло у окна, держа ее на коленях. Мы долго молчали, прижавшись друг к
другу, прислушиваясь к морскому прибою.
- Ты будешь обнимать меня всегда, да? - спросила она наконец. - Вот так,
чтобы я забыла про прошлую ночь и про предыдущую.
- Они были плохими?
- Ужасными! Я пыталась не думать о том, что больше не увижу тебя. Но ведь
нельзя заставить себя не думать, верно?
- Да. Невозможно выбросить из головы мысли.
- Тебе не хватало меня, Боб?
- Да.
- Очень?
- Очень. И кроме того, я винил себя в том, что причинил тебе боль. И я
думал, что с этим мне придется жить.
- Не думай теперь больше об этом. Она откинулась на мою руку и легко
пробежалась пальцами по рубцам и синякам на моем лице:
- Бедное, бедное милое лицо, все разбитое!
- Мне не больно.
- Скажи мне, кто это сделал, и я выцарапаю ему глаза!
- Давай забудем про мое лицо и поговорим о чем-нибудь более приятном. О
твоем например!
- Нет, это нельзя забыть. И я вылечу все твои синяки. У тебя прекрасное
лицо, и я его люблю!
Мое лицо меня нисколько не интересовало, и я поцеловал Анджелину. Это
изменило сразу предмет обсуждения для нас обоих. Интересно, почему, когда я
ее целую, это сразу все затмевает так, как виски не может никогда?
Зазубрины, которые оставили факты и острые углы реальности, становились
расплывчатыми и смягчались, и шумы становились приглушенными.
- Я так тебя люблю!
- Что ты чувствуешь. Боб? Тебе не кажется, что мы куда-то мчимся? Будто
летим среди разноцветных облаков?
- Сейчас мне кажется, что у меня высокая температура и я наглотался
хинина. Все в каком-то тумане, и мои уши горят.
- Ну, это звучит не очень красиво. А может быть, тебе нужен доктор?
- Ладно. Позови доктора.
- Нет. Но я хочу, чтобы тебе стало лучше. Я хочу, чтобы ты увидел краски.
Большие цветные облака, которые парили бы вокруг и перетекали друг в друга.
Я не думаю, что мужчины получают удовольствие оттого, что влюбляются. Ты не
видишь красок?
- Нет. Прости, но не вижу.
- Даже если закроешь глаза?
- Я не закрывал. Кажется, не закрывал.
- Поцелуй меня, закрыв глаза.
Я поцеловал ее снова, не закрывая глаз, но это не имело значения. В этом
поцелуе сочетались страсть и удивительная нежность. У меня перехватило
дыхание, но все было по-прежнему.
- Видел цветные облака?
- Нет. - Я покачал головой.
- Бедные мужчины! Они не получают удовольствия. Не видят красок!
- Я вижу все краски в тебе. Твои волосы дивного цвета. Они лишь немного
светлее дикого меда.
- Это очень здорово, но все же не то же самое. Ты не видишь красок. Ты их
чувствуешь.
- Я могу видеть твои волосы и чувствовать их. Они касаются моего лица.
- Мне это тоже нравится. Завтра я постригусь, и тебе это понравится еще
больше.
- Нет, не понравится. Лучше, чем сейчас, быть не может. И давай не будем
говорить о завтрашнем дне. Сейчас не время строить планы на будущее.
- Почему?
- Составление планов требует очень большого напряжения мыслей.
- Я не хочу слышать ничего о мыслях. Я просто хочу, чтобы ты меня
целовал.
- Правильно. Больше поцелуев - меньше планов.
- Ты не можешь строить планы, когда целуешь меня?
- Честно говоря, не могу.
- Почему?
- Как я могу целовать тебя и делать одновременно что-нибудь еще?
- Тогда не будем строить сейчас планы относительно моих волос. Сейчас не
будем.
- Точно.
- Ты испытывал что-нибудь подобное с другими, Боб?
Закрыв глаза, я прижался лицом к ее шее и молился, чтобы никогда больше
не видеть Ли и не слышать о нем. Неужели недостаточно было услышать все это
один раз? Теперь это уже не имеет значения. Все это было тысячу лет тому
назад, в другом месте и с другой девушкой по имени Анджелина, но не с этой.
В этот день мы больше никуда не выходили, впрочем, как и вечером. Мы
ужинали в номере под прохладным ветерком, а потом глазели на людей, гулявших
по берегу.
Когда мы уже лежали в темноте, Анджелина внезапно напряглась в моих
объятиях:
- О, Боб, а машина?
- Что - машина?
- Мы ведь не пригнали ее. Она все еще в центре, там, где мы ее оставили.
- Ну и что? - рассмеялся я.
- А вдруг ее кто-нибудь угонит?
- Это было бы очень здорово!
- О! - Минуту стояла тишина. Потом она сказала:
- Тебе не нравится эта машина, да?
- Да, вроде того, наверное. Мне не нравится быть в ней с тобой.
- Из-за этого мы поссорились с тобой у реки, да? Эта машина внезапно
заставила вспомнить то, что привело тебя в бешенство?
- Давай не говорить об этом.
- Хорошо, если ты не хочешь. Но лучше бы поговорить, чтобы это не стояло
между нами. Мне жаль, что так было, но я не стыжусь.
- Тебе и не надо стыдиться. Я думаю, что я все понял, Анджелина. Давай
похороним все это.
На следующее утро я проснулся на заре. Стало немного прохладнее. От воды
дул легкий ветерок, и низкие облака указывали на то, что день будет ясным.
Берег моря был пуст и тих, и шум прибоя был спокойным. Анджелина тихо спала
рядом со мной, положив голову на согнутый локоть. Ее окружало рассыпавшееся
на подушке облако волос. Я наклонился и поцеловал ее в шею. Она открыла
глаза и улыбнулась:
- Тебе надо побриться. Твои колючки поцарапали мне шею.
- Сегодня чудесный день. Нам предстоит очень много дел.
- О, теперь можно строить планы?
- В данный момент да. - Я рассмеялся.
- Ладно. Что мы должны сделать?
- Во-первых, мы должны выписать чек и получить деньги. Нам нужны деньги.
- О, я тебе забыла сказать. У меня осталось еще около пятнадцати долларов
от твоих денег. Я отдам их тебе.
- Моих денег? Ты что, не поняла, что бормотал там, в Шриверпорте, этот
человек? Теперь это не мои, а наши деньги.
- Ладно, пижон, я оставлю их у себя. Но ты говоришь, что нам нужны еще
деньги. Зачем? И где мы их возьмем?
- Нам нужны деньги потому, что у меня осталось всего около семидесяти
пяти долларов, а мы проведем здесь неделю. И нам надо купить тебе еще
кое-что из одежды: дорожную сумку и купальный костюм и... - я стукнул по
простыне рукой, - ночную рубашку. Ты только посмотри на себя!
Она лениво улыбнулась и открыла грудь:
- Ты считаешь, мне нужна ночная рубашка? Зачем?
Взглянув на нее, я почувствовал, что уже не в состоянии строить планы.
- Будь я проклят, если знаю зачем!
- Продолжай. Скажи, зачем?
- Ладно, мы можем купить тебе рубашку длиной в восемь футов, сшитую из
парусины, с бечевками со всех сторон, чтобы я мог придумать нам расписание.
Она натянула простыню себе на голову и выглядывала из-под нее только
одним карим глазом.
- Давай продолжай. Я вижу, что ход твоих мыслей очень легко прервать.
Самая незначительная мелочь выбивает тебя из колеи!
- Когда закончим со всем этим, пойдем поплаваем в прибое.
- А утром нельзя? Я читала на пирсе объявление, что они дают купальные
костюмы напрокат.
- Что? Засунуть тебя в один из этих холщовых мешков? Ни за что! Это будет
святотатством. Все равно как одеть в это Елену Троянскую!
- Я знала, что ты так скажешь! - Карий глаз лукаво смотрел на меня.
- Что ты знала?
- Когда ты хочешь, то можешь говорить такие приятные вещи, как никто
другой!
- Дурочка! Я великий оракул и говорю только истину!
- Да, ты великий пророк. И ты просто чудесный!
- Как ты со мной разговариваешь! Я должен сообщить это своему союзу!
Она высунула голову из-под простыни:
- А в твоем расписании есть пробел, когда я могла бы пойти и постричься?
- Ты что, серьезно хочешь постричься?
- Конечно, глупенький! Разве я не говорила тебе об этом в течение
последних двух или трех дней? Я постригусь очень коротко. Вчера я видела на
улице девушку с такой прической, как мне хочется. Волосы у нее завиты
маленькими локонами, и это просто очаровательно. А мои волосы вьются от
природы, их совсем легко укладывать. Я чуть не подошла к ней и не спросила,
где она это сделала, и...
Она говорила все быстрее и начала садиться, захваченная своим проектом. Я
закрыл ей рот рукой:
- Успокойся. Будто стрижка - самый неотложный вопрос!
- Но я смогу постричься сегодня, а?
- По-моему, тебе вообще не следует стричься. Твои волосы так прекрасны!
- Да, но откуда ты знаешь, как будет, когда я постригусь? Будет гораздо
красивее!
- Нет, красивее быть не может!
- Это мои волосы, Боб Крейн, и я сделаю с ними все, что, черт побери,
захочу!
Она отодвинулась от меня, закрывшись простыней до ушей и глядя на меня
рассерженно. Взгляд ее казался упрямым, как у мула.
- Делай, черт побери, что хочешь, - начал было я, но вдруг замолчал. В
конце концов, это действительно ее волосы. И потом, Сэм Харли все эти годы
не разрешал ей постричься, запугивая ее. Но таким способом от Анджелины
ничего нельзя добиться. Она нисколько не боится. Ее можно заставить силой,
но как много ты при этом потеряешь!
- Прости. Мы сделаем это сегодня. Я не собирался упираться. Просто мне
казалось, что они такие чудесные.
- Прости и ты меня. Боб. Я не хочу упрямиться и не сделаю этого, если ты
категорически против. Ноя знаю, что тебе понравится, когда я постригусь. Всю
мою жизнь мне внушали, что я должна и чего не должна делать. Мне не
нравится, когда ты начинаешь говорить, как папа.
Я рассмеялся:
- Вопрос улажен. Ни за что не хотелось бы повторять твоего отца.
Мы вышли из гостиницы только около семи тридцати и долго гуляли вдоль
берега. Анджелина взволнованно задавала вопросы о маленьких лодках у берега
и удивлялась, почему около пирса нет больших судов. И звонко рассмеялась над
собой, когда я объяснил, что здесь глубина всего лишь четыре фута. Потом,
спустившись на берег, мы поискали раковины. И только после этого поднялись и
взяли такси. Мы позавтракали в загородном ресторане. Она ела все, кроме
нарезанных бананов, и все говорила о том, как мы смотримся в зеркале,
висевшем на стене напротив нашего столика.
