Жанр: Детектив
Умножающий печали. Райский сад дьявола.
...ash; У него руки из жопы растут, зато обе левые...
— Ну, это ты не прав, босс, — сказал, глядя в землю Костин, и Лембит
поддержал его:
— Десант сделал все как надо, я был с ним до последнего момента.
Ах, насколько было бы сейчас легче на душе, если бы этот грубый ляп
допустил не он, а кто-то из его подхватчиков! Разорался, наказал, отлучил! И
стало бы гораздо легче. А так хоть самого себя за задницу кусай — не поможет!
И все, естественно, сходится одномоментно. Монька пошел на сходку,
посадили Десанта — вся надежда, что он тертый калач и будет помалкивать. С ним
не будет осложнений, успокаивал себя Джангир. Главное сейчас, чтобы Монька
хорошо провел сходку. Вот это важно! Когда они расставались сегодня, Джангир
попросил:
— Ты так и скажи им, что до нас мудрые люди в Коране записали:
Вору
отсекайте руки, как устрашение от Аллаха
— сура пятая, айят сорок второй! Ты
им напомни, — повторил Джангир.
— Петь, ты совсем того? — покрутил Монька пальцем у виска и захохотал. —
Главное, что айят сорок второй! Смотри, если ты ошибся, не простят они твоей
мусульманской неграмотности... — и пошел к выходу.
Джангиров догнал его у дверей и спросил тревожно:
— Монька, скажи, пожалуйста, а если все получится как надо и сходка примет
решение, не может что-нибудь измениться? Ну, могут они отменить решение?
Монька снисходительно кинул:
— Тот, кто приговорен сходняком, не может быть никем прощен или помилован.
Умрет он. Это наказание у нас — как кара Господня... А теперь сиди, жди его.
Джангир велел Швецу поднять на ноги всех заблатованных милицейских
начальников.
— Давай ищи, ищи, ищи! Разыщи всех своих трехгрошовых оперов, пусть
крутятся-вертятся! Надо Десанта достать с кичи! Ни в коем случае нельзя его там
оставлять...
Швец умчался по своим делам, и для Джангира потянулись бесконечно долгие
часы ожидания. Только около полуночи заявился Монька, сильно навеселе.
— Ну что? — посунулся к нему Джангир. Монька пожал плечами:
— Если ты вор, живи по понятиям... А если барыга, плати как все...
— Что это значит? — не понял Джангир.
Монька уселся в кресло, положил ноги на столик и велел Джангиру:
— Гони коньяк! — и перебросил ему через стол сложенный вчетверо лист
бумаги.
Джангир жадно впился в листок:
— Это что?
— Это, Джангир дорогой, называется
прогон
! Или
малява
, по-вашему —
директивное письмо-указание.
На листе бумаги было выведено старательными буквами:
Приветствуем всех честных арестантов!
Привет бродягам и мужикам!
Здоровья и удачи вам!
Жизнь ворам!
Час добрый!
Ставим вас в курс за жизнь Нарика Нугзарова по кличке Псих, за кого ворами
вынесено решение как за гада. Сегодня в Москве, по осени 1995 года, октября 12,
большая сходка воров относительно Нарика вынесла однозначное решение, что Псих
— блядина. А посему каждый уважающий себя человек при встрече с ним должен
поступить в соответствии с вынесенным решением. Нарик, рядясь под вора и
получив венец, грубо скрысятничал у товарищей больше полмиллиона долларов, о
чем сходка воров имеет твердые документы. Поэтому мы постановляем и сообщаем
вам, что он решением нашим должен быть наказан битьем по ушам, после чего с
него будет спрошено как с гадины и негодяя. Эта ксива подписана семью ворами в
законе.
Мы подписали:
Саша Циркуль.
Монька Веселый.
Бичо Стреляный.
Вальтер.
Тенгиз Комуняя.
Рожден Старый.
Гия Сухумский.
Исполнить надлежит всем, кто соблюдает наш закон.
— Как тебе это удалось? — положил на стол бумагу Джан-гир, посмотрел
исподлобья на улыбающегося Моньку.
— Этот листок стоил один миллион долларов, который ты должен будешь внести
в общак. Джангир вздохнул:
— Хорошо. Я готов к этому.
— Миллион не деньги, за день на руках соберем. Но не в этом дело. Все не
так просто. Полмиллиона ты внесешь наликом, а полмиллиона — чуть погодя. Они
требуют, чтобы ты совершил блатной поступок и принес украденное с рывка...
