Жанр: Детектив
Часы для мистера Келли
...низу хлопнула дверь. Шарапов перегнулся и посмотрел вниз, в шахту:
- Все, сынок, пошли. Там наши. Посмотрели друг на друга, и Шарапов пожал Стасу
руку выше локтя:
- Давай...
Бесшумно поднялись на четвертый этаж, остановились перед дверью с табличкой
"25". По телевизору, видимо, передавали футбол, потому что из двадцать шестой
квартиры доносился гомон и неожиданно раздался мальчишеский крик:
- Пенальти! Пендаля им!
Тихонов достал из заднего кармана пистолет и переложил его в левую руку. В
правой он держал ключ. Поплевал на него - чтобы не скрипел в замке. А может
быть, на счастье. Вставил в скважину и неслышно повернул. Шарапов толкнул дверь
плечом, и они вбежали в квартиру. Было тихо, сумеречно, пусто...
- Ушел, гад! - простонал Тихонов. - Ушел только что! Вон сигарета в пепельнице
еще не догорела...
Оперативники заканчивали обыск. Дворничихи-понятые тяжело вздыхали, томились.
Тихонов сидел перед Лизой, равнодушной, серой, безразличной. "Как зола в печке..."
- подумал Тихонов.
- Скажите, Лиза, - протянул он ей листок с черными каракулями, -куда он вам
собирается звонить?
- На работу, наверное.
- А сюда он может вернуться?
- Может. Только вряд ли.
- Он свои вещи все забрал?
- Нет. Вон его костюмы висят.
- Володя, ты смотрел его вещи? Ничего нет? - обернулся он к Шарапову.
- Как щеткой вычищено. Вот только в плаще посадочный талон на самолет.
- Ладно, внеси в протокол, потом разберемся.
- Лиза, как же вы не знаете, где он живет?
- Так вот и не знаю. Не интересовало это меня. Мне важно было, чтобы он рядом...
- У него свое жилье в Москве или он снимал?
- По-моему, снимал комнату.
- Ну район хотя бы знаете?
- В Останкине где-то. Кажется, он говорил, что на Мавринской улице. Да-да, на
Мавринской. Мы как-то в Ботанический сад ходили, и он сказал, что здесь
неподалеку живет.
- А номер дома или квартиры?
- Не знаю. Помню только, что в старом домишке жил...
- Почему вы думаете, что в старом?
- Он жаловался всегда, что нет ванной, а он привык каждый день принимать.
- Ладно, и на этом спасибо. Подошел Шарапов.
- Ну, Владимир Иванович, что-нибудь интересное есть?
- Ничего.
- Оставляй засаду - и поехали...
Двадцать один час
Стемнело сразу. Солнце провалилось в тяжелые клубящиеся облака, как монета в
прореху. Но прохладнее все равно не стало. И оттого, что тягучий низкий голос
Эдиты Пьехи из динамика страстно твердил: "Только ты, только ты...", дышать было,
казалось, еще тяжелее. Валя села в кресле у окна, щелкнула зажимом на задней
стенке проигрывателя.
Изящная тонкая пружинка с грузиком на конце, незаметно прижавшись к подоконнику,
свесилась наружу. За окном ярко вспыхнула зарница, похожая на далекую молнию.
Настраиваясь на нужную волну, Валя вставила в ухо крохотный наушник и негромко,
но внятно произнесла в маленький микрофон:
- Луна, Луна, я Звезда, я Звезда... Прием.
Повторила. В наушнике раздался треск. Валя пробормотала: "Вот черт! Разряды
сильные... Гроза будет".
После нескольких мгновений тишины раздался далекий, но отчетливо слышный голос:
- Звезда, я Луна, вас слышу. Прием...
- Докладываю. К наблюдению приступила, запрашиваю график связи... Прием.
- Вас понял. Имеете непрерывную связь с оперативным дежурным. Прием.
- Вас поняла. Отбой...
Двадцать два часа
- Хошь сверху бросайся, - показал Тихонов на ажурный стакан строящейся
телевизионной башни. Машины с визгом прошли поворот, фыркнули на последней
прямой и влетели в ворота 138-го отделения.
- Брось гудеть. Найдем, - ответил Шарапов.
- Думаешь?
- А чего там думать? Факт, найдем, - расплылся круглым своим лицом Шарапов. - Ты
думаешь, он тебе только нужен? Мы его полтора года ищем, ищем, и вот он только
первый раз всплыл.
