Жанр: Детектив
Часы для мистера Келли
...ратно косточки из вишни вынуть. Тогда у варенья вкус
другой совсем, и каждую ягодку хоть на витрину ставь, - Марья Фоминична, сложив
щепотью свои толстые пальцы, наглядно показала, какие красивые получаются
ягодки.
Аленка засмеялась:
- Тетя Маша, у вас такие толстые пальцы, что я бы могла ваше кольцо надеть как
браслет. Старуха подмигнула ей.
- Руки мои захватущие, пальцы мои загребущие...
- Охота вам в такую жарищу вареньем этим себе голову морочить, -сказала Алла. -
Вы его ведь в жизни столько не съедите.
- Э-э, нет, - не согласилась старуха. - А гости? Такое варенье гостям подать -
одно удовольствие...
Валя дремала в шезлонге под деревом, Марья Фоминична сосновой веткой отгоняла от
варенья гудящих пчел.
- Это лето необычное какое-то: то дождь, то жара. Ишь, как распарило сегодня.
Гроза, видать, нынче хорошая вдарит, - старуха сняла с варенья пену. - И вишенто
такого урожая не упомню.
Алла чесала у Аленки за ушами, как у кошки, и девочка довольно повизгивала и
урчала.
- Ты моя тезка?
- Тезка.
Марья Фоминична встала со своей табуреточки.
- Я в дом пойду, а вы, тезки, смотрите, чтоб не перекипело. Щепок не
подкладывайте больше, на углях дойдет.
Алла кивнула:
- Есть, товарищ градоначальник! Плыла жаркая сонная летняя одурь... Вдруг Алла
спросила:
- Валюша, скажите, пожалуйста, вы счастливы? Валя бросила на траву газету,
которой прикрывалась от солнца.
- Как вам сказать, Алла? Понятие счастья относится, наверное, к очень сложным,
туманным категориям. Но жизнью своей я довольна.
- А это не переходит иногда в самодовольство?
- Нет. Я просто не хотела бы начинать жизнь заново.
- А я совсем потеряла всякие ориентиры в жизни. И мне бы так хотелось начать все
сначала!
- Почему?
- Нет, лучше вы мне ответьте: что делает вашу жизнь счастливой?
- Ее полнота. У меня есть муж, которого я не просто люблю, а считаю человеком,
по-своему совершенно удивительным. И это уважение помогает мне переступать через
мелкие, но неизбежные семейные недоразумения.
Алла сказала: "Раз", - и загнула палец.
- У меня есть работа, которую я считаю своим призванием, несмотря на все ее
трудности и неудобства. И тот интерес, который я испытываю к своему делу,
рождает, несмотря на сильную усталость порой, огромное моральное удовлетворение.
- Два, - сказала Алла и загнула еще один палец.
- У меня есть друзья. Это очень интересные люди, и почти о каждом из них можно
было бы написать книгу, которой бы зачитывались все. И в трудную минуту жизни
они уже доказали, какие они настоящие большие люди и какие верные друзья!
- Три, - сказала Алла и загнула еще один палец.
- Ну, и Аленка, конечно, - засмеялась Валя.
- Четыре, - сказала Алла...
- Аллочка, здесь счет вовсе не арифметический. Но уж если считать, то эти точки
- полюса, которые создают в нашей жизни необходимое всем нам напряжение...
- Ах, Валюта, милая, какая разница в счете - арифметический, физический он или
моральный! Важно, что вам есть, что считать. А мне что считать? Тряпки свои? Нли
банки с французским кремом? Да пропади это все пропадом! - и она совершенно
неожиданно, глухо, без слез, зарыдала.
Аленка испугалась и стала гладить ее по волосам, по лицу, по рукам:
- Тетя Аллочка, ну, миленькая, не плачь, ты же знаешь, что мы с мамой твои
друзья...
- Знаю, деточка, знаю, - Алла уже справилась с собой и глядела на Валю сухими
блестящими глазами. - Что делать? Что делать? Это же бред какой-то, а не жизнь.