Оставив Анджелину в парикмахерском салоне, я отправился в банк за
деньгами. Но перед расставанием она спросила:
- Ради Бога, Боб, на что ты смотришь?
- На твои волосы. Я вижу их в последний раз и очень хочу запомнить. Она
рассмеялась:
- Ты вернешься через час, да? Мне не хочется, чтобы ты уходил.
- Да, - ответил я, - но ты, возможно, пробудешь здесь часа два или даже
больше. Наверное, придется подождать, так как надо было записаться заранее.
По дороге мне встретился старый приятель Майора, работавший в хлопковой
фирме. Он отправился со мной в свой банк, чтобы помочь мне получить по чеку.
Я купил дорожную сумку для Анджелины, попросил написать на ней ее инициалы и
отправить в отель. Затем зашел в цветочный магазин и заказал цветы. Покончив
с этим, я прошел через рынок к Двадцать четвертой улице. Машина по-прежнему
стояла перед баром. Один из водителей такси, стоявший около своей машины
рядом с баром, улыбнулся мне:
- Послушай, это не ты ли сцепился позавчера с Джеком?
- Да, а что?
- Он всем рассказывает, что сделает с тобой, если ты появишься здесь. Он
говорит, что ты не забрал свою машину, потому что боишься прийти.
Нетерпеливое желание таксиста увидеть драку мне не слишком понравилось.
Против бара я приостановился, но вовремя вспомнил, что должен встретиться с
Анджелиной где-то через полчаса. Поэтому я перешел улицу и сел в "бьюик". Я
отъехал от бара, испытывая некоторую гордость оттого, что я женатый человек
и у меня есть чувство ответственности. Я немного даже удивлялся себе. Раньше
перспектива новой драки с большеротым Джеком была бы для меня
соблазнительной приманкой.
Я остановился напротив парикмахерской, на противоположной стороне улицы,
и стал ждать. Вскоре появилась Анджелина и стала оглядываться. Я
почувствовал, что, когда я гляжу на нее, по мне разливается тепло и ощущение
счастья. Я не сразу нажал на гудок и помахал ей рукой.
Коротко постриженные волосы вызвали у меня, как я и ожидал, некоторый
шок. Однако, видя ее озаренную солнцем головку с рыжеватыми кудрями, я
понял, что с этим можно жить. И когда она захочет переменить прическу, я,
вероятно, буду так же поражен, как сейчас.
Я перешел через улицу. Она с нетерпением меня ждала.
- Ну что?
- Ты права. Я зря все это время был против. Это прелестно.
- Потрогай! - сказала она.
Я очень осторожно дотронулся до колечек на ее голове.
- Пойдем скорее в гостиницу!
- Нет, ты слишком много времени потратил, вырабатывая свой план, -
улыбнулась она. - Давай останемся в центре, пока не сделаем всего, что ты
наметил.
В одном из магазинов мы выбрали купальный костюм и махровый купальный
халат канареечно-желтого цвета, сандалии и купальную шапочку. Пока она
возбужденно бегала между прилавками, ища еще какую-то одежду, я купил себе
плавки. Мы наполнили машину свертками и отправились в гостиницу.
Когда мы вошли, цветы уже стояли в комнате. Она обхватила мою шею руками
и потянула к себе, как утопающий пловец. Прижав губы к моему уху, она
страстно прошептала:
- Обними меня крепче, вот так, Боб! И никогда не выпускай!
Следующие шесть дней прошли чудесно. Рано утром, иногда даже до восхода
солнца, мы плавали в полосе прибоя. Потом лежали на песке и разговаривали.
Возвращались в девять или позже в предвкушении завтрака. Казалось, Анджелина
никогда не устает бороться с прибоем и восхищаться им. То, что залив никогда
не был спокоен, служило источником постоянного удивления, и она говорила,
что это - океан.
Большинство девушек, приходивших на берег, обычно были склонны немного
побарахтаться в воде, чтобы потом выйти и разлечься в привлекательных позах
на песке. Но Анджелина хотела большего. Вода зачаровывала ее, и она получала
какое-то особое, странное удовольствие, борясь с волнами. Чем выше они были,
тем больше ей это нравилось. А ведь вначале она совсем не умела плавать. И
мне пришлось давать ей уроки в бассейне по вечерам.
Когда она появлялась на берегу в своем желтом костюме, все головы
поворачивались в ее сторону. Прекрасно зная это, она все же валянию на песке
предпочитала плавание среди волн, вызывавших у нее трепет. Когда она наконец
уставала, мы ложились, распростершись на песке. И я, закурив, не отрываясь
смотрел, как она снимала белую купальную шапочку и встряхивала кудрями.
- Почему ты всегда так на меня смотришь? - улыбнулась Анджелина.
- Ну, это блестящий вопрос. Ты даже не представляешь себе, как выглядишь
в этом костюме, да?
- Тебе он нравится?
- Только когда он надет на тебе. Или лучше сказать, когда ты частично в
нем. У меня всегда температура повышается, когда я смотрю на тебя.
Понимаешь, он очень сексуален, но в то же время очень хороший и правильный.
Но может быть, эти симптомы ошибочны и мы любим друг друга платонически?
- Что значит - платонически? - спросила она, и я объяснил ей. Она
рассмеялась. - Думаю, что до сих пор мы любили друг друга не очень
платонически. Но теперь мы можем начать, правда?
- Немедленно.
- Это забавно. Я всегда хотела сидеть на пьедестале. Я читала об этом в
книгах. Как долго, по-твоему, мы должны этим заниматься?
- По крайней мере, пока мы здесь, на берегу. Мы должны выдержать
испытание.
Мы долго молчали, и наконец она бросила на мои плечи горсть песка и
спросила:
- О чем ты думаешь? Ты так серьезен.
- Анджелина! Твое имя звучит так музыкально, и в то же время в нем есть
какой-то журчащий звук. Почему тебя так назвали? Это не в честь реки?
- Да. Я родилась в долине реки Анджелины, когда папа арендовал там ферму.
Тебе это кажется смешным?
- Я считаю, что твое имя прекрасно. Я рад, что ты родилась там. Представь
себе, что ты появилась бы на свет севернее, в Пенобскоте или в Шулькил?
- А тогда ты любил бы меня?
- Я любил бы тебя, даже если бы ты родилась на северном разветвлении
Янцзы-Цзяна.
Однажды, когда мы лежали в темноте комнаты, а на набережной уже утихли
всякие звуки, кроме шума прибоя, Анджелина внезапно обхватила меня за шею и
прижалась к ней лицом.
А я-то думал, что она спит.
- Боб, - прошептала она, - давай никогда не возвращаться! Разве мы не
можем остаться здесь навсегда?
- Да, правда, здесь чудесно.
- О, не только это. Боб. Я всегда была так несчастна там, и все было так,
так... Я не знаю, как выразиться. Но я просто содрогаюсь, когда думаю об
этом и о тебе, и я боюсь возвращаться. Никак нельзя остаться здесь?
- Нет, - ответил я. - Я должен вернуться к своей работе.
- Но тебе ведь не обязательно работать там? Ты мог бы устроиться здесь
или где-нибудь в другом месте.
- Нет. Запомни: моя ферма там, и мы должны там жить.
- Но тебе не обязательно вообще жить на ферме. Ты мог бы заниматься
множеством других дел. Чему-то же тебя учили в колледже!
В темноте я ухмыльнулся. Прорывать линию и отбивать левый хук - вот все,
чему я научился там. Это не слишком полезно для дальнейшей жизни, особенно
если ты малоперспективен в обоих отношениях.
- Мне очень жаль, Анджелина, но мне нравится жить на ферме. Я научу тебя
тоже любить это. Все будет иначе, чем раньше.
Она вздохнула:
- Я знаю это. Боб. С тобой мне везде будет хорошо. Я больше не стану
говорить об этом. Просто иногда мне делается страшно, когда думаю о
возвращении.
Почти каждый вечер мы отправлялись танцевать. Только здесь Анджелина
узнала, что такое танцы. Я тоже на паркете не Бог весть что и очень быстро
научил ее всему, что умел. С ее природной грацией и хорошим чувством ритма
она скоро могла уже танцевать с более профессиональными танцорами, чем я.
Другой вопрос, что ей не представлялось такой возможности.
Один скверный момент, который я пережил за это время, был как раз во
время танцев. Оркестр исполнял "Звездную пыль", и мы танцевали, тесно
прижавшись друг к другу, когда она подняла на меня глаза:
- Боб, знаешь, я только что подумала, скольким вещам ты меня научил. Как
плавать и как танцевать и, конечно, как стать счастливее всех на свете.
Похоже, ты научил меня всему.
Всему, кроме одного, подумал я, а этому ее научил Ли. Я сбился с ритма и
споткнулся. Но тут же поправился и продолжал танцевать. Кажется, она ничего
не заметила.
Однако в этом был и положительный момент. Промелькнувшая мысль о Ли не
вывела меня из равновесия, я не взорвался, как тогда у реки. По-моему, я
научился держать себя в руках. Да и мерзкий шок, вызываемый этой мыслью,
перестал быть таким сильным.
Я подумал, что именно это Анджелина имела в виду, когда говорила, что
боится возвращаться. Но нет, я знал, что она не влюблена в Ли. И раз так, то
что бы ни сказал или ни сделал Ли, он ведь, в конце концов, был моим братом
и нам не следовало его бояться. Единственное, чем я мог позже объяснить эту
свою слепоту, было то, что я не понимал, насколько Ли изменился и продолжал
меняться. Я редко думал о Ли и Мэри в эти шесть дней. Было слишком трудно
думать вообще о ком-нибудь. Раз или два мне пришло в голову: а что
происходит дома и есть ли надежда, что Сэм Харли до такой степени напугал
Ли, что тот остановился и задумался. Я боялся за него. Вдруг он потеряет
Мэри, а ведь это вполне возможно. Ли всегда был для нее всем, еще с того
времени, когда мы были детьми, но она ведь достаточно гордая. И в один
прекрасный день он может совершить такое, что ее самолюбие не позволит ей
перенести.
В последний вечер мы уехали далеко по длинной пустынной полосе берега.
Там сразу после заката мы остановили машину и стали собирать сухие сучья для
костра. Когда костер разгорелся вовсю и от него в сгущающийся сумрак
полетели искры, мы переоделись в купальные костюмы, каждый по свою сторону
машины, и сбежали к воде. С юга дул сильный ветер, высоко поднимая волны.