В дверях Тихонов пропустил Шарапова вперед, и они вошли в дежурную часть,
жмурясь от света.
Разомлевший от жары немолодой лысоватый дежурный говорил какому-то пьянчужке:
- Давно тебя пора лишить родительских прав, раз навсегда совсем. Ну, какой ты
ребятам родитель? Горе им от тебя одно. Вот и поставим этот вопрос перед
комиссией, раз навсегда совсем...
Пьяница горестно икал.
Оперативники подошли к барьеру.
- А, товарищ Шарапов! - уважительно сказал дежурный. - Здравия желаю. Что
приключилось?
- Поговорить надо.
Дежурный встал, позвал из соседней комнаты старшину:
- Быков! Замени меня, я с товарищами побеседую. Если этот, - он кивнул на
пьянчужку, - будет проситься домой, не пускай покуда, пусть подумает о своем
поведении, раз навсегда совсем...
В маленькой комнатке устоялся тяжелый запах ружейного масла, сапожной ваксы и
крепкого табака. Дежурный открыл зарешеченное окно.
- Слушаю вас, товарищ Шарапов! Шарапов коротко объяснил, что им надо. Дежурный
задумался.
- Книг домовых-то у нас нет. В ЖЭКе они раз навсегда совсем. А паспортный стол
давно закрыт. Прямо беда! Постойте, сейчас мы найдем Савельева, оперативника,
это его территория, он ее как свои пять пальцев знает. Он вам сразу скажет, где
можно искать. Поедет с вами, и возьмете того...
- Раз навсегда совсем? - спросил серьезно Тихонов.
- Что? - растерялся дежурный. - А, ну да!..
- Все ясно, - встал Шарапов.
- Так что, звонить Савельеву? - спросил дежурный. - Он живо будет...
- А где он живет? - поинтересовался Тихонов.
- Да здесь же, на Третьей Останкинской. Подождете?
- Некогда, - отказался Шарапов. - Вы нам дайте человека. Мы поедем к Савельеву
домой, чтобы сразу тронуться - времени терять нельзя. А вы ему пока позвоните,
чтобы собрался.
Они вышли в дежурную часть. Быков читал "Вечерку", в углу тихо бубнил закипающий
на плитке медный чайник. Пьяница сочно похрапывал на деревянной скамье.
- Хорошо, Тихонов, а? Благодать?
- Куда как. Ладно, поехали. Дежурный сказал Быкову:
- Поезжай с товарищами к Савельеву. Покажешь квартиру...
Машины рванулись на улицу. Тихонов повернул ветровик на себя и расстегнул
рубашку. Тугая резиновая струя теплого ветра ударила в грудь. Тихонов жадно
вдыхал его и не мог надышаться, потому что там, внутри, под сердцем, что-то
пронзительно тонко, сверляще болело. "Набегался сегодня по жаре", - подумал он.
Шофер неодобрительно покосился на него:
- Прикройте окошко, товарищ Тихонов, а то вам насифонит...
- Ерунда, дядя Коля, на улице сейчас, наверное, не меньше тридцати.
- Ну да! Я по себе знаю эту паскудную погоду. Весь мокрый - как подует, так
насморк готов. Как в аптеке.
- Ничего, дядя Коля. Я здоров как бык. Сзади зашевелился тщедушный Быков:
- Вот уж мне-то не повезло с фамилией. Прямо насмешка какая-то! При моей фамилии
такую сложению щуплую иметь?
- Сложение, Быков, пустяки, - сказал Шарапов.- Ты духом силен, наверное.
- "Отличника милиции" имею, - гордо отозвался Быков.
- А ты еще про сложение толкуешь, - засмеялся Тихонов.
Машины выехали на площадь. В прожекторах холодно сияла кривая титановая игла -
обелиск космонавтов.
- Из титана весь. Самый прочный и тугоплавкий металл в мире, -показал на него
Быков.
Шарапов чиркнул спичкой, задымил папиросой.
- На, Стас, закури.
- Спасибо. Еще не научился.
Шарапов затянулся, помолчал, потом сказал:
- Я бы с ней поменялся на сегодня этими достоинствами...
- С кем? - не понял Быков.
- С иглой, - ответил Стас за Шарапова. Звонили в дверь долго. Ни звука.
- Что же, нет его дома? - удивился Быков. - Он сменился с дежурства только,
сказал, что спать идет. Может, спит так крепко?