Ведь мы не любим, не уважаем друг друга, не понимаем ни слова, хотя вроде оба
говорим по-русски. Вот сегодня у него отгул -заперся с этим пьянчугой и о чем-то
полдня шу-шу-шу да шу-шу-шу. Ни одного знакомого приличного - все рвань, подонки
какие-то. Когда-то были у меня друзья. Всех до единого отшил. "Не пара они тебе,
ни к чему они тебе, одна зависть да сплетни будут только!" Вот так зависть! Они
уже все врачи да инженеры давно, а я - прислуга в орлоновом костюме. И чему
завидовать? "Волге" экспортной? Так на кой черт она мне нужна, когда я больше
пешком люблю ходить. Не могу больше! Надо что-то делать. Ведь мне двадцать пять
лет уже! Все проморгала, везде к настоящей человеческой жизни опоздала.
- Эх, Алла, если двадцать пять лет - это конец всего, то мне в свои тридцать
пять что говорить? Вы добрый, неглупый и в природе своей здоровый человек, у вас
еще так много всего впереди!
Восемнадцать часов
Сегодня должна прийти беда. Какая? Откуда? Неизвестно. Но беда придет
обязательно. Это Лиза знала точно. Она проснулась с ощущением беды. Даже не так.
Это чувство пришло еще раньше. Она запомнила время - половина четвертого ночи.
Лиза проснулась от духоты, и еще в дремоте привычно протянула руку к Генкиному
лицу. Но рука повисла в воздухе, потом упала на пустую прохладную подушку. Лиза
села рывком на постели - Генки рядом не было. В квартире тихо. Она встала и, не
зажигая света, пошла на кухню. В рассветном голубом сумраке она увидела Генку.
Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодильнику, по-турецки скрестив под
собой ноги. Голова свесилась на грудь Сначала ей показалось, что Генке плохо. И
почти в то же мгновение увидела, что у него в руке тускло поблескивает черной
сталью пистолет. Ей стало жутко. Она подошла к нему на цыпочках, надеясь, что
это ей в темноте показалось. Нет, ей не показалось, это был самый настоящий
пистолет. Такой был когда-то у отца, и она неожиданно вспомнила, что он
называется "вальтер".
"Боже мой, что же это? - в ужасе подумала она.- Неужели он из-за служебных
неприятностей хотел покончить с собой? И откуда у него пистолет?"
Она присела рядом с ним, и ею овладела такая же растерянность, как пятнадцать
лет назад, когда она в один день потеряла родителей. Что же делать? Разбудить
его и спросить? Но о таких вещах не спрашивают...
Крот спал тяжело, ему снились какие-то кошмары. Он стонал и скрипел зубами во
сне. И Лиза с горечью подумала, что дворника Степана Захаровича она знает лучше,
чем самого дорогого ей человека. Чем он живет, чем занимается, где бывает -
ничего ей не известно, Иногда ей казалось, что он вовсе не внешней торговлей
занимается. Однажды бессонной ночью она вдруг подумала, что Генка
контрразведчик. И так считала довольно долго, никогда не задавая вопросов. А
потом эта мысль ушла как-то сама собой. У нее не было знакомых контрразведчиков,
но она почему-то думала, что они совсем другие. Это должны быть твердые,
убежденные люди. А Генка - нет, у него нет никаких убеждений. И твердости
мужской тоже нет. Это она точно знала, хотя он и вел себя очень уверенно, даже
нагло иногда. Лиза представляла себе, что он и на работе ведет себя так же и все
считают его человеком очень твердым и решительным. Но она женщина, и она знает
лучше всех. Не дай бог ему попасть в серьезные жизненные передряги: он их не
вынесет. Слишком много сил уходит на показуху, ничего на фундамент не остается.
В таких передрягах Генка может что угодно плохое сделать. И она должна уберечь
его от этого, потому что она его любит и она его гораздо сильнее. Она это поняла
давно. Вот, видно, и сбывается то, что она обдумывала долгими бессонными ночами.
Пришли передряги.
Она погладила его рукой по голове.
- Геночка, тебе плохо?
- А? Что? - встрепенулся Крот, глаза его смотрели бессмысленно. Он медленно
приходил в себя.
- Тебе плохо, Гена?
Он повернулся к ней боком, стараясь незаметно засунуть "вальтер" в карман.
- Что с тобой, Геночка?
- Плохо мне, Лизок, плохо. Со здоровьем плохо - бессонница мучает, всю ночь по
квартире болтался.
- И все?
- Все. А тебе этого мало?
- По уши хватает. Поедем, Гена, на юг, в дом отдыха. Ты же извелся весь. Тебе
надо отдохнуть, развлечься немного, и пройдут все твои неприятности.