Они разбивались далеко о первую преграду со страшным грохотом, который
наполнял и перекрывал все вокруг в этом мире, принадлежавшем нам одним.
Мы заплыли далеко и полностью ощутили силу прибоя и соленый вкус воды во
рту. Я старался держаться к ней поближе, ни на миг не выпуская из виду белую
купальную шапочку на фоне белой пены волн в темноте. Ее прибивало ко мне
силой морских волн, и я ощущал теплую нежность ее тела, прижимавшегося ко
мне на минуту. Потом ее снова отбрасывало в темноту и в пучину воды.
Казалось, что-то шелковое касалось меня и уплывало. Я бросался за ней и
ловил ее вместе с набегающей волной. И мы, смеясь, стояли, борясь с силой
отбегающих волн. И я целовал ее, чувствуя соль на ее губах. Потом новая
волна захлестывала нас и разлучала, бросая в бурлящую белизну пены.
Мы вернулись на берег к костру. Тот уже догорал. От него остались лишь
раскаленные угли. Большое полено, положенное мной посреди костра, сгорев,
развалилось на две половины. Я вбил их в тлеющие угли, и ветер раздул вокруг
них пламя.
Мы достали булочки и шницели, а также проволочную вилку на длинной ручке,
купленную в магазине, где все стоило пять или десять центов, и пожарили
шницели на углях. Потом мы лежали на спине на желтом халате и смотрели, как
ветер выбрасывает искры, выискивая их среди тлеющих углей, в пустынные дюны.
Никого вокруг на мили и мили, и мы - единственные люди в этом черном, диком
пространстве. Анджелина сняла купальную шапочку, и свет догорающего костра
озарил кудри и мягкие линии ее тела.
- Интересно, приедем ли мы когда-нибудь опять в Галвестон, Боб?
- Да, конечно.
- Не знаю, хочу ли я этого, - медленно произнесла она. - Может быть, не
стоит. Ведь так, как сейчас, уже быть не может. Лучше, наверное, если мы
просто навсегда запомним все это.
Я ничего не ответил, и мы перестали смотреть на огонь. Все было так, как
в то утро, когда мы не могли наглядеться друг на друга, но только на этот
раз Ли отсутствовал, так же как и мысль о нем. Далеко не сразу я поцеловал
Анджелину. В ней была страсть, как у моря, бушевавшего в темноте. Страсть и
неистовое желание, каких я никогда не испытывал раньше. Шум прибоя мы оба
будем помнить, пока живы Мы уехали на следующий день в полдень. Я вел машину
по мощеной дороге. Анджелина сидела рядом и молчала. Поймав мой взгляд, она
повернулась и слегка улыбнулась. Но мы ничего друг другу не сказали.
Мы вернулись в город около десяти часов. Встреча оказалась какой угодно,
но только не сердечной. Когда мы подъехали к стоянке у въезда на площадь,
мне помахал рукой Грэди Батлер - один из помощников шерифа. Он вскочил на
подножку еще двигавшейся машины.
- Боб, - сказал он, - я хотел бы, чтобы ты и твой сумасшедший братец
как-нибудь договорились между собой об этой машине.
- А в чем дело?
- В чем дело? Ну, он является в суд около трех дней тому назад и
заявляет, что его машина украдена. Мы поднимаем номер лицензии и все прочее,
даем повсюду объявления об этом. А затем я случайно узнаю, что машина вовсе
не украдена, она у тебя. Я сообщаю об этом Ли, а он говорит, что ничего не
помнит, так как был, вероятно, пьян.
- Он был пьян и на этот раз?
- Пьян? Конечно. Он был пьян оба раза. Я хотел бы, чтобы вы как-то
встретились. У нас достаточно головной боли и без того, а Ли все только
усложняет.
- О'кей, - кивнул я, - сейчас отведу ему машину и, может, приведу его в
порядок. Ты не видел его где-нибудь с час назад?
- Нет. Слава Богу, нет.
- А что, собственно, происходит?
- Просто последние недели он в запое. Я уже устал вытаскивать его из
разных неприятностей.
Кто-то сзади нас начал нетерпеливо сигналить, поэтому Батлер соскочил с
подножки, и мы двинулись дальше.
Я почувствовал некоторое беспокойство, когда мы выехали на улицу
Северного вяза, и мне не стало лучше, когда, наконец, мы остановились перед
старым домом. Ни одного светящегося окна. Значит, никого нет дома. "А где же
Мэри?" - встревожился я. Не хотелось бессмысленно терять время сегодня
вечером, и мы отправились на ферму.
В домике арендатора света не было. Я и не ждал иного. Джейк и Хелен
обычно в это время спали. Мы остановились под высокими деревьями, и я
повернулся к Анджелине:
- Ну вот, мы дома.
Всю дорогу из города она сидела очень тихо. Мы поднялись на крыльцо, и я,
открыв дверь, перенес ее через порог на руках.
- Я всю дорогу надеялась, что ты сделаешь так. Боб, - просто сказала она.
Я прошел через холл, неся Анджелину на руках, на ощупь находя дорогу, и
вошел в спальню.
В запертом доме было тепло и совершенно тихо. Темнота, казалось, давила
на нас.
- Держи меня, Боб, - прошептала она. - Не отпускай. Я боюсь.
Я чувствовал, что она дрожит.
- Здесь нечего бояться, - успокоил я.
- Я знаю. Я просто нервничаю, но все же что-то меня пугает.
Сев на кровать, я продолжал держать ее в объятиях, пока она не перестала
дрожать. Затем я встал, открыл заднюю дверь, поднял стекла и зажег лампу.
Анджелина улыбнулась мне, чуть-чуть смущенно. Я показал ей все комнаты. Живя
всю жизнь напротив, за долиной Черного ручья, она видела этот дом только
снаружи.
Дом ей понравился и мебель, которую я сумел собрать, тоже. Однако
Анджелина выглядела несколько подавленной. Потом мы все тщательно осмотрели
в кухне, ознакомившись даже с посудой и шкафами для продуктов.
- Не беспокойся о кухне, - сказал я, - утром придет Хелен и приготовит
завтрак.
Я, конечно, уже рассказал ей, как у нас заведено. Мне показалось, что она
смотрит на меня как-то подозрительно, но она ничего не сказала, и я забыл о
своих словах. Как бы то ни было, я все думал о Мэри и Ли, мало что замечая
вокруг.
Утром, когда я открыл глаза, только начинало рассветать. Было еще слишком
рано, чтобы подниматься, по крайней мере в это время года, когда хлопок
отложен и дел не так уж много. Я стал снова засыпать, но вдруг обнаружил,
что Анджелины нет рядом. И тут я услышал стук открывающейся дверцы кухонной
печи. Я прошел босиком по линолеуму в столовой и заглянул на кухню.
Анджелина, полностью одетая, разжигала огонь в плите. Лицо ее было таким
невероятно серьезным и она казалась такой сосредоточенной, что я невольно
рассмеялся. Она даже не слышала, как я вошел.
- Чем это ты так занята? Пойдем в постель и успокойся. Скоро придет Хелен
и приготовит завтрак для нас всех.
Анджелина повернулась ко мне, ощетинившись, как разозленная дикобразиха.
- Через мой труп она будет готовить здесь завтрак! - выкрикнула
Анджелина, захлопнув дверцу плиты и стукнув по дровам, лежавшим в ящике.
- Остановись, - сказал я, не задумываясь над происходящим. - Хелен хорошо
готовит, и она нас не отравит.
- Боб Крейн, я и не сомневаюсь, что она хорошая повариха. Возможно, даже
лучшая в мире, судя по тому, как ты о ней говоришь!
Я не мог вспомнить, чтобы я упомянул имя Хелен более двух раз с тех пор,
как мы поженились.
- Может быть, я не очень хорошо готовлю и, может быть, я отравлю нас, но
ни одна женщина не войдет больше в мою кухню! И не будет здесь готовить!
Раньше я сожгу дом!
- Но Боже мой, - возразил я, начиная сердиться, - что же, ты считаешь,
должны делать Джейк и Хелен? Ездить питаться в город? В их домике нет даже
плиты.
- Ты просто сознательно хочешь извратить мои слова! Я не говорила, что
они не могут есть здесь с нами. Я сказала только, что она не будет
хозяйничать в моей кухне! Конечно, они могут питаться с нами. Но если ты
задумаешься хоть на минуту...
- Нет, нет, нет. Похоже, я совсем разучился это делать, - рассмеялся я,
начиная понимать, что она, как всегда, права. И она была такой маленькой и
прелестной, и такой воинственной и готовой сражаться, что я, улыбаясь,
приподнял ее над полом и поцеловал. - Хорошо, хозяйка дома, я немедленно
пойду и убью Джейка и Хелен в их постели. Что у нас на завтрак?
- Бекон с яйцами. Ты любишь меня. Боб? И горячие бисквиты. - Она касалась
губами моей шеи.
- Конечно, я люблю тебя и горячие бисквиты. Возьми сейчас один готовый и
положи его на макушку своей горячей головы!
- Прости, - прервала она, - мне стыдно. Но мысль о том, что кто-то явится
в мой дом и будет здесь готовить, заставляет мою кровь просто кипеть!
- Я знаю, маленькая дикая кошка, - засмеялся я, - у твоей крови самая
низкая точка кипения по сравнению с любой жидкостью, которая только известна
науке.
Одевшись и побрившись, я вышел на парадное крыльцо как раз в тот момент,
когда Джейк и Хелен пересекали дорогу. Они увидели "бьюик", припаркованный
под деревьями, и, вероятно, заметили дым, шедший из трубы кухонной плиты,
потому что они повернулись, быстро посовещались и снова вошли в свой дом.
Меня это поставило в тупик, но вскоре они появились вновь.
Хелен надела другое платье и чулки.
Они мне обрадовались, и мы вместе вернулись в столовую, где Анджелина
подала на стол завтрак. Она, конечно, знала Джейка, потому что тот ходил
охотиться на лис с Сэмом. Но Хелен она раньше не встречала.
Завтрак прошел благополучно. Вначале разговаривали главным образом мы с
Джейком, но постепенно Анджелина и Хелен преодолели свою вежливую
сдержанность и стали вести себя приветливее. Никто не мог долго противиться
простому чистосердечному дружелюбию Хелен. Анджелина установила свои права
на кухню и обстановку в доме, а также поняла, что Хелен простая девушка,
деревенская и поэтому славная и добродушная, - и все наладилось.
Возникло некоторое замешательство относительно кухонных дел. После
завтрака Джейк и Хелен стали настаивать, что не должны стеснять нас теперь,
когда я женился. Мне нужно было вернуть машину Ли, и я пообещал прихватить
плиту для их дома из города.