— Вот идиоты! — сказал со злобой Джангир. — Ты не мог это отметелить?
— Нет, — покачал головой Монька. — У них свои расчеты...
Джангир снова взял в руки лист, почитал, потом спросил:
— А что, они компьютер купить не могут? Почему от руки надо писать?
Монька усмехнулся:
— Я допускаю, что они все вместе могли бы себе насобирать на компьютер.
Циркуль один контролирует сто восемьдесят — двести миллионов долларов. Но
порядок есть порядок, письмо на общак пишется от руки. От сердца.
Джангир взял со стойки бара хрустальный графин с золотистым коньяком,
разлил по бокалам, спросил приятеля:
— Слушай, а почему половина воров в законе грузины?
Монька тяжело вздохнул:.
— Сейчас две трети воров поднялись из лаврушников...
Джангиров усмехнулся:
— Такое впечатление, что князь Багратион тоже был из
пиковой масти
...
Чокнулись, пригубили, Монька удовлетворенно почмокал губами:
— Хороший коньячок, нежный.
Приободрившийся и пришедший в себя Джангир, конечно, не упустил случая:
— Не хороший, а замечательный! Этому коньяку около ста лет.
Монька встал:
— Ладно, рассказывай это кому-нибудь еще. Коньяк живет в бочке лет
семьдесят — семьдесят пять... Как люди. Потом
деревенеет
и умирает. А мне
пора, пока я совсем не одеревенел... Спать надо...
Каждый третий вор в законе, на которого имеется досье в МВД России,
является выходцем из Грузии
, — передает РИА
Новости
со ссылкой на источники
в правоохранительных органах.
Представители МВД отмечают, что Грузия фактически не предпринимает никаких
действий по поиску и задержанию своих граждан, совершивших преступления на
территории России.
В связи с этим министерство намерено поставить вопрос о закрытии
российских границ для грузинских граждан и введении жесткого визового режима в
отношении этой республики.
По данным МВД, наплыв грузинских уголовных авторитетов в ряд городов
России, и в первую очередь в Москву, произошел в начале 90-х годов, когда в
Грузии начались активные аресты лидеров преступного мира.
С тех пор так называемая грузинская преступная группировка неуклонно
усиливалась. Сейчас ее главари поддерживают активные связи с правительственными
чиновниками Грузии, включая правоохранительные органы республики, а также с
грузинскими общинами в США, Германии, Голландии, Бельгии и Израиле.
Бандиты облагают
комиссионными
компании по торговле автомобилями,
коммерческие банки, рестораны, захватывают заложников, занимаются грабежом и
мошенничеством.
Самыми
колоритными
фигурами грузинского преступного сообщества в МВД
называют арестованного за хранение наркотиков 43-летнего вора в законе
Шарикадзе, известного под кличкой Омар Тбилисский, а также 42-летнего
автомобильного короля
Мамаладзе, который был недавно убит в одной из
криминальных разборок.
61. МОСКВА. ОРДЫНЦЕВ. РАСЧЕТ
Из-за стеклянной закрашенной белилами двери я слышал ровный баритон
хирурга. Мой друг Фима Удовский, видимо, диктовал ассистенту протокол — отчет
об операции, и спокойствие его голоса удивительно не соответствовало тому, что
он говорил:
— ...Проникающее ранение, нанесенное холодным оружием, с повреждением
плечевой сумки, переломом верхних ребер, разрушением ключичной кости, разрывом
связок и нервов правой стороны плечевого пояса... Из раны извлечен десантный
нож двухсторонней заточки с кровостоком, обушком и ограничением по рукояти...
Врачи
скорой помощи
, приехавшие в гостиницу, не стали вытаскивать нож из
раны и везли Мамочку в больницу с торчащим из груди мессером. Они объяснили
мне, что боятся извлекать нож — не исключено, что он сразу же умрет от острой
кровопотери.
Слава Богу, не умер, довезли. По дороге в клинику я разыскал Фиму по
телефону, так что бандита и убийцу Арчила Мамия ждала хирургическая бригада,
анестезиолог и реаниматолог, — как самого что ни на есть драгоценного пациента,
героя, доставленного с поля битвы.
Фима не пустил нас дальше порога операционного блока, и мы с Любчиком в
этом предбаннике вечности томились третий час, прислушиваясь к голосам из-за
двери.
— ...Ранением, угрожающим жизни, является проникающий удар в брюшную
полость. Раневое отверстие диаметром около трех миллиметров находится на три
сантиметра ниже и четыре сантиметра левее пупка. Травма причинена острым
длинным деревянным предметом, напоминающим стилет — спицу с обломанной ручкой.