Крот обнял ее за голову.
- Эх, Лизок, Лизок! Погоди немного. Еще недельку - и поедем. И все отлично
будет...
- Гена, а что за открытку ты получил для Виктора Михалыча?
Крот задумался на мгновение.
- Понимаешь, это дело весьма тонкое, и я бы не хотел его обсуждать. Меня и тебя
это не касается.
- А зачем у тебя дома пистолет? Крот посмотрел ей в лицо, и она увидела, как в
его черных глазах заблестели светлые огоньки злобы.
- Раз есть - значит надо. Так надо.
- Это не ответ.
- Ответ. Я тебе говорю, что ответ. - Потом отвел глаза и сказал: -Ты же не
маленькая, должна понимать, что есть вещи, о которых никому не говорят. Никому.
- Жаль. Тогда идем спать, здесь для этого не самое удобное место...
Она не поверила ни одному его слову и пролежала до света без сна. Потом коротко,
тревожно задремала и, когда проснулась, почувствовала: сегодня придет беда...
Лиза работала в этот нескончаемый жаркий день, как всегда, аккуратно, вежливо,
но без блеска, который делает хороших мастеров художниками. Она накручивала
пряди волос, ловко надевала бигуди, промывала эти пряди в едком красителе, сухо
щелкали в руках ножницы, вырастали холмы и бастионы сложных дамских причесок,
она расписывалась в карточке и, кажется, беспрерывно говорила: "Следующая...
следующая..." - и ожидала, задыхаясь от жары и непонятного страха, когда следующей
войдет беда.
И когда заведующая вышла в зал и сказала: "Лиза, загляни ко мне на минуточку...",
она поняла - вот она, пришла.
В маленьком кабинетике она увидела высокого парня. Заведующая сказала:
- Вот это наша Лизочка Куликова, - извинилась и вышла, плотно затворив за собой
дверь.
- Присаживайтесь, Елизавета Алексеевна, - подвинул ей парень стул.
- Спасибо, я постою. Рассиживаться некогда - у меня народ!
- Видите ли, у нас разговор важный будет, так что лучше присесть - в ногах, как
говорится, правды нет. А нам с вами одна правда нужна сейчас. И мне и вам.
- А кто ж вы такой, чтобы я с вами только по правде говорила?
- Я с Петровки, тридцать восемь. Инспектор Тихонов. Не слыхали?
- Нет, - растерянно ответила Лиза и, еще не понимая, что к чему, подумала: "Вот
оно!"
- Ну вот, будем знакомы, - и Тихонов улыбнулся так белозубо-широко, что Лиза
невольно ответила слабой вымученной улыбкой.
- Елизавета Алексеевна, беседа у нас с вами будет большой, и я бы очень хотел,
чтобы она получилась сердечной.
- А зачем это вам?
- Это не мне. Это нужно закону. И закон стоит за нас всех и за вас тоже. Мы с
вами почти ровесники. Можно, я буду называть вас Лизой?
- Да, конечно...
- Мне надо, чтобы вы, Лиза, ответили на несколько вопросов. И давайте сразу
договоримся: пусть у нашего разговора будет один пароль - правда! Идет?
- Идет, - кивнула Лиза.
- Вы знаете человека по фамилии Балашов?
- Нет.
- Лиза!
- Я, честное слово, не знаю никакого Балашова!
- Хорошо. Посмотрите тогда на эти фотографии, может быть, какое-то из этих лиц
вам знакомо?
Лиза посмотрела три фотографии и сразу же протянула Тихонову фото, на котором
был изображен Балашов.
- Это Виктор Михалыч!
- Кто он?
- Начальник моего Гены.
Тихонов уже булькнул горлом, но вовремя затолкал обратно чуть не вырвавшийся
вопрос.
- Так, отлично. Это и есть Балашов.
- Но я этого действительно не знала!
- Я вам верю. Скажите, в каких вы с ним отношениях?
Лиза пожала плечами:
- Да я его видела всего раза два.
- Вы знакомы семьями, бываете друг у друга в гостях?
- Видите ли, товарищ Тихонов, я хорошо знаю его жену - она моя постоянная
клиентка. А потом случайно обнаружилось, что он Гении начальник. Как-то раз он
был у меня дома по делу.