Позвонили еще раз. Открылась дверь соседней квартиры, вышла толстая немолодая
женщина с дюжиной бигуди под капроновой косынкой.
- Чего трезвоните? Нет их никого дома.
- А Саша не заходил сегодня? - шагнул вперед Шарапов.
- Заходил. Взял из холодильника продукты и поехал к теще. Ко мне заглядывал
перед уходом, деньги оставил - за квартиру уплатить.
- А вы не знаете случайно, где теща живет?
- А кто вы такие будете? - В этот момент она увидела Быкова в форме, незаметного
за широкими плечами Шарапова. - С работы, наверное?
- Да. Он очень срочно нужен, - сказал с нажимом Тихонов.
- Срочно! А у вас "несрочно" бывает? - сварливо сказала соседка. -Какая-то
бесова работа - ни днем ни ночью покоя нет. Все добрые люди спят, а Сашке чуть
не через день: "Вставай, срочно!"
- Его для того и поднимают среди ночи, чтобы все добрые люди спать могли, -
улыбнулся Тихонов.
- Да куда вы на ночь глядя тещу его поедете искать?
- Некогда нам утра ждать. Вы же сами говорите, что у нас в милиции всегда
срочно, - подлизнулся Шарапов.
- Не знаю я, где его теща живет. Точно не знаю. Только помню, что Сашка как-то
говорил, будто его теща в одном доме с моей дочерью живет.
- А как зовут его тещу?
- Не знаю. Жену Галей зовут.
- А вашу дочку?
- Ксения Романовна. В Марьиной роще они живут, в Шестом проезде, дом восемь,
квартира пятнадцать.
- Спасибо большое...
Садясь в машину, Тихонов задумчиво пробормотал:
- Идет время, идет. Как бы Крот не надумал двинуться куда-нибудь...
- Вокзалы, аэропорты и автостанции заблокированы.
- Так. Ты, Быков, поедешь с нами. Ты у нас, - кивнул на его форму, -самый
представительный сейчас...
Оперативные "Волги" неслись в Марьину рощу.
Нажимая кнопку звонка, Шарапов молча показал Тихонову на часы - без десяти
одиннадцать.
- Кто?
- Откройте, пожалуйста. Из милиции.
В освещенном дверном проеме стоял молодой человек в пижаме, с рейсшиной в руке.
Другой рукой он поправил очки.
- Проходите. Чем, простите, обязан?
- Прежде всего просим прощения за беспокойство. Мы нуждаемся в помощи вашей
супруги.
В прихожую вышла женщина в коротком красивом халате.
- Ксения Романовна?
- Да. В чем дело?
- Здравствуйте. Нас адресовала сюда ваша мама. Она живет рядом с нашим
сотрудником, который находится сейчас в этом доме у своей тещи. Не знаете ли вы
ее - дочку зовут Галя? - спросил Тихонов.
- Мне кажется, что это Галя Степанова. Она в третьем подъезде живет, на
четвертом или на пятом этаже.
- Большое спасибо. И еще раз извините.
- Ничего, ничего... Да, квартира их на площадке слева...
Когда шли вдоль длинного, как пассажирский пароход, дома, Шарапов сказал:
- Чувствуешь, ветерок подул?
- Ветерок! Ты посмотри на небо лучше, какие тучи идут. Гроза будет. Самое время
для Крота сейчас рвануть отсюда...
Вошли в подъезд. Тихонов подергал замок на лифте.
- Вот скажи мне, какой это идиот придумал лифты на ночь запирать?
- Позвони в гортехнадзор. Наверное, надо так.
- Кому надо?
- Откуда я знаю? Наверное, чтоб детишки одни не катались.
- Какие детишки? Ночью?
- Слушай, придумай мне вопросы полегче. Я и так от этой духоты погибаю. Рубаху
хоть выкручивай. На четвертом этаже позвонили.
- Сашу Савельева можно видеть?
- Здесь нет никакого Саши, - сердито ответили через дверь.
Позвонили на пятом. Кто-то прошлепал по полу босиком, щелкнул замок. Перед нами
стоял заспанный рыжий парень в трусах.
- Вот он! - облегченно выдохнул Быков.
- Здравствуй, Савельев. Ну и зарылся ты, я тебе скажу, - протянул руку Шарапов.