Извлеченная из раны спица длиной 23 сантиметра из твердой породы дерева — дуба
или бука — причинила повреждения: сквозное ранение мочевого пузыря, части
тонкого кишечника и задела двенадцатиперстную кишку
с,обильным внутренним кровотечением...
Мы недоуменно переглянулись с Любчиком - никаких таких ранений на теле
Мамочки мы не видели.
Голоса за стеклянной дверью смолкли, раздался чей-то резкий громкий смех,
и снова успокаивающий голос доктора Удовского:
— Великий хирург Вегенер говорил, что если кровь на полу не твоя,
успокойся и продолжай делать операцию...
Монотонность происходящего усыпляла. Обычная больничная рутина, нарушаемая
только торчащим у дверей милиционером в форме. И беспрерывно снующий туда и
обратно персонал в зеленых выцветших от постоянного кипячения хирургических
формах, из-за которых они были похожи не на врачей, а на усталых штукатуров.
Любчик, явно нервничая, сказал:
— Боюсь, что эта скотина умрет, и мы не успеем с ним поговорить...
Я пожал плечами:
— Капитан Любчик! Меньше цинизма...
Может быть, я задремал, но в какой-то момент снова открыл глаза и увидел,
что, загораживая весь дверной проем, появился в белом фартуке, похожем на
поварской, Фима Удовский. На необъятном животе следы крови расходились темными
пятнами и разводами. Фима был похож на громадный кухонный холодильник
Шарп
.
Мы с Любчиком одновременно вскочили ему навстречу и дуэтом, как спевшиеся
эстрадники, завопили:
— Как он?
Фима стянул с себя латексные перчатки, кинул в лоток и сообщил
индифферентно:
— Бог весть. Шансов немного. Скорее всего в течение суток он должен
умереть от острого перитонита. Конечно, тот здоровенный обормот, что лежит в
соседней операционной, добил его этой спицей. — Фима вздохнул и добавил: — У
него чистейшая сквозная пулевая рана в бедро... Кость не задета... Можете
вечером его забирать и перевозить в тюремную больницу. А то здесь милиции
многовато... Кстати, вы поищите на месте нападения в гостинице, там должна быть
рукоятка от этой спицы...
Мне уже доводилось видеть это бесшумное орудие тренированных убийц,
которые наносят в низ живота удар снизу вверх, по существу, не оставляя снаружи
следов — из раны почти нет кровотечения, подпиленную рукоятку отламывают и
уносят с места происшествия. Обычно хирурги не сразу замечают смертоносный удар
деревянной спицей — суматоха приемных покоев, рентген не фиксирует, раненый,
как правило, уже без сознания. В поле зрения хирургов она возникает через
несколько часов, а иногда и через пару суток, завершая безукоризненно свое
дело.
— Нам надо с ним поговорить... — сказал я. Фима пожал плечами:
— Вообще-то с такой просьбой я бы должен был шугануть вас обоих... Но он
уже очнулся и сам почему-то хочет поговорить с вами...
Мы удивленно переглянулись с Любчиком, который взвился под потолок:
— Доктор! Ефим Евгеньевич! Да не тяните тогда резину! Он ведь может
кончиться в любой момент! Или передумает этот гад ползучий...
Фима вывел нас в коридор, проводил в послеоперационную палату, строго
предупредил:
Даю вам десять минут!
— И ушел.
Мамочка усох, скукожился, глаза провалились, проявился неожиданно большой
горбатый нос, и багровость страшного рубца через все лицо померкла, и даже
крысячьи острые ушки, прижатые к голове марлей, стали незаметны. Удивительно —
он вдруг стал похож на Сталина.
Мамочка приподнял веки, смотрел некоторое время на меня, потом с усилием
сказал:
— Явились, черти, за мной? — Помолчал и спросил: — Это, наверное, ты мне
все устроил?
Любчик примирительно-философски заметил:
— А какая тебе разница? Все равно ты должен был так кончить. Знаешь, ведь
наказывает сатана, а карает Бог...
У Мамочки скривился в насмешке угол разорванного рта:
— Да ладно тебе! Жалко, не было у меня с собой
волыны
. Вы запомните мои
показания, вам это потом понадобится... Хочу, чтобы он тут потом валялся, как
я... Это — Десант, джангировский бык. С ним еще был белобрысый... Не знаю, как
его зовут... Вы уж достаньте Джангира, его это дела...