- Давно это было?
- Весной еще. По-моему, в марте.
- Что он у вас, Лиза, делал дома?
- Он привел ко мне пожить на несколько дней их общего знакомого.
- Знакомый после этого бывал у вас?
- Да. Месяц назад. Пробыл один день.
- Как он выглядел, этот знакомый? Постарайтесь поточнее вспомнить его внешность.
- Пожилой, лет за шестьдесят, седой, с усиками щеткой, высокий, очень худой.
Продолговатая голова, прическа с прямым пробором, глаза у него, по-моему, серые...
- Прямо готовый словесный портрет! - воскликнул весело Тихонов.
- Я же парикмахер, у меня взгляд профессиональный, - объяснила растерянно Лиза.
- Лиза, вы не запомнили, как его звали?
- Фамилию я вообще не знаю. А звали его Порфирий Викентьевич.
- Взгляните, пожалуйста, может, вы его опознаете на этих фотографиях?
Лиза безошибочно показала на фото Коржаева.
- Так. Дальше. Вам известно имя Макс Цинклер?
- Нет, никогда не слышала даже.
- Это точно?
- Мы же договорились!
- Верно. Прошу прощения. А когда вы видели последний раз Балашова?
- Вчера вечером.
- В связи с чем?
- Днем Геннадий получил какую-то открытку. Он плохо себя чувствует, поэтому
попросил меня съездить к Виктору Михалычу на дачу и сказать, что письмо он
получил. И попросил еще передать, чтобы он обязательно был завтра на каком-то
совещании.
- Ясно. Значит, Балашов с самой весны у вас дома не был?
- Нет. Во всяком случае, я этого не знаю.
- То есть как не знаете? Разве он мог без вашего ведома...
- Но он мог приходить к Геннадию, когда я была на работе.
- Геннадий - это ваш муж? - как-то между прочим, безразлично спросил Тихонов.
- Да-а, - поколебавшись, ответила Лиза.
- А он что, прописан у вас?
- Нет. Мы с ним не зарегистрированы.
- А как его полное имя?
- Геннадий Александрович Тарасов. Он работает в Министерстве внешней торговли.
- Раз уж у меня в кармане целый альбом, потрудитесь еще, пожалуйста, Лиза,
взгляните, нет ли в нем вашего мужа? - Тихонов протянул ей фотографию Крота. Он
задыхался. Засунув палец за воротник рубашки, Стас хотел отстегнуть верхнюю
пуговицу, но пуговица не вылезала из размокшей петли, и он просто оторвал ее. -
Он?!
- Да, это Гена, - прошептала Лиза, держа в руках фотографию Крота.
Она поняла: произошло что-то ужасное, и Генка имеет к этому отношение. Но как
спасти его - она не знала. Врать? А что врать, когда она не знает, может быть,
от вранья всем будет хуже! И ее Генке, и ей, и этому белозубому оперативнику, и
всем, всем на свете!
- Скажите, Лиза, ваш муж сейчас в Москве или, может быть, он в командировке?
- Послушайте, товарищ Тихонов, я понимаю, что произошло что-то очень неприятное.
Но я вас уверяю, что Геннадий здесь ни при чем. Он сейчас в отпуске и из-за
того, что плохо себя чувствует, вообще не выходит на улицу уже две недели...
- Лиза, мы условились говорить правду. Так знайте, что сегодня утром Балашов с
преступными целями встретился у вас дома с неким гражданином. Поэтому мне нужно
увидеться с вашим мужем, а в квартире сделать обыск.
- Вот и пришла, - упали у Лизы руки на колени.
- Что?
- Нет, это я так, про себя...
- Подождите меня здесь минуту, - Тихонов вышел в соседнюю комнату, оставив
открытой дверь - чтобы видеть коридор. Набрал номер. - Борис Иванович? Я,
Тихонов. Вышли на Крота, высылайте туда опергруппу. Пусть ждут меня около дома...
Девятнадцать часов
Солнце перевалило через крышу и яростно бросилось в окно. И настенные часы,
будто разбуженные его лучами, вдруг заскрипели и надтреснуто ударили: бам-м!
Крот вздрогнул, посмотрел на темный циферблат. Ой, как долго ждать еще! Хромой
должен прийти завтра в это же время. Надо ждать еще сутки. Двадцать четыре часа.