В город я отправился один. Анджелина хотела распаковать вещи и прибраться
в доме. Кроме того, мне не очень хотелось брать ее с собой, пока я не
выясню, что происходит или произошло с Ли и Мэри.
Я остановился под большими дубами перед домом около девяти часов.
У дороги был припаркован мой "форд" с разбитым крылом. Вчера ночью его не
было. Я постучал, но никто не вышел. Дверь не была заперта, и я прошел по
темному коридору в гостиную. В тишине шаги мои отдавались эхом. Повсюду
валялись окурки сигарет. На ковре в гостиной лежал пепел, и одна из подушек
на софе наполовину обгорела. Вокруг были разбросаны перья. На каменной плите
против камина стояла банка из-под фруктовых консервов.
Я понял, что не найду здесь Мэри, и отправился по всем комнатам в поисках
Ли.
Кровать в их спальне выглядела так, будто кто-то спал на ней в башмаках.
А на стуле валялось женское пальто, не принадлежавшее Мэри.
Я обнаружил Ли в кухне. Он сидел на стуле и спал, навалившись на стол.
Около его руки лежал полусъеденный сандвич с сардинами, и над ним жужжала
муха. Тут же валялся окурок сигареты, которая, видно, долго тлела на столе,
пока не догорела до конца.
Я сел за стол напротив брата и тихонько потряс его за плечо.
- Проснись, Ли, - позвал я, - это я, Боб. Пришлось трясти его довольно
долго, прежде чем он очнулся. Он выпрямился, качаясь, слегка поддерживая
себя руками, и молча уставился на меня. Под его красными глазами залегли
темные круги.
- Привет, - сказал я.
С минуту он тупо смотрел на меня.
- Ты, сукин сын, - произнес он медленно.
Я принес из гостиной банку из-под консервов. Вылил оттуда остатки виски в
стакан и дал Ли. Руки его ужасно дрожали. Проглотив содержимое стакана, он
закашлялся и передернулся, затем встряхнул головой. Но когда он взглянул на
меня, я понял, что напиток подействовал. Глаза его несколько оживились.
- А, - протянул Ли, - это красавчик Боб. Значит, ты наконец вернулся. " -
Вернулся.
Я снова сел за стол напротив него, закурил сигарету и передал ему.
- Где ты ее оставил? - требовательно спросил Ли.
Перегнувшись через стол, он схватил меня за руку. Он весь дрожал.
- Оставил кого?
- Ты знаешь, о ком я говорю. Где ты ее оставил? Иисусе Христе, я чуть не
спятил за последние десять дней! Я все думал о том, что ты с ней.
- Успокойся, - попросил я. Но он начал говорить громче и выглядел как
помешанный.
- Дьявол, разве ты не был с ней? Чем ты занимался все это время? Не мог
же ты сдержаться? Я вообще удивляюсь, как ты еще стоишь на ногах или ходишь?
Я взял полусъеденный сандвич, сунул его ему в рот целиком, до последней
четверти дюйма, и прикрыл его рот рукой. Он подавился, попытался
отодвинуться и ударить меня по руке, но я сгреб его за воротник другой рукой
и заставил притихнуть. На пол свалился стакан и разбился.
- Пожуй, - сказал я. - Заткни свой поганый рот.
Мои руки дрожали теперь так же, как его, и я почувствовал спазмы в
желудке. Во рту у меня пересохло. Спокойно. Спокойно. Он пьян и не
соображает, что говорит. И откуда ему знать, что произошло с того утра,
когда я уехал? Откуда ему знать?
Взгляд его был прикован к моему лицу, по-видимому, ему нелегко было
смотреть на меня, так как я видел в его глазах страх.
Я отпустил его, и он выплюнул хлеб, глубоко вздохнул и попытался
оттолкнуться от стола и встать. Но это оказалось не так просто. Он упал
назад вместе со стулом. Когда же он наконец собрался с силами и встал, то
смотрел на меня, раскрыв рот.
- Что с тобой случилось? - спросил я, пытаясь дышать ровно.
- Ты псих!
- Подними свой стул, Ли, и сядь. - Я уже овладел собой. - Давай забудем
все и начнем сначала. Я приехал, чтобы сообщить тебе и Мэри, что Анджелина и
я вернулись из поездки и приглашаем вас к себе в гости.
- Ты хочешь сказать, что привез ее с собой? Она здесь? Ты просто
ненормальный!
- Ты не наелся? Остался еще кусок сандвича!
Он сел и замолчал.
- Где Мэри?
- Откуда я, черт побери, знаю? Думаю, у своей бабки.
- Она тебя бросила?
- Да, ну и что?
- Когда?
- Примерно через два дня после твоего отъезда. Она каким-то образом
узнала об этой истории с Анджелиной. Возможно, я проболтался спьяну. Она,
правда, и раньше подозревала. Она не верила, что здесь замешан ты. Тебя она
считала паинькой или вроде того. Короче, она сказала, что уходит. А я был
пьян и сходил с ума из-за Анджелины. И ответил, что мне безразлично, пусть
уходит.
- Ты даже ни разу не съездил к ней и не попытался все уладить? Он угрюмо
отвернулся:
- Это ничего бы не изменило. После того, что случилось. На вторую ночь
бабка, вероятно, уговорила ее вернуться и поговорить со мной. И она пришла,
но не вовремя. Я как раз пригласил старую подружку из Раиса. Когда Мэри
вошла, эта девчонка в ее ночной рубашке, совершенно пьяная, лежала в нашей
постели. После этого, по-твоему, мне стоит ехать к Мэри? Ни за что. Так или
иначе, мы расстались.
Я встал, чтобы уйти. Не было никакого смысла оставаться здесь.
- Мне жаль. Ли!
- Иди ты к черту! Ты пригнал мою машину?
- Да. Она возле дома. - Я бросил ключи на стол.
- Ну что ж, это очень мило с твоей стороны. Попользовался и хватит,
теперь самому пригодится.
Я промолчал. Когда я уже выходил из кухни, Ли сказал:
- Я почти решил заявить, что ее украли. Тебя могли задержать.
- Ты. "почти решил"? - переспросил я, продолжая идти через гостиную.
Когда я оглянулся, он все еще сидел за столом.
На следующий день Ли приговорили к шестидесяти дням заключения за
вождение машины в нетрезвом состоянии. Он ехал ночью через площадь со
скоростью сорока миль в час и врезался в стоящую машину, практически
полностью ее разбив. Ремонт двух автомобилей обошелся ему почти в четыреста
долларов. На этот раз дело не обошлось простым штрафом. До этого его уже
слишком часто штрафовали и предупреждали. И вот его наконец отправили в
тюрьму на целых два месяца. Мэри подала на развод. Я съездил к ней, хотя
прекрасно понимал, что это, в общем, не мое дело и что уговаривать ее
бесполезно. Она терпеливо меня выслушала и ни разу не сказала, чтобы я не
вмешивался, но явно уже приняла решение. Похоже, она не винила Ли и не
испытывала по поводу случившегося особой горечи, просто для нее все было
кончено. Я попытался уговорить ее поехать со мной в тюрьму, но она
отрицательно покачала головой.
Мы сидели в кабинке в кафе Гордона. Мэри играла двумя соломинками,
поданными с кока-колой.
- Прости, Боб, но зачем? Все уже кончено. Стоит ли продлевать агонию? Мне
просто неприятно видеть его, потому что я всегда начинаю думать, как все
могло бы быть. Не слишком большое удовольствие смотреть на него, зная, каким
человеком он мог бы стать, если бы повзрослел - Да, наверное. Я всегда
надеялся, что с тобой он остепенится и перестанет влезать во все эти
неприятности. Но это, вероятно, не произойдет никогда.
Она посмотрела на меня чуть насмешливо:
- Нет, я не думаю, что женщина может из любого сделать мужчину. Как,
впрочем, и мужчина из любой сделать женщину. Женщина может взять мужчину и
сделать из него цивилизованного человека, то есть женатого. Но для начала он
должен быть все же просто человеком!
- А мне кажется, все-таки он в достаточной мере человек, чтобы преодолеть
все это, - запротестовал я. - Конечно, он совершенно сумасшедший и более
неистовый, чем мартовский кот, но я бы не назвал его слабаком!
- Ну, я говорю о настоящем мужчине. Разве мужчина тот, у кого много волос
на груди?
И грубый голос, который как бы исходит из утробы? И он топчет своих
волосатых братьев?
- Вероятно, ты права.
Когда мы встали, Мэри сказала что-то загадочное, что я понял значительно
позже:
- Боб, почему ты не уедешь отсюда? Ведь Ли всегда будет здесь.
- Ты хочешь сказать, из-за этой истории? По-моему, это ни к чему. Вначале
мне пришлось трудновато, но сейчас я все это выбросил из головы.
Она взяла свою сумочку, а я - счет.
- Да, я знаю, что ты все преодолел. Я знаю, что ты взрослеешь. Ты пережил
это. Но пережил ли Ли?
Она больше ничего не сказала и молчала, пока я вез ее в дом бабушки.
- До свидания. Боб. Как-нибудь на днях я навещу тебя.
Август стоял великолепный. Я почти совсем забыл о Ли, занятый Анджелиной.
Я старался выполнить поставленную перед собой задачу - научить ее любить
деревню так, как любил я. Я навещал Ли один раз в неделю, относя ему
сигареты и книги. Но он большей частью был мрачен и абсолютно безразличен к
моим приходам.
Однажды во второй половине дня, когда я и Анджелина плавали в Черном
ручье, из густого леса появился Сэм с ружьем. Он нес двух больших рыжих
белок. Мы не видели его со времени нашего возвращения. Два раза мы ездили
навестить миссис Харли и отвезти подарки, привезенные Анджелиной из
Галвестона, но его оба раза не было дома. Я убежден, что Анджелина знала об
этом.
Сэм улыбался и, казалось, был несколько шокирован, будто застал нас
голыми.
- Привет, Боб, - сказал он, перекладывая свое ружье в другую руку. -
Привет, Анджелина!
- Привет, папа! - равнодушно бросила Анджелина.
Я спросил его об урожае, об охоте и о том, удил ли он в последнее время
белого окуня, но Анджелина молчала как рыба. Мне стало жалко его, жалко
видеть, как он старался не смотреть на нее, полуголую, как ему казалось, в
очень открытом купальном костюме. В то же время я чувствовал, что ему
хочется на нее посмотреть. Ведь она его старшая дочь, самая красивая, и он
ее любил.