— Я могу это передать Нарику, - предложил я -Если ты скажешь, где он...
Умирающий Мамочка лашел в себе силы, засмеяться:
— Вы что думаете, что я скурвился и сдам братана? Хер вам! Хочу вашими же
руками вмастырить этим нелюдям... Достаньте их покрепче...
— Скажи, а где Бастанян? — спросил я.
Мамочка молчал, то ли отключился, то ли обдумывал мой вопрос, то ли решал,
стоит ли говорить.
Любчик, тихо сидевший у стены, встал со стула, подошел к капельнице, из
которой бежала струйка жидкости, еще дающая Мамочке жизнь, — его существование
висело на этом тонком прозрачном пластмассовом проводке. Любчик сухо щелкнул
пальцами — большим и средним, будто воздух с треском щипнул. Мамочка открыл
глаза и осмысленно посмотрел на него. Любчик снял с подвеса капельницы
стеклянный стакан с кордиамином и задумчиво стал крутить его в руках. В зрачках
у Мамочки плеснулся ужас — если опер пережмет шланг, этот сладкий спасительный
ток жизни замрет. И придет смерть.
А Мамочка не хотел умирать. Он надеялся отбиться и от нас, и от смерти, он
еще собирался с нами рассчитаться и отомстить. Ему убитого Валерки Ларионова
было мало.
Любчик опустил капсулу с лекарством до пола и показал ему, как легко
сгибается прозрачно-белесый шланг. И тихо, почти шепотом спросил:
— Где Бастанян?
Мамочка быстро хрипло забормотал:
— Бастаняна нет... Убили... Третьего дня... Нарик поклялся, что армяшка не
переживет брата ни на один день...
— Куда дели труп? — спросил я. Мамочка захрипел громче:
— Куда труп дели?.. Сожгли!.. Нету его... Прах, дым... re Он обессиленно
замолчал. Любчик повесил стакан на стойку капельницы.
— Зачем вам нужен был Бастанян? — спросил я.
Посииневшими губами Мамочка прошептал:
— За ним большие деньги... Мы давно еще переправляли ему зубы...
— Какие зубы?
Долгая пауза, иссякающий вздох, Мамочка шепнул:
— У Джангира есть черт .и Приносит зубы убитых... Золотые... Где берет —
не знаю...
На экране монитора забилась, заплясала огненная точка еердечного пульса.
Потом вдруг остановилась, снова двинулась, она стала замедлять ход, описывая
плавные нисходящие синусоиды, что-то там пикнуло, и кривая выпрямилась в ровную
линию. Загудел тягучий назойливый зуммер, в палату вбежала сестра, схватила
Мамочку за кисть руки — искала пульс. Быстро повернулась к нам: — Уходите!.. Он
умер...
62. ТУЛЬСКАЯ ОБЛАСТЬ. ПРОКАЖЕННЫЕ
Вонг позвонил и сообщил своим невыносимо вежливым голосом:
— Товарищ генерал, человека, о котором вы говорили, я нашел...
— Где он? — импульсивно вскинулся Джангир. Вонг молчал одно мгновение,
потом так же вежливо, почти ласково сказал:
— Я не могу говорить об этом по телефону... При случае я вам об этом
сообщу... Я жду указаний — приступать мне к выполнению основного задания? Или
подождать? Здесь он сидит крепко — можно не торопиться...
Джангир глубоко, радостно вздохнул и ощутил необыкновенную легкость,
освобожденность от тех бесчисленных забот и сложных обязательств, которые он
должен был все время учитывать, помнить, оценивать, принимать в расчет,
завязывать на них свои решения и поступки. Всё!
— Можешь исполнять его... Больше он никому не нужен!
— Я сделаю, генерал, как вы сказали. О результатах сообщу, — пообещал Вонг
и отключил телефон.
Вонг говорил из кабины джипа
эксплорер
, одновременно рассматривая в
бинокль серый одноэтажный дом, стоящий на краю большого поселка, у самой опушки
леса. И сама опушка, и серый дом, и машина, в которой сидел со своими бойцами
Вонг, и тускло освещенные корпуса клиники чуть поодаль — все было обнесено
трехметровым забором с .кружевными
оборочками
колючки поверху. Все
пространство внутри забора было вполне легальным учреждением, о существовании
которого было не известно никому, кроме попавших за забор, — отсюда выхода не
было. Вроде бы нормальная клиникачггационар, инфекционная больница номер
восемь, подчиненная непосредственно Министерству здравоохранения. Пациенты в
ней были не совсем обычные — прокаженные.