- Здравствуйте, товарищ майор. Раньше морячки говорили: "Если хочешь спать в
уюте, спи всегда в чужой каюте". Заходите пока на кухню, а то мои нестроевые
улеглись уже...
Тихонов пустил из крана воду, долго ждал, пока сольется. Поискал глазами стакан,
но на столике было так же чисто и пусто, как во всей кухне. Нагнулся и долго пил
прямо из крана тепловатую воду, а жажда все равно не проходила. В груди
притаилась боль, и Тихонов подумал: "Ладно, пустяки. Завтра отосплюсь, и все
пройдет. Устал здорово".
Савельев вошел в кухню, светя красными кудрями, как нимбом. Он был уже в брюках
и рубашке.
- Что, сам сообразил? - усмехнулся Шарапов.
- Не в гости же вы пришли, - хмуро ответил Савельев.
- Понятно, не в гости. В гости мы бы к тебе пораньше заглянули, - и без всякого
перехода спросил: - Ты Крота помнишь, по сводке? Костюка Геннадия?
- Да-а. Припоминаю... А что?
- А то, что он на твоей территории окопался. Бледное лицо Савельева скривилось:
- Вот чума!
- Эмоции придержи. Давай подумаем, где он может жить на Мавринской улице. Дом
старый, без ванны.
- Сейчас, - Савельев вышел из кухни и вернулся минуту спустя с двумя стульями. -
Садитесь, товарищ, - сказал он Тихонову, жадно вдыхавшему воздух из окна.
- Это Тихонов, из управления БХСС. Они, собственно, на Крота и вышли, -
представил Шарапов. Сели к столу.
- Мавринская улица - пограничная полоса массовой застройки, - сказал Савельев. -
Вся левая сторона - новые дома. Старые дома - только справа. Есть на правой
стороне и новые. Старых домов у меня там... подождите, подождите... семь. Номера
четвертый, шестой, десятый, четырнадцатый, шестнадцатый, двадцатый и двадцать
восьмой. Так. Все они относятся к ЖЭКу номер восемь. Если хотите, давайте поедем
сейчас к Берковской, она нам здорово может помочь.
- Кто это?
- Берковская? Ну, эта дама - целая эпоха Останкина - Владыкина. Она здесь всю
жизнь прожила и лет двадцать работает в ЖЭКе. В новые дома много народу сейчас
вселилось, за эти я вам не ручаюсь; а в старых домах она всех людей до единого
знает.
- Давай собирайся, поедем.
- Голому собираться - только подпоясаться. Пошли. Подождите только -своим скажу.
Оперативники вышли, дробно забарабанили каблуками по лестнице. Внизу их догнал
расстроенный Савельев:
- Жена к черту послала. "Житья, - говорит, - нет с тобой никакого".
- Это она зря. Можно сказать, и без ее пожеланий туда направляемся, -бросил
Тихонов.
Шарапов захлопнул дверцу "Волги", весело сказал Савельеву:
- Это, милый, пустяки. У тебя стажа еще маловато. От меня жена два раза уходила.
Ни-чего! Возвращаются. Поехали!..
Дверь открыла девочка с длинненьким тонким носиком, с грустными черными глазами:
- А мамы нет дома...
- Где же Анна Марковна, Женечка? - спросил Савельев.
- Она с тетей Зиной в кино пошла.
- Тьфу, напасть какая, - разозлился Тихонов. Савельев только вступил в игру, у
него сил было больше.
- А в какое кино?
- В парк Дзержинского.
- Женечка, не знаешь, на какой сеанс?
- На девять часов.
- Странно, - взглянул на часы Шарапов, - если на девять, то она уже должна быть
дома.
- Не знаю, - пожала девочка худенькими плечиками.
- А может быть, там две серии? Ты не заметил, когда проезжали, что идет? -
спросил Тихонов у Шарапова.
- Нет.
- Давайте так: оставим здесь Быкова. Как придет Анна Марковна, пусть они вместе
идут в отделение. А мы поедем к кинотеатру, может быть, картина действительно в
две серии, - тогда сразу ее перехватим, - предложил Савельев.
- Дело, - одобрил Шарапов.
- Сколько же мне сидеть здесь? - взмолился Быков.
- Часок посиди. Пока, - махнул рукой Савельев. Машины, шипя, рванулись к
Останкинскому валу,
- Ну и вечерок, накатаемся досыта, - хмыкнул Тихонов.