Он разговаривал со мной, но явно ждал слов Анджелины. Пусть она расскажет
что-нибудь о поездке или пообещает навестить их. Ему хотелось услышать, что
она счастлива и ей нравится ее новый дом. Она также могла спросить его о
здоровье - вообще сказать хоть что-то. Но она не произнесла ни одного слова.
- Мы скоро приедем к вам, Сэм, - проговорил я, когда он повернулся
уходить.
- Да, приезжайте! Мы будем вас ждать. До свидания, Анджелина.
- До свидания, папа, - ответила она, быстро взглянув на него.
Когда Сэм ушел, я повернулся к Анджелине:
- Я когда-нибудь на тебя долго злился?
- Конечно нет. К чему такой глупый вопрос?
- Никогда не заставляй меня на тебя злиться. Ни за что не хотел бы
услышать от тебя: "До свидания. Боб" - тем тоном, каким ты произнесла это
сейчас. Бедняга!
- Мне очень жаль, Боб, но боюсь, я не могу иначе.
Мы ходили на все танцульки в городе и в округе - на маленькие вечеринки,
которые устраивались здесь в субботние вечера. Я возил ее в кино примерно
два раза в неделю. Сам я никогда особенно не увлекался кинокартинами, но ей
они очень нравились. Часто эти вылазки получались довольно никчемными и было
бы гораздо приятнее остаться дома. Но у меня где-то в глубине души таился
страх, что ей не понравится здесь жить, если это будет напоминать ей прежнюю
жизнь, когда она была так несчастлива. Я не хотел, чтобы деревня
ассоциировалась у нее с заточением.
Хотелось, чтобы она поняла, что девушка может жить на ферме, не чувствуя
себя отрезанной от своих ровесников и обязанной носить ненавистную ей
одежду.
Однажды вечером, после ужина, когда я предложил поехать в город в кино,
Анджелина удивила меня, спросив, не можем ли мы остаться дома.
- Сегодня полнолуние, - пояснила она. - Давай лучше посидим на заднем
крыльце и просто полюбуемся луной.
- Мне это гораздо приятнее, - быстро согласился я.
Мы сели на верхней ступеньке лестницы, и она склонила голову мне на
плечо. Луна еще не взошла над краем леса, но мы могли уже видеть ее зарево,
походившее на далекий лесной пожар.
- Ты счастлива, Анджелина?
- Знаешь, да. Это не выразить словами.
- Ты больше не считаешь, что жить на ферме - это все равно как сидеть в
тюрьме?
- Нет, я никогда так не считала: только когда жила там. - Она посмотрела
в сторону зарева. - Раньше я никогда не чувствовала ничего подобного, как с
тобой.
Мы оба рассмеялись, и она сказала:
- Ты смешной. Боб. С тех пор как мы вернулись, ты так за мной ухаживаешь.
Иногда мне кажется, ты забыл, что мы женаты. Ездим в кино, на танцы,
плаваем. Все это очень мило с твоей стороны, но тебе не нужно так стараться!
- Ну, мне просто хотелось, чтобы ты чувствовала себя здесь не так, как
раньше, у тебя дома.
- Я не буду себя чувствовать так, даже если ты превратишь этот дом для
меня в тюрьму. Ведь бывает, что любят тюремщика!
- Хорошо, - ответил я. - Все эти глупости закончились. Завтра утром я
убираю твои туфли, и ты идешь со мной собирать хлопок!
- Хлопок не собирают после того, как он сложен. Тебе не обмануть
деревенскую девушку!
- Ты понимаешь, что я хочу сказать, Анджелина. Несколько месяцев тому
назад ты бы рассердилась и взвилась, если бы кто-нибудь назвал тебя
деревенской девушкой. Ты бы сочла это оскорблением.
- Я бы за это выцарапала глаза!
- Нет, ты бы не сделала этого. Ты не царапаешься. Ты сжимаешь кулачки и
начинаешь драться, как хороший боец!
- По-моему, это единственное, что тебе во мне нравится. Я дерусь, как
мужчина, а не как девчонка.
Эти два месяца не были полны только развлечениями, хотя я старался быть с
Анджелиной как можно больше. Джейк и я складывали урожай в скирды, а затем
отвозили их к джину. Кроме того, мы напилили очень много дров, запасая их на
зиму.
Но помимо работы, мы плавали в долине, ловили окуней и ели арбузы. Были
еще и книги, которые мы читали, лежа на траве под высокими деревьями. Нас не
покидала радость оттого, что мы вместе. Это лето я никогда не забуду.
В начале сентября мы стали собирать хлопок на верхних полях. Сначала мы
работали вдвоем, но так как коробочки хлопка раскрывались все быстрее,
потребовалось больше сборщиков. Мы работали под горячим солнцем. Все еще
было очень сухо, и небольшие облачка пыли носились по полю, как миниатюрные
циклоны. В пыльные, жаркие полдни слышалось жужжание саранчи.
Ли выпустили из тюрьмы в середине сентября. Забот у нас все прибавлялось,
и мне было некогда съездить в город. Джейк управлял фургоном, отвозя хлопок
к джину, а я взвешивал собранное на поле.
Я слышал, что Ли вернулся в большой дом на улице Северного вяза и живет
там один. И послал к нему сказать, чтобы он приезжал в гости. Я не очень
ожидал, что он примет приглашение, поскольку он недружелюбно встречал меня в
тюрьме. Поэтому сильно удивился, увидев большой "родстер", подъезжающий к
нам, поздно вечером в субботу.
Ли вошел в холл, и я отметил, что он трезв и хорошо выглядит. Явно дни,
проведенные в заключении, без алкоголя, сказались на нем благоприятно. Он
был одет в коричневый твидовый костюм, который очень шел ему, как, впрочем,
вся его одежда. Он улыбался той особой, немного печальной улыбкой, которая
обезоруживала в течение его жизни многих людей. Он немного постоял в дверях,
посмотрел на меня и улыбнулся:
- Привет, деревенщина! Я слышал, что меня пригласили на ужин?
В этот момент из кухни вышла Анджелина и остановилась, увидев его. Они
встретились в первый раз с тех пор, как мы вернулись. Мне казалось, что все
мы старались не думать о том, последнем, их свидании. По крайней мере я и
Анджелина. А вот о чем думал Ли?
Он сделал шаг вперед с наигранной изысканной вежливостью.
- Привет, Анджелина!
И они пожали друг другу руки. Это выглядело так, будто судья из
Верховного суда приветствует любимую племянницу.
- Привет, Ли, - ответила Анджелина, и я почувствовал гордость за нее. Я
не знал, что в этой восемнадцатилетней девушке может быть столько простого
достоинства.
Он был спокойно вежлив с ней во время ужина и ни разу не проявил никакого
нарочитого внимания. Но, с другой стороны, задавая мне вопрос или обращаясь
ко мне, он не забывал повернуться к ней, чтобы включить и ее в беседу,
заинтересовать ее.
Я был горд и счастлив видеть его таким. Их обоих я любил больше всего на
свете, и мне хотелось раз и навсегда похоронить безобразную историю,
происшедшую с нами. И когда он между прочим упомянул, что хочет вернуться на
работу, я почувствовал, что удовлетворен всем на свете.
- Ты ведь много знаешь о древесине, Боб? - спросил Ли, допивая кофе. Мы
зажгли керосиновую лампу, и он был красив как черт, со своими гладкими
черными волосами и темными глазами.
- Не очень, а что?
- О, я просто подумал... Понимаешь, прежде чем Майор решил окончательно
расстаться со своими двумя лесопилками, он интересовался бизнесом, связанным
с древесиной. Он никогда ничего не предпринимал в этом направлении, но
собрал очень много данных и отметил места, где растут лучшие дубы и ореховые
деревья. Я в последнее время стал серьезно подумывать об этом. Я мог бы
вернуть одну из этих лесопилок и начать делать дубовые доски. Это может
принести большие деньги, если найти хороший лес и умело вести дело.
- Но ты должен в этом разбираться, ведь столько лет провел с Майором, -
ответил я.
- Возможно, я займусь этим. Нельзя же всю жизнь ничего не делать.
Он оставался у нас почти до десяти часов. Мы много говорили и иногда
включали фонограф. Вечер прошел почти безупречно. Однако был один момент,
когда я немного забеспокоился. Но потом решил, что это просто игра моего
воображения или, по крайней мере, преувеличение. Когда я зажигал сигарету, а
Анджелина зачем-то встала, я увидел, каким взглядом Ли провожал ее.
Вероятно, ему казалось, что за ним не наблюдают.
- Может быть, он все же переменился? - спросил я, когда Ли уехал. - Как
ты думаешь, Анджелина?
- Может быть. Боб, - ответила она тихо.
- Он ведь ничего, когда ведет себя прилично, правда?
- Да, Боб. Он был очень мил, и он самый красивый мужчина, которого я
когда-либо видела, даже в кино.
- Ну что ж, я сам напросился! - проговорил я немного кисло.
- Ты что, злишься, что не так красив, как он? - рассмеялась она.
- Нет, но, Богом клянусь, ни одному мужчине не понравилось бы сидеть и
слушать, как его жена...
Она поцеловала меня, и я замолчал и успокоился.
В следующие десять дней Ли к нам зачастил. Приезжал почти всегда к ужину
и всегда привозил бифштексы, или мороженое, или еще что-нибудь из города. Но
я заметил, что после каждого его визита Анджелина становилась озабоченнее и
у нее портилось настроение. В один прекрасный день она спросила, должны ли
мы принимать его так часто?
- Ну, мы, конечно, не обязаны, - сказал я удивленно, - но ведь он, в
конце концов, мой брат. И мне кажется, это помогает ему удерживаться от
пьянства.
- Может быть, - коротко бросила она. Затем внезапно он перестал приезжать
и не появлялся всю последнюю неделю сентября. Мы заканчивали с хлопком в
долине, и Джейк, Хелен и я проводили там целый день. Анджелина хотела пойти
собирать хлопок вместе с нами, но я ей не позволил. Мне не хотелось, чтобы
моя жена работала в поле, как наемная сборщица. Тогда она предложила
заняться взвешиванием или ездить вместе с Джейком на фургоне к джину. Ей не
хотелось сидеть дома. Я решил, что это из-за чудесной погоды - бабьего лета,
- и сказал, что подумаю.
В тот же день, поздно вечером, Джейк и я накладывали кипы хлопка, которые
на следующий день надо было отвезти к джину, Я подавал ему хлопок в большой
сетке, наполняя ее из груды на земле недалеко от станции взвешивания. Джейк
складывал и утрамбовывал его. Внезапно он рассмеялся:
- Этот, твой брат, он что, всегда так гоняет машину?
- Да, - ответил я рассеянно. - Для него скорость ниже пятидесяти
равносильна остановке.