Лет двадцать назад в связи с ростом числа больных проказой здесь, на
полдороге между Москвой и Тулой, разместили лепрозорий в глухом лесистом месте.
Эта больница превратилась в фантом — без адреса, без памяти, вне времени.
Пациенты попадали сюда без срока — до смерти, с врачей отбирали подписку о
неразглашении. Чего?
А когда сумасшедшая советская секретность наложилась на хаос и бескормицу
демократической жизни в свободной России, про лепрозорий будто забыли.
Вонг, битый волк, не мог не оценить исключительного хитроумия Нарика,
нашедшего себе такое замечательное логово. Вонг проказы совершенно не боялся,
потому что в его родных местах прокаженных вообще не изолируют — под стражей
они свободно доживают свой век среди людей в деревнях и в буддийских
монастырях. Его смешили строгость охраны и чрезвычайная секретность лепрозория,
порожденные постыдным суеверным страхом перед опасностью этой жутковатой
болезни.
Новый демократический режим в России победил предрассудки, суеверия и
нелепые страхи, прекратив финансирование больницы. Оказывается, без питания,
лекарств и зарплаты таинственность этого учреждения быстро рассеялась.
Разбежалась охрана, разбрелся кто куда медперсонал. Остались только больные —
желтые изможденные люди со скрюченными пальцами, отгнившими суставами, с
львиными печатями
на лбу. Получив наконец свободу, тоже никуда не пошли — им
и идти-то некуда было. Решили умирать здесь.
Всегда пьяный главврач, которого Нарик обеспечил деньгами, выпивкой и
продуктами из Москвы, охотно уступил ему корпус. Когда-то это место для банды
Нарика разыскал Мамочка. Его привезла сюда развеселая гулящая медсестра,
работающая здесь и вступившая с Мамочкой в разовый боевой секс-контакт. Мамочка
не больно-то сильно испугался, что трахается с бабой в лепрозории, — огляделся,
подрасспросил ее, подумал и через день приволок сюда Нарика. Нарик за тысячу
долларов снял на год пустующий больничный корпус, там произвели ремонт и
привезли мебель, и они получили многократной секретности и укрытости базу.
А сейчас Мамочки, первооткрывателя, Колумба лепрозорийного покоя, уже не
было. Эту печальную новость привез водитель-охранник Автандил по кличке Авто.
И Нарик горевал, бушевал и безумствовал. Сколько раз он ширнулся, Нарик и
сам не помнил. Перед ним на мраморном столике лежал шприц —
баян
и щепотками
насыпан белоснежный чистейший
герыч
— героин-99, лучший, который Авто смог
достать в Москве. Предполагалось, что в каждой щепотке обычный дозняк — два
миллиграмма. Да кто их мерил! Авто пытался угомонить хозяина, опасаясь, что
Нарик откинет хвост от передоза. Но закаленный многолетним ширевом организм
Нарика надсадно тянул, как перегретый двигатель. Вместе с ним справляли тризну
по Мамочке еще пара подхватчиков и какие-то шлюхи.
— Давай еще! — орал Нарик.
И Авто насыпал героин в стальную ложку, наливал туда немного воды и на
зажигалке раскалял раствор до кипения. Тогда он затягивал резиновым шнуром руку
Нарику, и Нарик сам брал шприц — не доверял никому — и безошибочно вводил его в
колодец
— толстое, опухшее по краям красное отверстие, постоянно открытый
доступ в вену. Нарик, весь удолбанный, засморканный, плачущий, воющий и
бушующий, сейчас был мало похож на прежнего красавчика бандита, наводившего
ужас на всех.
Он смотрел, как игла входит в вену, подтягивал шток шприца, пока в
стеклянном цилиндре не появлялось несколько капель крови — верный знак, что
игла в вене и
колодец
он прошел нормально. Он смотрел на кровь и удивленно
говорил:
— Моя кровь! Моя кровь! — Он повторял беспрерывно: — Моя кровь! Из меня
выпустили всю кровь! Мой брат Ахат, мой друг Мамочка! Все погибли! Я отомщу! Я
их зубами буду рвать! Я буду жрать сырым их сердце...
Вонг спокойно, терпеливо, неподвижно, будто во сне, ждал. И бойцы его не
шевелились. Шли часы. Он дожидался ночи, когда все в доме загрузятся до ноздрей
и отпадут.