- За это имеешь тридцать суток отпуска, - подмигнул Шарапов.
- Боюсь, что он мне понадобится прямо завтра.
- То-то, будешь знать нашу МУРовскую работу, - съехидничал Шарапов.
- Конечно, работа, мол, только у вас. У нас - курорт... Паланга...
Машины развернулись и встали около входа в парк. Савельев уверенно шел по
сумрачным аллеям к кинотеатру. Когда перед ними вырос огромный плакат "Безумный,
безумный, безумный мир", Тихонов облегченно вздохнул. Сквозь тонкие дощатые
стены летнего кинотеатра доносились выстрелы, грохот, вопли, хохот зрителей.
- Объявляется перекур. А ты, Савельев, пойди разведай, как там и что.
Уселись на скамейку. Шарапов глубоко, со вкусом затягивался папиросой. Внезапно
сильной тяжелой волной подул ветер. Дружно зашелестели листья над головой.
Тихонов поглядел вверх: в небе вспыхивали и быстро гасли отсветы молний. Он
вытер платком пот со щек, шеи, лба и подумал: "Как было бы хорошо, если б
стреляли только в кино!"
Спросил:
- Как ты думаешь, Владимир Иваныч, мир действительно безумный?
- Не-а, мир разумен. И добр. Нужно только уничтожить все, что плодит зло.
- Ничего себе, простенькая работенка!
- Была бы простенькая, не держали бы таких орлов, как мы с тобой, -засмеялся
Шарапов.
Вынырнул из темноты Савельев. Рядом с ним шла женщина.
- Ты посмотри! - ахнул Тихонов. - Он вроде ее из кино выудил!
- Здравствуйте, ребята, - просто, как со старыми знакомыми, поздоровалась
женщина. В руках у нее была пачка вафель. - Сейчас мы с Савельевым подумаем, в
каком доме это может быть, а вы пока погрызите,-протянула она оперативникам
вафли.
- Спасибо, - растерялся Шарапов.
Анна Марковна о чем-то спорила с Савельевым, тот не соглашался, она напористо
предлагала какие-то варианты. Потом Савельев сказал:
- Анна Марковна уверена, что снимать комнату он может только у старухи
Ларионихи. В других местах везде отпадает: или жить негде, или просто не сдают...
Вновь ударил сильный порыв ветра. Он сорвал с какого-то динамика мелодичный
звон, принес его сюда, напомнил: бьют куранты. Полночь. Начинается новый день. А
Крот в это время...
Полночь
Шадрин, стоя у открытого окна, прислушивался.
- Слышишь? - повернулся он к своему заместителю Кольцову.
Кольцов подошел к окну. Бам-м... - разносилось в теплой тишине летней ночи.
- Куранты бьют, - задумчиво сказал Кольцов.- Полночь. Давай еще раз посмотрим
план...
Затихла музыка в "Эрмитаже", разошлись, поглядывая на грозовые тучи, последние
посетители кинотеатра, шум откатился куда-то в глубь домов и переулков. Тихо.
Изредка лишь на своей "Волге" прошелестит по улице бодрствующий таксист.
Тихо и в большом здании на Петровке. Погасли бесчисленные окна на фасаде. На
стене матово поблескивает белая табличка с цифрами "38". По тротуару, вдоль
узорной решетчатой ограды прохаживается постовой милиционер.
А со стороны переулка ярко светятся большие зеркальные окна помещения дежурного
по городу. Здесь не спят. Виден свет и в двух окнах углового кабинета на пятом
этаже. Здесь ждут важных новостей.
Над шахматной доской склонился Приходько. Он играет с молодым инспектором УБХСС
Толмачевым. Болельщики- сотрудники МУРа Ульянов и Воронович - внимательно следят
за игрой и наперебой дают советы Приходько. Его шахматные порядки изрядно
потрепаны. Впрочем, он не слишком этим огорчается, благосклонно выслушивает
противоречивые советы болельщиков и охотно следует им в порядке поступления. К
добру это не приводит: Толмачев собирает своих коней вблизи вражеского короля,
плотно запертого собственными пешками. Он делает еще один ход, флегматично
произносит:
- Предлагаю сдаться.
- Обойдешься. Это с твоей стороны некорректно. Мы еще повозимся, -собирается
сражаться до последнего Приходько.
- Ну-ну...
Сергей, наморщив лоб, напряженно всматривается в позицию. Неожиданно Ульянов
говорит:
- Недолго мучилась старушка в злодея опытных руках...