- Я видел, как он выскочил с дорожки от твоего дома и так резко свернул
на главную дорогу, что, могу поклясться, на земле оставались только два
колеса!
- Да? А я думал, что он о нас забыл. Его так давно не было.
- Да что ты! Он приезжает каждый день. Я много раз видел его здесь на
дороге. Я еще удивлялся, почему ты не позовешь его помочь собирать хлопок.
Он, наверное, остается в доме, раз ты не зовешь его поработать с нами. -
Джейк рассмеялся.
- Да, - тихо буркнул я.
Я наклонился над кипой, запихивая хлопок в сетку, и пытался не выдать
себя голосом. Джейк стоял надо мной и не мог видеть моего лица. Когда же я
набил сетку доверху, то уже овладел собой и передал ее ему с невозмутимым
видом. Вскоре, нагрузив фургон, мы отправились домой. Джейк вел машину. Мы
остановились недалеко от амбара, и я помог ему разгрузить фургон, работая
механически и слушая болтовню Джейка вполуха. Я мог бы оставить его одного
разгружать фургон, но не хотелось, чтобы он заметил что-нибудь необычное.
Когда мы накормили мулов, я небрежно бросил:
- Увидимся утром, Джейк, - и направился к дому.
Анджелина накрывала в гостиной стол к ужину. Я остановился в дверях:
- Ты еще хочешь поехать завтра с нами в долину?
- Конечно. А можно, Боб? - В ее голосе звучало страстное желание.
- И будешь ездить каждый день?
- Да, пока мы все не закончим.
- Тебе не хочется оставаться дома, да?
- Да, я не люблю сидеть дома в такую чудесную погоду.
- Дело только в погоде?
Тут она, по-видимому, заметила что-то странное, потому что резко подняла
голову и пытливо взглянула на меня. В глазах ее блеснула тревога. Я подошел
к ней и взял за обе руки.
- Ну а теперь скажи, почему ты не хочешь оставаться дома?
- Я уже сказала тебе.
Я крепко сжимал ее руки, слыша сдавленное дыхание Анджелины. Это помогало
ей справиться с болью.
- Скажи.
- Хорошо, я скажу, Боб.
Я выпустил ее руки, и она потерла их там, где я их сжимал.
- Но только, пожалуйста, ничего не делай, ладно? Обещай, что ты ему
ничего не сделаешь!
- Почему ты так беспокоишься? Ты что, в него влюблена?
Мне следовало подумать, прежде чем говорить это, но я не мог спокойно
рассуждать.
- Что ты выдумываешь. Боб? - Она оставалась спокойной.
- Прости, - сказал я, - я не хотел.
- Я не хотела тебе рассказывать. Вот почему я просила разрешить мне
ездить с тобой в долину. Я думала сначала, что могу просто уходить и
прятаться в лесу целый день, но это выглядело бы просто смешно. Он приезжал
сюда каждый день, даже тогда, когда появлялся вечером к ужину. И он все
время пил, и мне приходилось много раз от него отбиваться. А один раз я так
сильно ударила его по лицу, что поставила синяк. Тогда он и перестал
появляться у нас вечером. Я очень хорошо тебя знаю, и боялась, что может
случиться непоправимое. Он все время просил меня уехать с ним куда-нибудь и
намекал, что если я не соглашусь, то все узнают правду. Ну, о том, что
случилось раньше и почему мы с тобой поженились. Нет, он не говорил, что
расскажет кому-нибудь. Но когда я уехала с тобой, он не мог перенести этого,
и очень много пил, и, возможно, проболтался где-то. Конечно, мне это
безразлично, потому что он просто глуп и никто не придает значения тому, что
он говорит или делает. Мы ведь тоже, не так ли? Но когда мне приходилось с
ним, пьяным, бороться, это было ужасно. Когда она замолчала, я спросил:
- Это все?
- Почти. Иногда мне удавалось издалека заметить его машину, тогда я
убегала и пряталась. Но он искал меня повсюду, в доме и в амбаре, пока не
находил.
- И он бывал пьян?
- В большинстве случаев. Не всегда. Боб. Не можем ли мы продать эту ферму
и уехать куда-нибудь в другое место? Я знаю, ты хочешь жить на ферме. Но
ведь можно купить ее где-нибудь в другом месте, подальше от Ли.
- Нельзя уезжать из своего дома только потому, что какой-то человек не
оставляет в покое твою жену, - резко заявил я. - Со своей земли!
- Ты понимаешь, почему я не хотела тебе рассказывать? Понимаешь, Боб?
Я направился к входной двери; она пошла за мной и поймала меня в холле.
- Не уезжай, Боб, не дав мне обещания! Она не могла плакать, как плакала
бы другая девушка. Все, что она могла, - это смотреть на меня так и снова и
снова просить.
И я понял, что не имею права так обращаться с ней.
- Ладно, - сказал я.
Я не представлял себе, где можно найти Ли, но для начала решил заглянуть
в его дом. Возможно, он там. Уже стемнело, когда я свернул с улицы Северного
вяза. На этот раз я не постучал. Дверь не была заперта, и я сразу прошел в
гостиную. Ли был там с незнакомой мне девицей. Они сидели на софе и пили
виски с содовой. Девица, блондинка лет двадцати пяти, вела себя так, будто
была у себя дома. Она взглянула на меня холодно:
- Этого еще не хватало!
- Убирайся вон! - завопил я.
- Послушай, Ли, кто этот урод?
- Это мой тупоголовый братец, - усмехнулся он. - Послушай, ты никогда не
стучишь в дверь? - Теперь он обращался ко мне. Глаза его были расширены, и я
видел, что он достаточно пьян, чтобы говорить злобные гадости.
- Ну, как хочешь, - сказал я, обращаясь к девчонке. Она явно хотела
остаться.
Ли встал с софы, и я ударил его. Он упал на софу, и из его разбитой губы
показалась кровь. С синяком под глазом, который еще был виден, и с разбитой
губой, он выглядел не слишком привлекательно. Он снова встал, и я схватил
его за лацкан:
- Ты очень пьян?
- Что, черт возьми, с тобой случилось?
- Я просто хочу тебе кое-что сказать и хочу, чтобы ты как следует это
понял. Может быть, я слегка отрезвлю тебя сначала?
Он бросился на меня и ударил по шее, потом ударил еще два раза так, что я
даже не счел нужным ответить. Я оттолкнул его, выпустил его лацкан и ударил
правой рукой в грудь. Он начал пятиться, наткнулся на софу и потерял
равновесие. А я снова поймал его, на этот раз за руку. Я видел, что он
слишком пьян даже для того, чтобы драться с манекеном в магазине готового
платья. Тогда я втащил его на кухню. К этому времени девчонка начала
визжать. Ли все еще пытался меня ударить, но я сильно толкнул его, и он,
стукнувшись о стену, сел. Я нашел кружку, наполнил ее водой из-под крана и
выплеснул ему в лицо.
Всякий раз, когда он делал попытку подняться, я ударял его и выплескивал
на него воду.
Девица стояла в дверях, продолжая отчаянно визжать. Это действовало мне
на нервы. Я сделал шаг в ее сторону с кружкой, полной воды, и она выскочила
через гостиную. Я слышал, как она сбежала по входной лестнице, продолжая
вопить:
- Остановите его! Остановите его! - не давая себе даже передохнуть.
Через пять минут вся кухня была залита водой, и Ли сидел, привалившись
спиной к стене, не пытаясь больше встать. Вода текла с его костюма, как
весенние ручейки из торфяного болота. Волосы закрывали ему лицо. Я бросил
кружку на пол, подошел и присел на корточки перед ним:
- Ты протрезвел?
- Я тебя слышу.
- Я не собираюсь говорить долго. Я хочу, чтобы отныне ты перестал
беспокоить Анджелину.
И тогда я увидел, что он испугался. По-настоящему испугался. Теперь ему
стало ясно, что она мне все рассказала. До этого он, может быть, не был в
этом уверен или алкоголь мешал ему понять. Во всяком случае, теперь он
выглядел так, как в ту ночь, когда за ним гнался Сэм. Он попытался встать,
но я прижал его рукой:
- С этого момента не смей появляться в моем доме. Ты можешь это
запомнить?
- Я уже слышал, что ты сказал.
- О'кей.
Я встал в дверях. Он все еще выглядел напуганным, и я был рад, что у него
нет ружья.
Я не торопясь ехал домой, обдумывая случившееся. Мысли мои были не из
приятных. Сколько бы раз я ни возвращался к одному и тому же, выходило то же
самое. Я чуть не убил собственного брата, и только Анджелина помешала мне
это сделать. На этот раз все обошлось. Я его напугал, и, возможно, он
оставит нас на некоторое время в покое, если не будет пить. И все
позабудется. А вдруг я вернулся бы домой неожиданно, застав его там пьяным,
и Анджелина оборонялась бы от него? Что тогда? Никто не знает, что бы он
сделал при таких обстоятельствах. Этого даже не хотелось себе представлять.
Кроме того, сегодня ведь ничего не было улажено, абсолютно ничего. Может
быть, Ли, протрезвев, и призадумался, но что будет в следующий раз, когда он
напьется?
Анджелина и я сидели допоздна на заднем крыльце, рассуждая об этом. Она
считала так же, как Мэри. Только теперь я понял, что имела в виду Мэри.
Почему бы не уехать отсюда? И это действительно единственный выход, если мы
трое не можем жить в одном месте без неприятностей.
- Я знаю, ты права. Получается, что другого выхода нет. Но ведь все не
так просто. Эта ферма - единственный дом, который я когда-либо имел.
Конечно, я жил здесь только летом, во время каникул, а остальные девять
месяцев - в городе. Но это был мой родной дом. И я не могу смириться с
мыслью, что меня отсюда выгоняют.
- Я понимаю тебя. Теперь это и для меня родной дом. Но мы оба молоды и
легко привыкнем к новому месту. Я в этом уверена.
Утром надо было отвезти кипу хлопка на джин. А у Джейка несколько дней
назад полетел подшипник в машине, и именно сегодня он собрался в город за
прокладками и прочими запчастями. Поэтому решили, что Джейк поедет на моей
машине, а я сам отвезу хлопок.
Анджелина спустилась открыть мне большие ворота и, когда я подъехал,
послала воздушный поцелуй и тихо спросила:
- Ты подумаешь о том, чтобы переехать? Подумаешь сегодня?
- Да. Хорошо.
Я выехал на дорогу и посмотрел, как она вернулась в дом. Странно, я до
сих пор любовался ее походкой!