Тысяча четыреста сорок минут. А секунд - не счесть! Какие вы тяжелые, вязкие,
минуты, без конца.
"Будет там тюрьма или нет, а пока что мне Хромой одиночку организовал. Ох, какоой
змей! Заиграет он меня, как есть заиграет. Не дать долю просто так побоится:
знает, что я пришью за это... Придумает что-нибудь. Но обманет обязательно! Да
черт с ней, с долей! Дал бы только паспорт приличный и на дорогу, уехал бы
отсюда на кулички куда-нибудь. От уголовки, от ОБХСС подальше, выбраться бы
только из этой однокомнатной берлоги! А что толку? Милиция везде есть. Что же
делать? Ох, тоска какая!"
Крот взял в серванте оставленную Балашовым бутылку "Двина". Налил в стакан,
морщась, большими глотками выпил. Нашел зеленое морщинистое яблоко, укусил раз,
но есть не хотелось, и он выплюнул прямо на паркет. Завалился на тахту, закрыл
глаза, и все мягко заколыхалось перед ним.
Как задавила его эта хромая собака! Уж очень он умен, Хромой, нехорошо умен!
Крот вспомнил свой первый разговор с ним. Сидел перед Хромым тогда тихонько,
протирал платком стекла очков. Хромой остро глянул:
- Ты зачем очки носишь?
- Как зачем? - растерялся Крот. - По близорукости...
- Врешь, - спокойно сказал Балашов, небрежно пояснил: - Маскируешься плохо. У
близоруких людей без очков вид глуповатый, а у тебя - ишь какая хищная рожа! Ты,
наверное, жаден очень?
- Да нет...
- Снова врешь. Да ты не смущайся. Мне такие люди нужны. - Потом сказал, и Крот
не понял, всерьез или шутя: - Простые стекла в оправе тоже улика. Ты бы еще
синие очки надел, как Паниковский...
Давно было. Сколько воды утекло после того разговора. И вроде был уже момент,
когда он мог прижать Хромого лопатками к полу. Да вот, гляди ж ты, - сам лежит,
чуть жив, как милости, ждет подачки Хромого. Это свою-то долю! Кровно
заработанную! А эта сволочь еще выкаблучивается: захочет - даст, не захочет -
пошлет к черту. Дожил ты, Крот, до хорошей жизни...
Не было сил злиться, орать, бесноваться. Он боялся думать о том, что будет, и
думал только о том, что было и чего уже не вернешь. Зачем он согласился тогда
ехать в Одессу? Ну разве можно быть таким идиотом? Не поеду - и все! Ну, поймали
бы, допустим, - отсидел свой пятерик и вышел.
Он молодой еще, здоровый. Женился бы на Лизке или на другой какой, прожил бы
как-нибудь. Занялся бы прежним делом, коль работать не хочется. Не даром же он
свою кличку носит. Крот вспомнил, как давным-давно он получил ее: чтобы не
попасть на глаза милиции, как лицо без определенных занятий, заключил договор с
конторой по заготовке пушнины. Все приятели завистливо хохотали, когда он
показывал свой мандат,- где назывался "уполномоченным по отлову кротов". Не
шутка же - факт! И дела свои потихонечку делал...
"А сейчас - все! Особо опасный преступник! Если наследил у старичка в Одессе,
каждый милиционер на улице меня теперь в лицо знает. Ой, что же я наделал! Как
меня этот гад связал! На улицу выйти нельзя. Что же мне теперь - сгнить тут, что
ли?" - Крот в возбуждении вскочил с тахты, пробежал по комнате. Налил еще стакан
коньяка, жадно выпил. Эта вспышка обессилила его, он снова лег на тахту.
"А почему Хромой меня так уговаривал никуда отсюда не выходить? А что, если он
сюда уголовку наведет? Анонимкой. Мол, сидит беглый каторжник сейчас по такому
адресу, пока все вы ушами хлопаете... Он же понимает, что я про него не заикнусь -
иначе обязательно Одесса всплывет. А он пока что сдаст товар этому проклятущему
Максу и нырнет куда-то на дно. Что же это я, совсем пропал? А вдруг все-таки
наследил у старика и мне суд предложит принять девять граммов? Советский суд, он
и жуликов не разрешает давить самовольно! Ах, хромая гадина, что же ты со мною
сделал? Как заплел насмерть -вздохнуть нельзя! Словами своими закрутил. Липкие
они у него, умные, много их - не вырвешься! Как это он любит говорить: "Главный
твой порок, Крот, в отсутствии высоких принципов. Ты же ведь и девятую заповедь
рассматриваешь только в свете сто сорок шестой статьи Уголовного кодекса..."