- "Матильдой" звали, - довольно ухмыляется Толмачев.
Приходько, наконец, обнаруживает, что последним ходом коня Толмачев поставил ему
"матильду".
- Конечно, - оправдывается Сергей, - когда все тут бормочут в уши всякое
разнообразное... Давай следующую!
- А уговор?
Приходько кряхтит, морщится, закуривает. Остальные молча, с интересом смотрят на
него. Понимая, что здесь уж не отвертишься - уговор дороже денег! - Сергей
выходит на середину кабинета, становится в позу оратора и лихо декламирует:
- Я жалкое шахматное ничтожество! Мне бы в бабки играть да с мальчишками по
улицам гонять собак, а не садиться с мастерами за шахматы!
Громкий хохот покрывает последние слова неудачливого гроссмейстера. Оторвавшись
от коричневой папки уголовного дела, Шадрин и Кольцов завистливо смотрят на
ребят.
- Оружие, технику проверили, орлы? - спрашивает, улыбаясь, Кольцов. - Курево,
бутерброды запасли?
- Не извольте беспокоиться, товарищ майор, - отвечает за всех удобно
устроившийся Толмачев. - Укомплектованы, как маршевая рота. Лично проверял.
Партнеры начинают расставлять шахматы снова. Однако эту партию Приходько не
суждено проиграть...
Зазвонил телефон, Шадрин поднял руку, и все разом смолкли.
- Шадрин. Да-да, слушаю, Стас. Нашли? Ты думаешь, он там? А кто эта Берковская?
Понятно. Шарапов согласен? Так. Хорошо, хорошо, сделаю. Проводника с собакой
вышлю. Ладно, ладно, у нас все нормально, Связь имеем. Ну давай, Стасик, желаю
удачи. Слушай... Ты ведь у нас большой гусар, смотри, Стас, не лезь напролом. Ну
ладно, не буду... Давай, Стасик, счастливо... Ждем тебя!..
Брякнула трубка на рычаге.
- Стас с Шараповым пошли брать Крота. У этого негодяя есть "вальтер", и
неизвестно, сколько у него патронов.
Приходько сдвинул доску в сторону. На пол упала пешка. Сергей сухо хрустнул
пальцами...
Час ночи
В наступившей тишине ветер хлестнул с неожиданной силой. Стукнула рама.
- Прикрой, - сказал Балашов.
Джага встал, кряхтя и тяжело посапывая, подошел к окну.
- Гроза будет, Виктор Михалыч...
- Это хорошо. А еще лучше, если бы она утром зарядила, да надолго.
- Уж чего хорошего, - вздохнул Джага.
- Ты что, грозы боишься?
- Да не боюсь, а как-то не по себе: дьявольская это сила.
- Ты, может быть, в бога веришь?
- Как вам сказать: верить не верю, а с почтением отношусь...
- Это почему?
- А вдруг он есть, бог? Пли что-нибудь в этом роде? А потом спросится за все, а?
- Хм, коммерческий подходец у тебя ко всевышнему!
- А как же? Обратно ж, в нашем деле удача все решает...
- Тоже мне джентльмен удачи! - зло засмеялся Балашов.
- Не. Я не жентельмен. Я человек простой, но свое разумение имею.
- Какое же это у тебя разумение?
- Я так полагаю: когда господь бог, если он есть, делил человеческий фарт, то
нарезал он его ломтями, как пирог. А народу много, и все свой кусок отхватить
хотят. У кого, значит, голова вострее, а локти крепче, те первыми к пирогу и
протолкались. Посочней ломти, с начинкой разобрали. А те, кто головой тупее да
хребтом слабее, при корках и крошках остались.
- Ты эту библейскую политэкономию сам придумал?
- От батяни слышал.
- Твой батяня, видать, крупный мыслитель был. Кулак, наверное?
- Почему ж кулак? - обиделся Джага. - Не кулак. А хозяин справный был. Разорили.
Дочиста разорили, босяки. Когда погнали лошадей на колхозный двор, думал, блтяня
кончится - почернел аж.
- А где ж была твоя вострая голова тогда да крепкие локти?
- Ну-у! Они ж миром всем грабили. Обчеством, погибели на них нет!
- Подался бы в банду...
- Не. Вот батяня подался тогда. Через месяц притащили, перед сельсоветом бросили
- дырка от уха до уха.