Я думал об отъезде. Это будет трудный шаг, но дело не в этом. Ведь речь
шла не просто о том, чтобы поменять место жительства. Взять да и переехать в
город и стать клерком, или бухгалтером, или кем-то другим. Даже не о том,
чтобы поселиться в тех краях, где люди занимаются фермерским хозяйством,
например в Техасе. Хотя там фермерство - трудный бизнес: надо заниматься
орошением земли и обрабатывать ее трактором. Такой земли сколько угодно и на
юге. Также и не в Анджелине было дело. Пусть это звучало смешно и
сентиментально, как слова одного из парней из Ассоциации молодых христиан,
говорившего:
"Я хочу, чтобы моя жена была счастлива", - но я понимал, что это просто
иной способ сказать: "Я хочу быть счастливым". Нельзя жить со счастливой
женщиной, не будучи счастливым самому.
Да, мы можем уехать. Потребуется какое-то время, чтобы продать ферму, но
это можно уладить с банком. Джейк присмотрит за фермой, пока ее не продадут.
На Джейка можно положиться. Мне его будет не хватать. И Хелен тоже. Они
люди, с которыми приятно общаться. И у нас достаточно денег, чтобы купить
другую ферму, не дожидаясь, пока будет продана эта. Или, по крайней мере,
чтобы внести задаток.
Я подумал о Ли. Остался неприятный осадок от вчерашнего. Ведь он всегда
заступался за меня в детстве и выступал в роли буфера между мной и Майором.
Этого не забыть. Хотя от воспоминаний нет никакого толка, даже становится
хуже. Но я снова и снова возвращался к мысли о том, что вчера чуть не убил
брата. Нет, единственное, что можно сделать, - это уехать отсюда и забыть о
нем. Что бы ни случилось с ним, его никто не в силах спасти.
Когда я возвращался домой от джина во второй половине дня, воздух был
прохладным, так что ночью мог ударить мороз. Я взглянул на солнце. Через час
оно зайдет, и, когда я уже буду дома, голубая октябрьская туманная дымка
опустится на землю. Анджелина уже приготовит к тому времени ужин и будет
счастлива, услышав, что мы уедем. Я представил ее светящиеся счастьем глаза.
Только ради них следовало принять такое решение.
Один из мулов остановился. А я улыбнулся, вспомнив, как мы мальчишками
шутили, когда я жил здесь у деда: "Эй, мистер, лучше переверните вашего
мула, из него течет!"
Меня кто-то очень быстро догонял на машине. Когда она промелькнула мимо
фургона, я узнал в водителе Ли. Верх машины был опущен. Ли меня тоже узнал.
Он съехал с дороги примерно в ста ярдах или немногим больше и оглянулся.
Когда мы поравнялись, заняв всю ширину дороги, я остановил мулов. Он положил
руки на руль и взглянул на меня. Он был трезв, но глаза его темнели, как
дыры, прожженные в одеяле, и в лице было что-то мрачное.
- Я ехал к тебе, - произнес он спокойно.
- У тебя короткая память, - ответил я. Он молчал, и я продолжил:
- Ты, конечно, рассчитывал застать меня дома?
- Да.
- Ну хорошо, что мы встретились здесь.
Тебе не придется ехать дальше.
Я увидел на одно мгновение в его лице боль.
- Я хотел видеть вас обоих. - Он угрюмо посмотрел на дорогу. - Когда ты
вычеркиваешь кого-то из своих близких, то это навсегда, да?
- Если человек очень этого добивался. - Я сделал паузу. - Ладно, я тебя
не виню. - Я закурил и бросил на Ли взгляд. - Ты хотел меня видеть. Я весь
внимание. Давай поговорим.
- Я просто хотел попрощаться.
- Ты это сделал вчера, забыл?
- Я уезжаю.
- Неужели? И надолго?
- Думаю, навсегда. Сегодня утром я переписал дом на Мэри, и юристы уладят
все остальное. Я не вернусь.
- Почему?
- После вчерашней ночи. Это неизбежно повторится, пока мы здесь втроем. И
кто-нибудь случайно пострадает.
- Ну ты ведь знаешь, как предотвратить это.
Он долго смотрел на меня, прежде чем ответить. Так ему не хотелось этого
говорить. Я никогда не видел у него такого безнадежного и горького
выражения.
- Это не так просто. Неужели ты не понимаешь, я уже и так столько
пережил, что если бы мог, то оставил бы ее в покое. Но я не могу. Просто
зная, что она здесь...
- Тебе не надо уезжать. Уедем мы. Он покачал головой:
- Нет, для меня это единственный выход. Я слишком много натворил здесь. У
всех уже давно лопнуло терпение. А вчерашняя история оказалась последней
каплей. Я совсем не спал, думая об этом. Меня здесь ничего не удерживает.
Я промолчал. Он взглянул на меня, потом на свои руки на руле, достал
сигарету и закурил.
- Ну что ж, прощай, Боб!
- Прощай!
- Я обо всем сожалею.
- Ну что поделаешь! Такое бывает.
- Я хотел бы заехать и попросить прощения у Анджелины. Заодно и
попрощаться.
- Нет, - отрезал я.
- Почему?
- Мне-то все равно, но она не хочет тебя видеть.
- Знаю, но я все же попробую. Мне станет лучше.
- Ну что ж, попробуй.
Немного поколебавшись. Ли включил зажигание и снова взглянул на меня.
- Ну, ладно. Больше не увидимся, Боб, - проговорил он, как будто чего-то
ожидая. Я не пошевелился, только натянул вожжи:
- Прощай!
Он отпустил сцепление и медленно тронулся с места. Перед подъемом он
оглянулся и потом прибавил газа.
Я смотрел ему вслед, пока он не исчез из поля зрения, стараясь не думать
о том, как мы относились друг к другу прежде.
Я медленно преодолел холм и пересек Черный ручей в верховье по бетонному
мосту. Солнце к этому времени зашло, и воздух в долине был довольно
холодным.
Хорошо, что нам теперь не надо уезжать, раз уедет Ли. Я и радовался
этому, и одновременно испытывал грусть. Мне думалось о том, куда он теперь
поедет и что будет делать. Но мне, вероятно, никогда этого не узнать, потому
что он не пишет писем. Он, конечно, будет поддерживать связь с банком и с
юристами по поводу развода и урегулирования имущественных вопросов, но мне
он никогда не напишет. Далеко отсюда, на новом месте, где его не знают, он
может измениться. Далеко отсюда... Я сознательно обманывал себя, но было
приятно хотя бы попытаться поверить в это.
На следующее лето мы, возможно, съездим на неделю в Галвестон. Я снова
вспомнил о костре на берегу и о том, как ревел прибой, и какой она была,
когда я поцеловал ее, держа в объятиях, там, на купальном халате у гаснущего
огня.
Я был примерно в миле от перекрестка, где наша деревенская дорога
соединяется с шоссе, когда увидел ехавший мне навстречу "форд". Когда он
приблизился, я узнал мою машину. Я остановился, и Джейк открыл дверцу и
вылез на дорогу. Хелен была с ним, одетая для поездки в город. Джейк
неуверенно перевел взгляд с Хелен на меня:
- Мы со старушкой хотели съездить на представление.
- Прекрасно, - ответил я.
Я не мог понять, почему в его голосе чувствуется какое-то замешательство.
Он не должен был спрашивать у меня разрешения на поездку куда бы то ни было,
и я всегда с удовольствием предоставлял ему свою машину.
- Если тебе все равно, то я лучше поехал бы в фургоне, а ты возвращайся
домой на машине. Он не смотрел на меня.
- Нет, - сказал я, - вы же опоздаете на представление, если ты еще будешь
распрягать мулов.
- Я просто думал, что, может быть, ты торопишься домой к ужину.
- Ужин подождет.
Он продолжал смотреть на свои воскресные ботинки, сразу же покрывшиеся на
дороге красной пылью.
- Ты видел Ли? - спросил я.
- Да, - ответил он и взглянул на Хелен. Я не мог видеть ее лица под
крышей машины.
- Он уезжает, - продолжал я.
Впрочем, какое дело Джейку до того, что собирается делать Ли, подумал я.
Мне просто надо было что-то сказать, потому что молчание становилось
тягостным.
- Я знаю, - кивнул он. - Я видел его за минуту до того, как мы выехали.
Он замолчал. Я ждал. Джейк явно хотел сказать что-то еще, но передумал и
повернулся к машине. Почти сев, он снова высунулся и на этот раз посмотрел
на меня в упор:
- Ты уверен, что не хочешь, чтобы я отвел мулов. Боб? Мне это ничего не
стоит.
Тут только я уловил его обеспокоенный взгляд. Я перелез через раму с
хлопком и спустился вниз. Бессмысленно было задавать ему вопросы. Но он явно
хотел, чтобы я ехал домой.
Хелен вылезла из машины:
- Я, пожалуй, поеду с Джейком, если ты не против. Боб. Сегодня такая
великолепная ночь и так приятно будет ехать на сене со своим прекрасным
кавалером. - Она попыталась рассмеяться своей шутке, но это не очень
получилось.
- Когда вы управитесь со скотиной, я уже освобожу машину. Вы еще успеете
на второе отделение.
Никто ничего не произнес. Все уже забыли о представлении. Я быстро сел в
машину и развернулся. Сумерки сгущались, и я включил фары. Когда я свернул с
главной дороги и начал подниматься вверх по холму, мне пришлось снизить
скорость. Огни фар горели все ярче по мере того, как двигатель увеличивал
обороты. На дороге стало светлее.
То, что испугало Джейка, еще не случилось. Иначе бы он, конечно, сказал
об этом. На что-то все же могло произойти. На верху холма я снова переключил
"форд" на большую скорость и всю дорогу жал на газ.
После последнего поворота я вздохнул спокойно. В кухне горел свет. Нет
ничего более успокаивающего и вселяющего надежду, чем свет, который льется
из кухонного окна фермерского дома.
Совсем стемнело, когда я свернул с дороги. Огни моих фар высветили
"родстер" Ли, припаркованный перед домом. Почему-то, я не мог понять почему,
я выключил фары и двигатель и остановил свой "форд". Одновременно с тем, как
заглох двигатель, исчезли всякие звуки - наступила тишина. Я был один в ночи
и только слышал, как колотится мое сердце. Я обошел дом сбоку, а не вошел
напрямую. Тоже не знаю почему, будто боялся темноты и хотел идти там, где
было светло.
Поднявшись на заднее крыльцо, я услышал чей-то голос. Это был Ли. Я не
мог разобрать слов, так как он говорил тихо и медленно. Не похоже, что он
пьян.
Лампа под темным абажуром освещала только стол, а все остальное в комнате
утопало во мраке. Ли сидел по одну сторону стола, положив на него руки, а
Анджелина - напротив, совершенно неподвижно. Двигались только ее глаза.