Никого, никого не осталось! Джага, гад, кусошник, если бы не я, сдох бы в
лагере! Я же его откормил ворованными пайками. И этот помоешник сейчас мне поет:
"Независимость имею..." Ах, гнида несчастная! Дай мне бог только выкарабкаться
отсюда - кровью плеваться будете, заплатите мне сполна за эту одиночку, на всю
жизнь Крота запомните!
...Лизка одна на всем свете меня любит. Больше ни один человек. Да и она-то
наверняка какую-нибудь мыслишку при себе имеет. Думает, наверное, что я большой
внешторговский босс, собирается со мной за границу ехать. А кукиш не хочешь? В
тюрьму, в Потьму, со мной не желаете, дорогая невеста? Ах, не желаете! Вы,
оказывается, вовсе собирались со мной в Монреаль, на Всемирную выставку? Так
нате, выкусите! Вы, наверное, полагаете, что у меня в МИДе задержка с
заграничным паспортом? Извините! В заграничном паспорте графа "фамилия" узкая -
мои шесть фамилий туда не влезут. Вот так! Угодно? Нет? Катитесь тогда..."
Крот прямо из горлышка допил остатки коньяка.
"Нет, дорогой друг мой и компаньон, гражданин Хромой! Если вы уже отправили
анонимочку, то милиция здесь найдет от мертвого осла уши. Вот так, уважаемый
Виктор Михалыч!
Уходить надо. Скорее. А если уже дом оцепили? Если у дверей возьмут? И за
Коржаева?.. Красный свет зажигается за два часа и гонг..."
Крот обессиленно упал на стул. Он был совершенно мокрый и чувствовал такое же
головокружение, как утром в шкафу. Сейчас упадет в обморок...
- Нет, врете, не упаду! Мне не хочется смотреть на красный свет, не хочу слышать
гонг. Я жить хочу. Жи-ить! - заорал он. - Я не хочу умирать, а они чтобы все
жили! Я не хочу умирать! - и вдруг, разорвав воротник рубашки, истерически
зарыдал. Слезы текли по грязным небритым щекам, смешиваясь с каплями пота,
оставляя в бороде темные потеки. - За что мне умирать? Я молодой, жи-ить, жиить!
Тряслись руки, лицо, и он катался головой по столу, повторяя визгливым шепотом
одно слово: "Жи-ить! Жи-ить!"
Потом встал, обвел мутными красными глазами комнату. Стены были залиты кровавым
багрянцем заката. "Уходить! Уходить отсюда скорее! Хромого потом по телефону
найду. К старухе надо ехать в Останкино! Туда никто дорожки не знает".
Он надел пиджак, взглянул на часы. Двадцать две минуты восьмого. Потом подумал,
что так нельзя выходить на улицу: в таком виде, с бородой, с разорванной
рубахой, он будет привлекать внимание. Побежал в ванну и, вырывая клочья волос,
торопливо водил электробритвой по лицу. Умылся, пригладил волосы, надел чистую
рубашку. Из шкафа достал чемоданчик, положил в него пачку бумажек, еще пару
рубах, носки. А-а, черт с ними! Некогда. Надо написать пару слов Лизке. Но под
рукой не было карандаша. Ладно, потом позвоню в парикмахерскую... Уже дошел до
двери, вернулся. А что, если она испугается и заявит в милицию, будто он пропал?
Снова начал шарить по карманам, но ручка куда-то запропастилась. Зажег спичку и
обгорелым концом нацарапал на листе бумаги: "Я ушел. Позвоню. Гена".
- Все, теперь все...
Девятнадцать часов тридцать минут
- Здравствуй, Шарапов, - сказал Тихонов. - Вы здесь давно?
- Только что прикатили, - круглолицый, невысокого роста оперативник со
спокойными голубыми глазами, взглянул на часы: - Ехали четырнадцать минут. Ребят
послал посмотреть, нет ли черного хода.
- Нет. Я уже узнавал. Но на шестом этаже есть чердачный переход.