Окно в большой комнате было забрано почти доверху решеткой, оставался
только узкий лючок для открытой форточки. Гардины были задернуты, и Вонг мог
видеть только вялые
движения теней. Но зато он прекрасно слышал все, что там происходило, —
ствол направленного микрофона
снимал
все шумы из дома.
Презрительно кривя губу, Вонг на слух фиксировал динамику состояния Нарика
— приход, тяга, полет, отпад. Кто-то из собутыльников Нарика взял на гитаре
аккорд, негромко запел:
Вор вора на юру познаша
И домой братка позваша.
Налил ханки, дал закуски,
Жаркой шмарой угостил.
Утром обнял,
Дал подводку,
В нужный адрес проводил.
Объяснил про все запоры
И запасные ходы,
Пожелал ему удачи—
И в ментовку заложил.
Он пел горестно, со слезой. Кто-то уже храпел, подвизгивали шлюхи, Нарик
зло и страстно мычал. Потом шумы стали стихать. Пригас свет в доме, только одно
окно в гостиной еще светилось.
Вонг сказал сидевшему рядом с ним крошечному юркому вьетнамцу, похожему на
недокормленного мальчишку:
— Давай!
Вьет выскочил из машины, дверца не хлопнула, а еле слышно чавкнула.
Темнота на миг проглотила его, но через минуту он уже беззвучно подтягивался на
оконной решетке, ухватился за раму и через форточку стал ввинчиваться в окно.
Он проникал в отверстие как змея — гибкими, плавными круговыми рывками. Потом
он исчез в доме, и тогда Вонг сказал:
— Начинайте...
Сидевшая на заднем сиденье тройка подхватчиков десан-тировалась из джипа в
темноту. Их силуэты на фоне стены были еле различимы. Через минуту изнутри
щелкнул замок, и дверь чуть-чуть растворилась, тени скользнули в дом. Маленький
вьетнамец мигнул фонариком, и тогда вылез из машины Вонг, пошел замыкающим.
В тускло освещенной гостиной валялся на тахте в наркотическом отпаде
Нарик. На ковре лежала голая девка, остатки еды и выпивки громоздились на
столе. Авто, сидя, дремал в кресле в изголодье Нарика, верно тело охранял. Но
привстать не успел — в ухо воткнули ствол автомата
узи
, и карлик вьетнамец
прижал палец к губам:
— Тихо...
Вонг подошел к бесчувственному Нарику, ухватив за длинные волосы,
приподнял голову. Нарик открыл мутные, затянутые пеленой безумия глаза,
равнодушно глядя в лицо своему
раскосому ангелу смерти.
Вонг медленно вытянул из черных кожаных ножен узкий, чуть загнутый на
конце
кинжал милосердия
и воткнул Нарику в шею, под сонную артерию. Булькнул,
вырвавшись наружу, алый ручеек, Нарик закрыл глаза, будто уснул, наверное,
тяга
еще продолжалась, из сумерек
торчания
он уплыл в темноту навсегда.
Вонг сказал маленькому вьету:
— Телохранителя тихо кончайте, и быстро уводи людей... Я иду следом... Мне
надо на минуту задержаться...
63. НЬЮ-ЙОРК. СТИВЕН ПОЛК. ПРЕДАТЕЛЬСТВО
Впервые за нынешнюю осень пришел дождь. С Атлантики поперли тяжелые серые,
как тюремные матрасы, облака, и задул мокрый едкий ветерок, пронизывающий до
костей. И сразу же нарядные, всегда празднично яркие улочки Гри-нич-Вилиджа
поблекли, прохожие поредели и потускнели, и — единственная радость — появились
у тротуаров места для парковки.
Полк оставил машину на улице Мак-Дугалл и направился пешком знакомым
маршрутом — в галерею Бастаняна.
С утра ему позвонил из Москвы русский полицейский Ордынцев.
— Вам хорошо, американцам, — плохие новости вы узнаете на восемь часов
позже нас, — сказал он. — У нас здесь день уже кончается...
— Плохие новости с утра заменяют гимнастику — хорошо взбадривают, а
двигаться не надо, — ответил Полк. — А что за новости?
— Я располагаю информацией, что Бастанян убит.
— Вы нашли тело?
— Нет, я думаю, что тело мы и не найдем. Убийцы, мне кажется, сожгли
его... — сказал спокойно Ордынцев, будто сообщил о вязанке дров для камина,
которые с осени продаются на каждом углу в Нью-Йорке.
— Вы представляете себе, зачем они его убили? Каковы мотивы?
— Я думаю, что сначала была чистая корысть. Они хотели наладить
...Закладка в соц.сетях