- А ты?
- А чего я? Я жить хочу...
- Значит, созидаешь общество, против которого шел твой батяня?
- Я им насозидал, как же! Дня не работал на месте, где украсть нельзя...
- Так ты ж полжизни в тюрьмах провел!
- Это факт. Не любят, они, когда мы того... Да уж тут ничего не сделаешь. Сила
солому ломит. Потому и вас нашел...
- А я тебе Христос Спаситель?
- Не. У вас голова острая, а у меня локти крепкие.
- А если на Петровке найдется голова повострее да локти покрепче?
- Риск - благородное дело. И опять же - кто смел, тот и съел.
- Ты у меня прямо сказитель народный... - сказал Балашов. Подумал: "Нет, не должно
быть головы вострее. Все продумано до секунды, до детальки мельчайшей. Этот
кретин по-своему прав: их сила в том, что все они - миром. Никогда бы им не
сыграть со мной один на один. Но они все вместе. А я один. Совсем один. И некому
даже рассказать, похвастаться, как один человек обыграл огромную машину.
Интересно, Джага догадывается, что я замыслил? Вряд ли. Об этом знают еще два
человека на свете - Макс и Крот. За Макса можно быть спокойным. А вот Крот? С
Кротом надо как-то разобраться... Ах, если бы только завтра все удалось! Должно,
должно, должно удаться! Крот свое дело сделал, и его необходимо убрать. Его не
должно быть теперь. Опасен, знает очень много. И в милиции сильно засвечен. Даже
если потом найдут его почтенный прах, вряд ли директор Новодевичьего кладбища
станет искать ему участок. Беглый вор - решат, что с уголовникамиподельщиками.не
рассчитался... Кому он нужен - искать концы? Вычеркнут из розыска
и спасибо скажут. Значит, решено.
Теперь с Джагой. Завтра, тьфу-тьфу, не сглазить, возвращаюсь с операции, даю куш
в зубы - и пошел к чертовой матери! С семи часов тридцати минут он из фирмы
уволен. Раз и навсегда. Он пьяница и рвань. Обязательно сгорит на каком-нибудь
деле. Это он тут такой философ-молодец, а на Петровке ему язык живо развяжут.
Поэтому больше с ним - ни-ни-ни. Если не будет Крота, Джага - единственный
свидетель. Допустим, засыплется на чем-то и его зубры с Петровки "расколют". А
дальше что? Доказательства? Никаких. И все тут. На одном показании дело в суд не
пошлешь. Надо позаботиться, чтобы к завтрашнему вечеру в доме винтика, стрелочки
не осталось. И вообще, пора кончать с часовой деятельностью. Время уже
поработало на меня неплохо..."
Джага спал в кресле, свистя носом. Толстая нижняя губа отвисла, на подбородке
показалась струйка слюны.
"Свинья, - подумал Балашов. - Дай ему хутор, пару лошадей, так его от счастья
понос прохватит. Хотя он уже так развращен, что его даже на себя работать не
заставишь. Вот украсть - это да! Тут он мастак. Ох, как вы мне надоели, мерзкие
рыла! Смешно, что мы с ним рядом толкаемся в очереди за жирными пирогами...
...Только бы вышло завтра! Только бы вышло! Всех, всех, всех обмануть,
вывернуться, уйти! И пусть, пусть никто не увидит, как вырву себе свободу..."
Он сидел в кресле долго, неподвижно, пока не задремал...
Два часа ночи
Они вылезли из машины, и Стас поразился тишине, которая повисла над Останкином.
Ветер сник, но духоты уже такой не было. Тихонов поднял вверх лицо, и сразу же
ему попала в глаз большая капля. Вторая ударила в лоб, в ухо, щекотно скользнула
за шиворот. Пошел теплый тяжелый дождь. Голубая змеистая молния наискось
рассекла темноту, и Тихонов увидел, что Шарапов тоже стоит, подняв лицо вверх, и
открытым ртом ловит капли дождя.
Глухой утробный рокот за горизонтом смолк на мгновение, и вдруг небо над ними
раскололось со страшным грохотом.
От неожиданности Савельев даже вздрогнул и съежился.
- Рано ежишься, - толкнул его в бок Шарапов.- Ты грозы не бойся, она нам сейчас
на руку.
- А я и не боюсь, - мотнул головой Савельев. Шарапов
...Закладка в соц.сетях