- Ясно. Пошли!
- Пошли, отец.
- Интересно, у него пушка есть?
- Вы имеете в виду огнестрельное оружие, майор Шарапов? В переводе с жаргона?..
- Не язви, сынок, с моей клиентурой и не к тому привыкнешь. Это вам хорошо:
клиент у вас интеллигентный, хоть про литературу с ним во время обыска беседуй.
- Между прочим, клиент, к которому ты идешь с протокольным визитом, проходит по
линии ОБХСС...
- Ведомственные споры - это сейчас не актуально.
- А я не спорю. Просто напоминаю, что вы мне приданы в усиление. И войду туда
первым я. Шарапов покачал головой:
- Не-е. Он в нашем розыске.
- Ну, хватит, - твердо сказал Стас. - Я тебе сказал уже. Все.
Он незаметно пощупал задний карман, в котором лежал пистолет.
- Пошли.
Тихонов подошел к машине, вытер с лица пот ладонью, открыл дверь.
- Идемте, Лиза. И не волнуйтесь. Лизу трясло, хотя влажная духота на улице была
уже нестерпима. Она взяла Тихонова за руку:
- Что будет?
Тихонов хотел улыбнуться, пошутить, но улыбка получилась кривая, и он сказал
грустно:
- Не знаю, Лиза. Это все очень сложно. - Потом подумал и спросил: -У него оружие
есть?
Лиза вспомнила холодный мерцающий блеск "вальтера" и заплакала.
- Он совершил преступление?
- По-видимому, да. И очень тяжкое.
Она заплакала сильнее, и на шее у нее прыгал маленький комочек, и она никак не
могла задушить своих слез, давилась ими. Тихонову казалось, что сердце у нее
прыгает и рвется в горле и она не выдержит этой духоты, горя и напряжения. Он
обнял ее за плечи и вошел с ней в подъезд. Сзади стоял, не глядя на них,
Шарапов, и по его широкоскулому лицу было видно, что настроение у него
отвратное.
- Скажите, Лиза, я вас снова спрашиваю: у него есть оружие?
- Не могу я, не могу! Ведь я его люблю! И это предательство...
- Это не предательство, - сказал Тихонов, - это человеческая честность. Хотя бы
потому, что я могу через минуту получить пулю в живот. И если это случится, то
потом его расстреляют.
Лиза молчала.
Стас отпустил ее и повернулся к товарищам:
- Топаем наверх, Шарапов. Открой только дверь лифта, чтобы кто-нибудь не вызвал
сверху.
Когда они уже были на площадке второго этажа, Лиза свистящим шепотом сказала:
- Стойте. Стойте, Тихонов!
Стас перегнулся через перила, холодно спросил:
- Что?
- У него пистолет есть. "Вальтер". И он, наверное, с ним никогда не расстается.
Я видела его... Тихонов обернулся к Шарапову.
- Во-о, дела-то! А, отец?
Лиза бежала за ними по лестнице.
- Подождите! Я пойду с вами. Я сама открою дверь. Я не хочу, я не хочу, чтобы
его расстреливали... Я его дождусь...
- Не ходите с нами, - остановил ее Тихонов. - Стойте здесь, Дайте мне ключ.
Оставайтесь на месте, вы можете все испортить. Сейчас подойдут наши: товарищи,
вы обождите нас вместе с ними... - Потом спросил: - У вас цепочка на двери есть?
- Нет.
Они поднялись еще на один этаж. Постояли.
- Что это ты так тяжело дышишь? - спросил, усмехаясь, Шарапов.
- Жара. А ты?
- А мне страшновато, - просто ответил Шарапов и негромко засмеялся.
- Шарапов, ты ли это говоришь, старый сыщик?
- Он, между прочим, приготовил нам для встречи вовсе не шампанское. Эта штука не
только хлопает, она и бьет неплохо...
- Ну, а?..
- Вот тебе и "ну"! Не боятся пуль только те, кто под пулями не бывал. Да чего
тебе рассказывать, ты ведь сам штопаный?!
- Поди-ка, чего шепну на ухо, - Тихонов подтянул его за рукав и сказал
отчетливо: - Знаешь, Володя, мне тоже малость того... не по себе. Ну, не то что я
его боюсь! Не его! Очень жить еще охота!
В
...Закладка в соц.сетях