Перед Ли стояла бутылка виски и полупустой стакан, около левой руки. Но
он не был очень пьян, во всяком случае не в такой степени, как накануне.
Если бы он не скосил глаза в мою сторону, я мог бы подумать, что он совсем
трезв. Но глаза его пьяно блестели.
- Сядь, Боб, около двери.
- Спасибо, но если ты собираешься уезжать, я тебя не задерживаю.
Когда я после темноты привык к свету, то холод пробежал по моим плечам и
спине. Его руки лежали на столе в тени лампы, но из-под правой руки
выглядывала рукоятка плоского уродливого ружья сорок пятого калибра. Это
было мое ружье, и я знал, что оно заряжено.
Я сел медленно, как человек, который держит в руках корзину с яйцами.
Казалось, в желтом конусе света лампы было некое хрупкое равновесие и любое
неосторожное движение в ту или иную сторону может вызвать хаос. У меня
перехватило дыхание, хотя Ли не был очень пьян, не ругался и не потрясал
автоматом. Любая такая вещь напугала бы меня, потому что никогда не знаешь,
как может поступить пьяный с оружием в руках. Но ничто не испугало бы меня
так, как эта ситуация.
Я приложил все силы, чтобы мой голос не выдал испуга.
- Ладно, - сказал я, - все это очень драматично. Но не мог бы я теперь
поужинать? Или мы будем продолжать разыгрывать эту пьесу из репертуара
средней школы?
Он не ответил. Непонятно, услышал ли он меня и вообще помнил ли, что я
вошел. Затем он заговорил, неизвестно к кому обращаясь, то ли к Анджелине,
то ли к самому себе:
- У тебя теперь другие волосы, после того как ты постриглась. Но они все
равно прекрасны и блестят под светом лампы. Не понимаю, почему я до сих пор
не написал о них популярную песенку, назвав ее "Прекрасная ведьма с
волосами, освещенными лампой". Я бы мог повсюду прославиться. И когда бы
умер, моим именем назвали бы банановый ликер. Так было бы лучше, чем хранить
прядь твоих волос, как девчонка из средней школы или сексуальный маньяк. А
еще я стал бы хранить твою изношенную одежду. Для людей, которые так
поступают, есть специальное название, но я не могу его вспомнить и не хочу
напрягаться. Боже, сколько времени я провожу, заставляя себя не думать об
этом!
Глаза Анджелины были прикованы к его лицу. Только один раз она бегло
бросила взгляд в мою сторону, как бы прося быть осторожным. Я сидел очень
тихо, ненавидя себя за это. Я ненавидел это спокойствие так же, как в ту
ночь, когда здесь был Сэм. В этой же комнате. Всегда легче, когда шумно.
Вокруг лампы глупо вертелась мошка, неистово махая серыми крылышками. Когда
она наконец упала в лампу и сгорела. Ли с мрачным видом долго смотрел на нее
сквозь стекло, а затем рассмеялся, будто над какой-то, одному ему понятной,
шуткой. Мне никогда не хотелось бы слышать подобного смеха. Капля пота, упав
со лба, попала мне в угол глаза, и я невольно моргнул от ее соли.
Ли поднял стакан, как, бы взвешивая его, и сделал глоток. Глоток был
небольшим в сравнении с тем, как он пил обычно.
- Совершенно верно, - вдруг заключил он, - мое призвание в химии. А кто я
сейчас? Если вам известны какие-то длинные слова, которые определяют меня,
не стоит их сегодня произносить. Я должен был стать химиком, потому что
знаю, как надо смешивать. Я карбюратор, который наскочил на ведьму с
волосами, освещенными, светом лампы... Все сделано правильно. Если бы я
смешал еще три напитка, я бы заплакал, а если бы в течение получаса не
смешал ни одного, я был бы трезв. Но это в самый раз, потому что мы знаем,
что мне следует сказать. Ты знаешь, каким я бываю трезвый, ведь знаешь,
дорогая Анджелина, да? Я убегал от Сэма и прятался под крыльцом и испачкал
весь свой прекрасный новый белый костюм. Испачкал в грязи, в грязи! Но все
тогда было просто, потому что я был как все. Брал там, где находил, и что-то
было хорошим, что-то лучшим. И никаких тебе сложностей вроде того, когда не
можешь уйти, или не приближаться к тебе, или не спишь ночами. Тогда можно
было не встречать тебя, по крайней мере, в течение какого-то времени.
Лицо Анджелины было спокойным, но глаза ее начинали наполняться влагой.
Она старалась не мигать. В них были страх и оцепенение от испуга, но наравне
с ними и жалость. Все это время она, как и я, знала, что Ли собирается
сделать.
Я попытался осторожно подвинуться вместе со стулом к нему поближе.
- Не двигайся! - приказал он, заметив мое движение уголком глаза.
Я знал, кого он наметил первым и кто окажется первым, если даже я брошусь
на него.
Поэтому я не шевелился.
- Тогда все было просто, а теперь - нет. И я не могу уехать. Сегодня
утром я уехал очень далеко.., на пять миль. Дальше я ехать не смог. Я тогда
подумал, как было бы легко, если бы ты уехала со мной. Чтобы нас стало
только двое. И это так же легко, как, скажем, тебя сфотографировать. Подними
глаза и посмотри на меня. Не опускай их и не плачь. Мне жаль, что ты не
любишь виски, потому что перед дорогой всегда надо выпить и, кроме того, это
вообще все облегчает. Протяни мне руку через стол. Дай мне подержать ее.
Ну...
Она попыталась отодвинуться и взглянула на меня, прося помощи. При этом
она боялась, что я на него брошусь. Выстрелив с такого расстояния, Ли ни за
что бы не промахнулся.
Он поймал ее руку своей левой и ласково притянул к себе через стол. Он
сжал ее пальцы в маленький кулачок и прикрыл его своей ладонью.
Внутри меня нарастал крик, и я всеми силами старался не позволить ему
вырваться наружу.
- Ли, - сказал я, пытаясь не повышать голос, не кричать, как женщина. -
Ли, оставь ружье!
Мне показалось, что я произношу эти слова не в первый раз. Будто я
повторял их снова и снова, как фонограф, уже несколько часов подряд.
Он посмотрел на меня, как на чужестранца, говорящего на иностранном
языке. Непонятно, в каком мире он пребывал, но я там не присутствовал и он
меня не знал.
- Ли, - попытался я снова окликнуть его, все еще жалобно. Но это опять не
вызвало никакого интереса. Я боролся с собой, чтобы мой голос был на том же
уровне звучания, что и его. - Послушай, Ли!
- Да?
Я должен был как-то пробиться к нему. Я должен был заставить его
выслушать меня. Однако он уже достаточно нагрузился и был готов действовать.
И если его еще можно было остановить, то делать это нужно было немедленно.
- Послушай, Ли. - Я нагнулся вперед Настолько, насколько это было
возможно, чтобы у него не создалось впечатления, что я собираюсь на него
броситься. - Послушай и пойми!
Позднее я вспоминал, что как заведенный продолжал повторять "Послушай!",
хотя ясно сознавал, что это глупо.
- Послушай, пойми. Я хочу, чтобы ты понял. Ты пьян, но ты можешь меня
слышать и понять меня, если попытаешься. Ты успеешь выстрелить только раз,
прежде чем я схвачу тебя и вырву ружье. Ты это знаешь. Я сломаю тебе руку,
но я вырву ружье. Ты сделаешь один выстрел, только один!
Я повторял эти слова снова и снова, как попугай. Собственный голос звучал
для меня как бы издалека, будто проходил сквозь шум в моих ушах. Я не
понимал, продолжаю ли визжать или стал говорить более внятно, так, чтобы он
мог понять или, по крайней мере, слышать меня.
- Может быть, ты еще не сообразил, что я имею в виду, говоря об одном
выстреле. Это значит, что, если ты застрелишь ее, ты не успеешь повернуть
ружье на себя так, как ты собираешься сделать. А если ты сначала выстрелишь
в меня, то у тебя тоже мало шансов. ТЫ пьян и не сможешь попасть с одного
раза, а второго не будет.
Я вовсе не был уверен, что он обязательно промахнется. Но я надеялся, что
он достаточно пьян, чтобы мне поверить.
- Но если ты застрелишь ее, я уже сказал, что выхвачу ружье прежде, чем
ты сможешь выстрелить еще раз. Поэтому положи ружье и хорошенько представь
себе картину, которую я тебе нарисовал. Когда ты отдашь мне ружье, мы сядем
и поговорим.
Я смотрел ему прямо в глаза, чтобы видеть, доходят ли до него мои слова.
Если да, то какой-то шанс существовал. Но если нет - всем нам конец. Я
старался не смотреть на Анджелину, боясь этого не вынести.
- Мы будем сидеть здесь час, два - в общем, столько, сколько нужно, чтобы
ты протрезвел и начал трястись от страха. И только тогда я пристрелю тебя.
Трезвого.
Я замолчал. Казалось, время остановилось, хотя я слышал тиканье часов в
гостиной. Я пытался перестать считать. Медленно рука Ли разомкнулась, и
Анджелина отняла у него свою.
Я потянулся к ней через стол:
- Дорогая, уйди в спальню и закрой дверь. Она уже не плакала, но была
белой как мел и держала руками лицо, будто это было что-то стеклянное и уже
разбитое и могло в любой момент развалиться. Она поднялась очень медленно и
стала обходить стол. Я следил за Ли. По-прежнему держа ружье в руке, он
провожал ее взглядом, пока она не обогнула стол и не прошла через комнату за
его спиной. Тогда он отвернулся, выпрямился, а потом опустил голову.
Она ушла в спальню и закрыла дверь. Я чувствовал, как она за дверью, в
темноте, старается сдержаться и не заплакать и ждет.
Ли взглянул на меня. Ни один из нас не пошевелился. Прядь волос упала ему
на лоб, и это выглядело как полоса, прочерченная тушью на мертвенной белизне
его лица. Мои колени ослабли так, что я не чувствовал в них мускулов.
- Боб, - сказал он. Только это: Боб! Он произнес мое имя так, будто
собирался еще что-то добавить, но не проронил больше ни слова. Быстро подняв
ружье, он выстрелил себе в правый висок. Только в последний момент, в одну
тысячную долю секунды, он немного дернулся, когда спускал курок. Поэтому
пуля попала немного выше, но не настолько, чтобы это могло что-то изменить.
Я услышал, как Анджелина упала. Но сначала подошел к Ли. Он замер,
навалившись грудью на стол. Я поднял его повисшую правую руку и положил на
стол. Я плакал.
Закладка в соц.сетях
